О, скрипки, скрипки, мосты между мирами!
Перерыв накатил так быстро, что Богдан, расслабленный божественными звуками, не успел к нему морально подготовиться.
Музыка была великолепна. Странными мирами веяло от нее, странными, иными — миром чужой, но бесспорной красоты, миром утопающих в кипарисах и пиниях мраморных дворцов над теплым сверкающим морем; миром изысканных, ироничных людей в напудренных париках; миром бесчисленных чванливых королей и президентов, кишмя кишащих на территории, на которую и треть Александрийского улуса не удалось бы втиснуть; миром гениальных изобретателей, измышляющих прибор за прибором, машину за машиной, сами не ведая зачем, из детского любопытства; миром людей, всю жизнь только и знающих, что всяк на свой лад, кто мускулами или деньгами, кто мозгами или бюстом кричать: я, я, я! Миром так называемой моногамной, по-ватикански священной семьи — и озлобленных, алчных, ревнивых любовниц, которых надо таить, и держать поодаль, и тут же нелепо подманивать и улещивать, и врать, врать; и так называемых незаконных детей…
О, скрипки, скрипки, мосты между мирами!
Перерыв накатил так быстро, что Богдан, расслабленный божественными звуками, не успел к нему морально подготовиться. И когда восхищенные слушатели, сдержанно гомоня, начали вставать, когда заполнился проход между креслами, он только втянул голову в плечи и отвернулся.
— Ты не хочешь в буфет, любимый? — со значением спросила Фирузе.
— Нет, — буркнул Богдан.
— А я прогуляюсь, — сказала она и грузно воздвиглась из кресла. Подождала, что-то якобы отыскивая в сумочке. И втиснулась в битком забитый проход как раз тогда, когда медлительный, черепашьим шагом ползущий на выход поток людей пронес европейскую девушку мимо них.
— О, простите! — сказала Фирузе, словно бы на миг потеряв равновесие и довольно сильно толкнув девушку в тесноте толпы. Та обернулась, запнулась на миг, оглядывая Фирузе, и виновато улыбнулась.
— Что вы! — с едва ощутимым акцентом проговорила она.
И голосок миленький, подумала Фирузе.
— Это я виновата… Вам нужно быть осторожнее, в вашем положении…
— Да, муж отговаривал меня идти на кончерто, — затараторила Фирузе. С Богданом она никогда не бывала столь словоохотливой. — Уже совсем недолго носить осталось, он волнуется. Мужчины в это время ужасно смешные… Но очень, очень милые. У вас нет еще детей? Нет? Я так и думала. Хотел меня не пустить. Но я его уговорила. Я так люблю европейскую музыку! И этот очаровательный дирижер! — стремясь к великой цели, она даже вспомнила это нелепое слово, причем безо всяких усилий. — Он совсем как гость страны.
— Только по виду. Ваши музыканты иначе играют, — задумчиво сказала девушка.
Поток тем временем уже принес их в буфет, и бывшая почти на полголовы выше Фирузе тактичная и заботливая варварка раньше ее успела оценить ситуацию у прилавка, должным образом сманеврировать — и мигом оказалась там, куда все так стремились. Умеют они это, подумала Фирузе. Шустрые такие… Решительные. Но не бездумно решительные. Осмысленно решительные, вот в чем дело. А мы либо колеблемся месяцами, либо кидаемся очертя голову наобум — мол, будь что будет.
— Что вам взять? — спросила девушка.
— Просто стакан кумыса, если вам нетрудно, — с готовностью ответила Фирузе.
— Конечно, нетрудно, — обаятельно улыбнулась девушка. — А вы не ждите тут, в тесноте и толкотне, мало ли… вон у окна свободно. Я к вам подойду.
— Спасибо, душенька, — искренне ответила Фирузе.
Уже через минуту со стаканом кумыса и маленьким бокалом мартини со льдом для себя обаятельная гокэ, ловко лавируя в массе людей, подошла к ждущей ее Фирузе.
— Пожалуйста.
— Спасибо. Вы так любезны… девушка…
— Меня зовут Жанна.
— Фирузе.
