Джанибек Гречкович, по вероисповеданию убежденный католик, с юности женат был на Зирке Мнишек, также ревностной католичке, прославленной звезде Ялтинской синематографической студии. Указанная Зирка была широко популярна среди любителей синемы во всем мире; она сделала блестящую карьеру — начав с Ялты, Мнишек последовательно покорила ряд прочих студий и подмостков, блистая редкой красотой и обширными дарованиями, и очень скоро получила приглашение из заморского Голливуда, известной фабрики грез, куда и отправилась.
Указанная Зирка отличалась, однако, крайне скверным и взбалмошным характером.
Здесь в тело файла была неизвестно кем сделана выделенная желтым цветом врезка, гласившая: «Удивительно мерзкий характер. Сволочной такой. Стерва она».
Жители разных городов Ордуси неоднократно становились невольными свидетелями ее несообразного поведения и даже нескольких сцен ревности, каковые звезда экрана, не стесняясь присутствием зрителей («Наоборот — вдохновляясь!» — думал Баг, перечитывая вместе с напарником собранные за последние сорок минут данные), устраивала своему супругу, Джанибеку Непроливайко.
— А ты знаешь, я с этим сталкивался, припоминаю… — задумчиво проговорил Богдан. — Я тогда только-только начинал… Мы даже разбирали один такой случай: Мнишек расцарапала в кровь лицо официантке в харчевне, когда та подошла к ее мужу попросить автограф.
— И чем дело кончилось? — заинтересованно спросил Баг.
— Пятью малыми прутняками.
Часто супруги оказывались порознь, и именно так произошло двенадцать лет назад: покуда Зирка вовсю снималась в Голливуде, Непроливайко прибыл в Александрию. К этому периоду его жизни и относится запись о приходе в главную управу с целью навести справки о формальностях, связанных с переменой конфессии.
— То есть он хотел выйти из католичества, — сказал Баг.
— Именно! — подхватил Богдан. — У них все так строго и нелепо обстоит с браком: вера не позволяет многоженства, что противоречит человеческой природе и расточает понапрасну энергию супругов, изводимую в ненужной ревности.
Баг с интересом посмотрел на Богдана. Богдан слегка покраснел.
— От такой супруги и ангел загуляет, — осторожно произнес Баг.
— Может, он не гулял. Может, он честно вторую жену взять хотел, — еще пуще краснея, предположил Богдан. — Гулять-то и католику не возбраняется…
Баг внимательно на него посмотрел. Богдан отвел взгляд.
Но некий доброжелатель донес о маневрах Джанибека Зирке, каковая тут же покинула Голливуд и прилетела в Александрию с целью образумить потерявшего голову супруга. Опять врезка: «Образумление Зирка производила совершенно отвратительно: с криками, демонстративными попытками выпрыгнуть из окна и взрезать себе вены». Джанибек сдался, покаялся и вскоре супруги покинули Александрию.
— Ну и? — спросил Богдан.
— А вот, — Баг открыл следующий файл.
Это была запись из базы данных местной управы Балык-йокского района Александрии — свидетельства о рождении пятерых детей в 15 день седьмого месяца. Одиннадцатилетней давности. Богдан вгляделся.
Девочка, Джуна, мать — Йошка Турдым, отец — Гордей Барух; девочка, Светлана, мать — Снежана Сорокина, отец — Ян Жемайтис; мальчик, Авессалом, мать — Патрикея Свирец, отец — Ердухай Болоян; мальчик, Антоний, мать — Бибигуль Хаимская, отец — неизвестен…
Стоп.
— Ну вот, еч напарник, — сказал Баг. — Наши сомнения оказались не пустяшными. Даму надо освобождать от нашего присутствия.
— Какая трагедия, — потрясенно сказал Богдан. — Какие искалеченные жизни… И такое вот происходит рядом с нами, Баг, рядом с нами…
— Да уж. Переродиться этой Зирке червяком…
— Он ведь честно хотел. Влюбился, пока она там голливудствовала, а жениться вера не позволила… Бедные люди.
Баг сказал «кхэ».
— Единочаятельница Бибигуль! — вставая, громко позвал Богдан. Баг закрыл ноутбук и тоже поднялся. — Драгоценная единочаятельница Бибигуль!
Женщина медленно вошла и, покорно сложив руки, встала у порога.
Мужчины прятали глаза.
