— Отсюда чудесно любоваться яблонями, — сказал Мокий Нилович, слегка поведя рукой в сторону фруктовой части сада, — но они, к сожалению, уже отцвели.
Богдан был тут впервые, и поначалу, хоть это и могло показаться хозяину не вполне пристойным, с любопытством озирался, покуда Мокий Нилович внимательно и даже с некоторой грустинкой во взгляде слушал запись ошеломляющего разговора нечистых на руку братьев Ландсбергисов.
Утонченно цвели кувшинки. Несколько ив романтично и печально купали в кристально чистой лахтинской воде свои серебристо-зеленые кроны. Здесь, посреди старого сада, ветра совсем не чувствовалось — только время от времени его порывы морщили воду пруда да шумели поверху дерев. Беседка была чрезвычайно уютной, а плетеные бамбуковые кресла — на редкость удобными. На деревянной доске над входом были четко вырезаны четыре иероглифа: «Зал, с коим соседствует добродетель», а внутри, свешиваясь с поперечных балок и по временам слегка волнуясь на ветру, красовались свитки, исписанные красивыми, но незнакомыми Богдану буквами. Перехватив его взгляд, Мокий Нилович, не прерывая прослушивания, пояснил:
— Мой дед говорил: «Что есть добродетель? Всего лишь — Тора, остальное — комментарии».
— Вы с ним согласны?
Подперев подбородок кулаком и сосредоточенно глядя в пространство, внимательно ловя каждое слово записи, Мокий Нилович негромко ответил:
— И он тоже был прав, Царствие ему Небесное…
Когда запись кончилась, Мокий Нилович неторопливо размял папиросу и закурил. А потом, прихлебнув ароматный дымящийся напиток, проговорил:
— А ты азарт, Богдан…
Еще с минуту они молчали. Мокий Нилович курил.
— Ты действовал абсолютно правильно, Богдан Рухович, — наконец сказал он. — Ты герой.
— Ты герой. Я буду ходатайствовать о твоем награждении и облегчении епитимьи, которую наверняка наложат на тебя духовные власти за нарушение наставлений.
— Вот этого не нужно, — тихо, но твердо ответил Богдан. — Не нужно смешивать. Польза для дела не уменьшает взятого на душу греха. Если князь сочтет сообразным как-то отметить меня, я не стану возражать и любую полученную награду буду носить с праведной гордостью, но сразу по завершении дела обращусь в церковь с покаянием и нижайшей мольбой о наложении суровой епитимьи. Сразу. С этим грузом на совести я дальше ни жить, ни работать не смогу, — он запнулся. — Да и не дело людей: облегчать или утяжелять покаяние. Сказано в писании: мне воздаяние, и аз воздам. Ему, — он поднял указательный палец вверх. — Но не нам.
Мокий Нилович пристально глянул ему в глаза, а потом с уважением и одобрением легко коснулся плеча Богдана своей прокуренной ладонью.
— Барух хашем, — сказал он, зажав дымящуюся папиросу в углу рта. — Эти слова подобают благородному мужу, иных я и не ждал. Такими работниками, как ты, Богдан Рухович, сильна наша служба.
И тут же схватился за блюдце с остывшим чаем, словно пытаясь обыденными действиями как-то скрыть, смазать, замаскировать этот порыв. Нилыч был очень сдержанным человеком, и чтобы он так расчувствовался, требовалось немало.
— Что думаешь делать?
— Немедленно надлежит, — сухо и четко, словно не заметив произошедшего, начал предлагать Богдан, — скрытно и незаметно установить в хранилище Ясы видеокамеру, чтобы иметь неопровержимые доказательства совершения преступления лично и непосредственно Берзином Ландсбергисом. Даже если мы его задержим с Ясой подмышкой, этот хитрец наверняка постарается убедить суд, что нашел ее на мостовой.
— С него станется, с аспида, — кивнул Мокий Нилович.