— Очень приятно, Фирузе.
— Вы сказали, у нас иначе играют. Но это же ваша музыка.
— Да, конечно. В том-то и странность. Все как бы то же самое, инструменты, ноты — а иначе. Про другого Бога.
Ну, Богдану будет о чем с ней поговорить, обрадованно поняла Фирузе.
— Вивальди, когда писал, молился, может, Мадонне, а у вас это играют — Богородице. Я не могу формулировать…
— Что сделать?
— О, простите. Объяснить… подобрать правильные слова. Но мне обязательно придется это делать. Я ведь затем сюда и приехала.
— Зачем затем?
Жанна сделала маленький глоток. Фирузе — большой.
— Я закончила Сорбонский университет по специальности ордославистика… Ох! Опять простите. Университет… По-вашему это будет… всеобуч, наверно, так можно сказать.
— Великое училище, я знаю, — кивнула Фирузе. — Дасюэ.
— Точно! — засмеялась Жанна. — Вылетело из головы. Так трудно адап… приспособиться! Одно дело — академическое знание языка, и совсем другое — погрузиться в языковую среду иной страны, иной культуры… Я всего неделю, как приехала в Цветущую Ордусь [16] . Но надо именно так — резко, с головой. Все увидеть, все почувствовать!
Она взволнованно сделала три больших глотка. Фирузе — выжидательно сделала три маленьких.
Щеки девушки порозовели.
— Я без ума от вашей культуры, — заявила она. — Так все странно и аттракционно… то есть — привлекательно. Я здесь на практике. Буду писать диссертацию.
— Надолго к нам? — цепко спросила Фирузе.
Жанна сделала неопределенно-размашистый жест бокалом.
— Месяца на три, никак не меньше.
— Ага, — сказала Фирузе и отставила стакан. — Хотите, я вас познакомлю с мужем?
Ничего не выйдет у нее, изнывал в одиночестве Богдан. Ничего не получится. И вдруг подумал: а если получится?
Его бросило в странную дрожь.
— Милый, познакомься, — раздался сзади голос супруги. Богдан вскочил, поворачиваясь к проходу. Едва слышно переговариваясь, там уже шли, неторопливо возвращаясь к своим местам, ценители европейской музыки. Фирузе улыбалась ласково, а девушка, которая, как Богдан это отчетливо понял теперь, ни с того ни с сего ему отчаянно понравилась, — чуть выжидательно, чуть застенчиво, и очень приветливо и открыто. — Это Жанна. Она изучает нашу страну, закончила Сорбоннское великое училище, это во Франции, я помню. Приехала сюда на практику и хочет все узнать и почувствовать. Жанночка, это мой ненаглядный муж, Богдан Рухович.
— Можно просто Богдан, — выдавил Богдан.
— Он ученый человек, имеет степень минфы.
— Лё шинуаз? — растерянно спросила Жанна.
— А? — осекшись, спросила Фирузе.
— Шынуаз, шынуаз… — подтвердил Богдан.
— Минфа, — пояснила Фирузе, — это «проникший в законы [17] » . Он действительно очень знающий законник, прямой, честный и справедливый.
Он действительно очень знающий законник, прямой, честный и справедливый.
— Фирузе! — сморщился Богдан.
— Но это же правда, любимый, — простодушно хлопнула ресницами Фирузе. — Тебя так ценят в Возвышенном Управлении этического надзора, я знаю.
— В это легко поверить, — сказала Жанна и протянула Богдану руку. — Очень приятно с вами познакомиться, Богдан.
— И мне, — застенчиво сказал Богдан. И как-то отдельно добавил: — Жанна…
У нее была приятная ладонь. Сильная и нежная. Девичья. Богдан покраснел.
Фирузе внимательно наблюдала за его лицом.
— Вы заняли место на стоянке сразу после меня, — тепло сказала Жанна. — Я вас заметила. Поэтому действительно верю каждому слову вашей супруги. Вы так вели машину, будто… будто вокруг одни дети, а вы один их бережете и за них отвечаете, — она запнулась. — Хотя сами — больше кого бы то ни было похожи на дитя.