— Простите нас за вторжение… за подозрения… — промямлил Богдан. — Вы… Ну почему, — с отчаянием и болью вырвалось у него, — почему вы так боялись сказать?
— Они хоть под старость зажили спокойно, мирно… — тихонько проговорила Хаимская. — И пусть живут себе. Антик уж подрос, ему от папки ничего теперь не надо. Он и звонил-то мне насчет его перевода, ему это ни днем, ни ночью покоя не дает, — мол, не надо нам этих тысяч брать… умолял прямо… — Бибигуль помолчала. — А если она узнает, что Джан улучил момент и ухитрился-таки послать мне денег, опять начнет Богом его пугать да с бритвой бегать. Ксендза опять на него напустит. Она ж его этим и сломала.
Повисла долгая тишина. Потом напарники, не сговариваясь, нестройно, тихо и довольно уныло сказали:
— Всего вам доброго, драгоценная единочаятельница Хаимская…
На лестнице они долго молчали. Лифт поднимался снизу удивительно медленно, щелкая, похрипывая, лязгая и вздыхая. Они молчали. И лишь когда двери остановившейся кабины раздвинулись, Богдан, не выдержав, ударил кулачком в стену и крикнул беспомощно:
— Но кто? Кто тогда?!
Богдан и Багатур
Императорская резиденция Чжаодайсо,
24 день шестого месяца, шестерица,
поздний вечер
Вечером накануне отчего дня большинство ордусян старалось пораньше покончить и с делами, и с отдыхом, потому что назавтра спозаранку предстояло много ответственных и серьезных хлопот.
Воздействие благородно деловитого конфуцианства сказалось и здесь; издавна светский распорядок жизни сложился так, что, вне зависимости от вероисповедания, люди проводили седьмой день недели с семьей.
Будь ты мусульманин или христианин, иудей или буддист — считалось в высшей степени аморальным не посетить в отчий день свой храм, не отстоять, скажем, заутреню и не подать батюшке кучку поминальных записок. Этот же день, сообразуясь с календарем своей веры, правильным считалось отдавать и посещению кладбищ, чтобы, если пришла пора, прибраться на могилах предков, принести их духам полагающиеся по сезону жертвоприношения, или хотя бы пару раз в году посидеть в тиши и подумать, например, о бренном и вечном, о круговороте колеса перерождений и неизбежном конечном торжестве нирваны…
А после, из храма или от усыпальниц — домой, и из дому уж до утра первицы ни ногой. Если путь занимал менее двух — трех часов, то обязательно не просто домой, а к родителям домой, чтобы хоть раз в неделю послужить тем, кто произвел тебя на свет и вырастил, как умел, не коротеньким письмишком, впопыхах кинутым по проводам электронной почты, не пятиминутным отчетом по телефону: «У меня порядок! Будьте здоровы!», а честно, от души, с метелкой, половником и книгой. Ну, а если родители жили далеко, то — просто домой, к женам, к детям, к неторопливой умиротворенной беседе о самом главном в человеческой жизни: какой суп хотел бы глава семьи откушать завтра, чем земляничное варенье лучше клубничного, как малышка сделала свой первый шажок, где провести отпуск…
Все ныне здравствующие предки Богдана по мужской и по женской линиям проживали в Харькове, и летать туда вместе с Фирузе каждую неделю он, к сожалению, не мог. А уж в другой улус, в Ургенч к предкам жены — и подавно не напрыгаешься, тут целое дело; два-три раза в год навестишь на несколько дней, и то слава Богу. Обычно Богдан и Фирузе после возвращения домой — он сразу из церкви, она прямиком из мечети, ведь на Александрийских кладбищах у них у обоих, слава тебе, Господи, хвала Аллаху милостивому, милосердному, никого пока не было, — тратили часа четыре на обстоятельное, каждый за своим компьютером, писание писем многочисленным родственникам. И лишь затем — к обеденному столу, а уж из-за стола, еще часа через два, либо с новым литературным журналом на диван, либо со спицами в руках поближе к телевизору, уютно мурлыкающему об успехах посевной, или новой серии экспериментов на международной орбитальной станции, или посещении великим князем Фотием Третьим новой физ-мат школы для слепых от рождения детей… А там, глядишь, и ночь, и долгожданные супружеские объятия, особенно страстные и сладкие после омывшей душу утренней молитвы и спокойного, домашнего дня.