— Обычно Берзин приходил работать с нею вечерами, не делая подчас исключений и для отчих дней. Есть веские основания полагать, что и нынче в ночь он явится. Поэтому время теперь особенно дорого.
Со стороны берега пруда послышались легкие, частые шаги, и снова из-за высоких кустов сирени, давно уже, к сожалению, сбросившей цвет, показалась одетая в почему-то модное в нынешнем сезона нихонского кроя кимоно двадцатилетняя дочь Мокия Ниловича с подносом в руках. Поднявшись на мостик, она приветливо улыбнулась и сказала:
— Я подумала, что этот чай в вашем чайнике уже мог остыть, и взяла на себя смелость заварить для преждерожденных свежий…
— Умница, Рива, — сказал Мокий Нилович, бросив окурок папиросы прямо в пруд. Специально прикормленный и натасканный зеркальный карп весом с хорошего поросенка вышел из глубины наперерез окурку, подождал, пока тот потухнет, коснувшись воды, и, шумно плеснув хвостом, схватил его своими морщинистыми губами. Поверхность пруда вновь стала девственно чистой — лишь медленные круги растеклись по темной глади, мягко покачивая цветущие кувшинки и лилии. — Смени тут все.
Девушка, левой рукой держа поднос на весу, правой проворно переставила с него на столик новый чайник и чистые чашки, разлила по ним свежий чай, а затем составила на опустевший поднос чайник с недопитым и действительно остывшим чаем — на улице при такой погоде чай и впрямь стынет очень быстро, — и чашки предыдущей перемены.
— Благодарю вас, Рива Мокиевна, — сказал Богдан.
— Ах, что вы! — смущенно порозовев, ответила девушка и удалилась.
— Дальше так, — продолжал Богдан, осторожно отхлебнув раскаленный и благоуханный напиток.
— Дальше у выхода из ризницы, уже на территории города, чтобы факт выноса мог считаться совершенно очевидным и полностью свершившимся, нужно поставить засаду. И ждать там столько, сколько потребуется. Хотя, честно сказать, не думаю, что придется ждать долго — Берзин спешит, потому что Дзержин спешит. Ну, а дальше — дело техники.
— Сам пойдешь? — глянув на Богдана из-под своих кустистых седых бровей, понимающе спросил Мокий Нилович.
— Почту за честь.
— Ты же, почитай, третьи сутки на ногах, Богдан…
Богдан пожал плечами.
— Столько, сколько надо, — сказал он.
Мокий Нилович вздохнул.
— Сам бы таким, понимаю. Да и дело — из ряда вон… Хорошо. Сейчас вот чай допьем, вернемся в дом — и я составлю и подпишу все потребные бумаги. От напарника твоего что?
— Полтора часа уж сведений не поступало, — чуть качнув головой, сказал Богдан. — Беспокоюсь я… Парень он горячий… Славный, да, отличный парень. Но — горячий. А тут еще… — он запнулся.
— Что?
— Трудно сказать… Кто-то еще следит за Берзином, вот что. Я совсем случайно это заметил, в последний момент… да и то — без уверенности, Мокий Нилович. Но — есть такая вероятность. Странный какой-то тип в чалме его пас возле дома… По дороге к вам я заглянул в сеть, поглядел ориентировки — очень похоже, что из незалежных дервишей. Они ребята довольно-таки безобидные, вроде иконоборцев, считают, что истинная вера в ритуальных предметах и реликвиях не нуждается, что все внешние проявления — от Иблиса, так как-то. Но, получается, не хуже нас ведь узнали насчет Берзина и креста! Серьезно работают. От слов к делу перешли. А значит, возможны неожиданности. Неровен час, придет им в голову крест порушить…
— Ох, и жмеринка накрутилась, — пробормотал Мокий Нилович.
— Неудивительно, — сказал Богдан. — Преступление затронуло самое средостение общественной жизни державы.
Мокий Нилович допил свой чай и решительно встал.
— Хао! Айда, драг еч, — сказал он, хлопнув ладонью по столу, — не время рассиживаться. Пора ордера писать.
