— О, сестра, наконец?то ты пришла, — проговорила Меррин.
Тут я понял, что больше не ученик Северьян, как считал прежде, а Текла в его возрасте, то есть лет тринадцати или четырнадцати. Я совершенно растерялся — не из?за моего девичьего тела или мужского наряда (который мне даже нравился), но из?за неожиданности этого преображения. Я также почувствовала, что слова Меррин — своего рода заклинание, ибо прежде Северьян и я присутствовали вместе, но она каким?то образом увела его на задний план. Кумеана поцеловала меня в лоб, после чего вытерла кровь со своих губ. Хотя она не произнесла ни слова, я поняла: этот поцелуй означает, что я в некотором смысле стал и моим солдатом.
— Когда мы спим, — сказала мне Меррин, — мы перемещаемся из сиюминутности в вечность.
— Когда же мы просыпаемся, — прошептала кумеана, — мы теряем способность видеть то, что за пределами настоящего момента.
— Она никогда не просыпается, — гордо сообщила Меррин.
Мастер Мальрубиус пошевелился и застонал, а кумеана взяла графин с водой со стола, стоявшего у изголовья, и налила немного в стакан. Когда она ставила графин на место, в нем шевельнулось нечто живое. Почему?то мне почудилось, что это ундина. Я отшатнулся, но в графине оказался Гефор, размером не больше моей ладони. Его серое щетинистое лицо прижималось к стеклу, голос походил на мышиный писк:
— Порой, гонимые фотоновыми штормами, засасываемые в воронку галактического смерча, по часовой стрелке и против, мчась вместе со светом по темным морским просторам, очерченным нашими серебряными парусами, наши демонические зеркальные паруса, наши мачты, высотой в сотни лиг и тонкие, как нить, как серебряные иглы, вышивающие звездный свет и сами звезды по черному бархату небосвода, наполняются ветрами Времени, которое несется что есть мочи.
Его серое щетинистое лицо прижималось к стеклу, голос походил на мышиный писк:
— Порой, гонимые фотоновыми штормами, засасываемые в воронку галактического смерча, по часовой стрелке и против, мчась вместе со светом по темным морским просторам, очерченным нашими серебряными парусами, наши демонические зеркальные паруса, наши мачты, высотой в сотни лиг и тонкие, как нить, как серебряные иглы, вышивающие звездный свет и сами звезды по черному бархату небосвода, наполняются ветрами Времени, которое несется что есть мочи. Кость ему в горло! Пена, летучая пена Времени, слетает на побережье, где старые мореходы не могут больше удержать свои кости вдали от беспокойной и неутомимой вселенной. Куда она подевалась, госпожа, отрада моей души? Ушла на гребне приливной волны Водолея, Весов и Стрельца. Ее уже нет. Уплыла в своей лодочке, ее сосцы прижаты к черной бархатной крышке; ушла, навечно уплыла под парусом, прочь от берегов, омытых звездами, от сухого покойного мелководья привычных миров. Она сама есть собственный корабль, она — изваяние на носу корабля, она капитан. Боцман, эй, боцман, поднять якоря! Матрос, натяни канат! Она оставляет нас позади. Не мы оставляем ее. Она в том прошлом, которого мы не познали, и в будущем, которого не увидим. Выше подними паруса, капитан, ибо вселенная опережает нас…
На столе рядом с графином стоял колокольчик. Меррин позвонила, будто стараясь заглушить голос Гефора, и тогда мастер Мальрубиус смочил губы водой из стакана. Меррин взяла стакан, вылила оставшуюся воду на пол и водрузила его вверх дном на горлышко графина. Гефор замолчал, но вода разлилась по полу, пузырясь, словно подпитываемая каким?то скрытым источником. Она совсем ледяная. Я смутно представила, как рассердится моя гувернантка из?за Того, что я промочила ноги.
На звонок пришла служанка — горничная Теклы, ее ноги с содранной кожей я осматривал на другой день после того, как спас Водалуса. Она выглядела моложе, какой, наверное, была, когда Текла еще не вышла из детского возраста, но ее ноги уже успели освежевать, и по ним хлестала кровь.
— Прости, — сказал я. — Я очень сожалею, Ханна. Не я сделал это, а мастер Гурло и кто?то из подмастерьев.
Мастер Мальрубиус сел на кровати, и я впервые увидел, что его ложе было сработано в форме женской ладони, пальцы которой выглядели длиннее всей моей руки, а ногти походили на огромные когти зверя.
— Ты в полном порядке, — проговорил мастер, будто умирал не он, а я. — Или почти в порядке. — Тут пальцы его дланеобразного ложа начали медленно сжиматься, но он выскочил из кровати и попал прямо в воду, которая теперь доходила до колен, и встал рядом со мной.
Пес, мой старый добрый Трискель, очевидно, прятался под кроватью или просто забился в дальний угол, подальше от всех. Теперь же он выскочил к нам, расплескав воду передними лапами, и стал продвигаться, расталкивая воду своей широкой грудью и радостно полаивая. Мастер Мальрубиус взял меня за правую руку, кумеана — за левую, и они подвели меня к одному из громадных окон?глаз горы.
Передо мной предстала та же картина, что и прежде, когда Тифон водил меня туда: мир расстилался, как ковер, и можно было видеть его весь целиком. Только теперь он производил гораздо более величественное впечатление. За нами сияло солнце, лучи которого словно многократно увеличили свою мощь. Таинственная алхимия превратила тени в золото, и по мере того как я вглядывался, каждый зеленый предмет приобретал более темный и насыщенный окрас. Я видел, как пшеница созревала на полях, как мириады рыб множились в морских просторах, и разрастались питающие их водоросли на водяной глади. Поток воды, хлынувший из комнаты за нашей спиной, заиграл на солнечном свете и пролился из глаза многоцветной радугой.
Потом я проснулся.
Пока я спал, кто?то завернул меня в простыни, набитые снегом. (Позднее я узнал, что снег доставляли с горных вершин на вьючных животных.
(Позднее я узнал, что снег доставляли с горных вершин на вьючных животных.) Меня трясло от холода, я жаждал вернуться в свой сон, хотя уже наполовину понимал, какое огромное расстояние отделяет меня от этого видения. Во рту я ощущал горький привкус лекарства, натянутый полог казался мне таким же твердым, как пол под ногами; мимо меня сновали взад?вперед Пелерины в алой одежде и с фонарями в руках. Они ухаживали за мужчинами и женщинами, стонавшими во тьме.
5. ЛАЗАРЕТ
Не думаю, что я еще раз заснул в ту ночь, хотя, возможно, слегка подремал. К рассвету снег растаял. Две Пелерины унесли промокшие простыни, а мне дали полотенце вытереться и принесли сухое белье. Я хотел было отдать им Коготь — свои личные вещи я хранил в мешке под койкой, — но момент показался мне неподходящим. Я снова лег и заснул при дневном свете.
Проснулся я в полдень. В лазарете было тихо, насколько здесь вообще можно было говорить о тишине; где?то далеко, в другом конце, беседовали, кто?то кричал, но эти голоса лишь подчеркивали спокойствие большинства. Я сел, оглянулся, надеясь увидеть своего солдата. Справа от меня лежал мужчина с коротко подстриженной головой, отчего я сначала принял его за одного из рабов Пелерин. Я позвал его, но, когда он обернулся, я понял, что ошибся.
Его глаза были совершенно пустыми, мне таких еще не приходилось видеть. Казалось, эти глаза следят за призраками, недоступными моему взору.
