Приказчиковы подошвы

Был в Полевой приказчик — Северьян Кондратьич. Ох, и лютой, ох и лютой! Такого, как заводы стоят, не бывало. Из собак собака. Зверь.

В  заводском  деле  он,  слышь-ко,  вовсе  не  мараковал,  а только мог человека  бить. Из бар был, свои деревни имел, да всего решился. А все из-за лютости  своей. Сколько-то человек до смерти забил, да еще которых из чужого владенья.  Ну  огласка  и  вышла,  прикрыть  никак невозможно. Суд да дело — Северьяна  и  присудили  в  Сибирь  либо на здешние заводы. А Турчаниновым — владельцам — такого убойцу подавай. Сразу назначили Северьяна в Полевую.

—  Сократи, сделай милость, тамошний народ. Ежели и убьешь кого, на суд тебя  тут  никто  не  потянет.  Лишь  бы  народ потише стал, а то он вон что вытворять придумал.

А  в  Полевой  перед  этим  старого-то  приказчика  на  калену болванку посадили,   да   так,   что   он  в  одночасье  помер.  Драла,  конечно,  за приказчика-то. Только виноватого не нашли.

—  Никто  его  не  садил. Сам сел. Угорел, может, либо затменье на него нашло.  Хватились  поднять его с болванки, а уж весь зад до нутра испортило. Такая, видно, воля божья, чтоб ему с заду смерть принять.

По  этому  случаю  владельцам  заводским  и понадобилось рыкало-зыкало, чтобы народ испужать.

Вот  и  стал убойца Северьян нашим заводским приказчиком. Он, слышь-ко, смелый был, а все ж таки понимал — завод не деревня, больше опаски требует.

Народ,  вишь,  завсегда  кучкой,  место тесное, да еще у огня. Всякий с орудией  какой-  нибудь… Клещами двинуть может, молотком садануть, сгибнем либо  полосой  брякнуть,  а то и плахой ахнуть. Очень даже просто. Могут и в валок либо в печь головой сунуть. Угорел-де, подошел близко, его и затянуло. Поджарили же того приказчика.

Северьян  и  набрал себе обережных. Откуда только выкопал! Один другого могутнее  да отчаяннее. И все народишко — откать последняя. Братцы-хватцы из шатальной волости. С этой оравой и ходил по заводу. Впереди сам идет. В руке плетка  в  два  перста толщиной, с подвитым кончиком. В кармане пистолет, на четыре ствола заряженный. Пистончики надеты, только из кармана выдернуть. За Северьяном  шайка идет. Кто с палкой, кто с саблей, а кто с пистолетом тоже. Чисто в поход какой срядился.

Первым делом уставщика спрашивает:

— Кто худо робит?

Тот  уж  знает,  что  ладно  про  всех  сказать  нельзя, сам под плетку попадешь — потаковщик-де. Вот и начинает уставщик вины выискивать. На ком по делу,  на  ком  —  понасердке,  а на ком и вовсе зря. Лишь бы от себя плетку отвести.  Наговорит  так-то  на  людей,  приказчик и примется лютовать. Сам, слышь-ко, бил. Хлебом его не корми, любил над человеком погалиться. Такой уж характер имел. Убойца, однем словом.

В  Медну гору сперва все ж таки не опущался. Без привычки-то под землей страшно,  хоть  кому  доведись.  Главная  причина  —  потемки,  а  свету  не прибавишь. Хоть сам владелец спустись, ту же блендочку дадут. Разбери, горит она  али  так  только  вид  дает.  Ну,  и мокреть тоже. И народ в горе вовсе потерянный.  Такому  что  жить,  что умирать — все едино. Безнадежный народ, самый  для  начальства  беспокойный.  И про то Северьян слыхал, что у Медной горы  своя  Хозяйка  есть.  Не любит будто она, как под землей над человеком измываются.  Вот  Северьян  и  побаивался.  Потом  насмелился. Со всей своей шайкой  в  гору  спустился. С той поры и пошло. Ровно еще злости в Северьяне прибавилось.  Раньше  руднишных  драли  завсегда наверху, а теперь нову моду придумали. Приказчик плетью и чем попало прямо в забое народ бьет. Да каждый день в гору повадился, а распорядок у него один — как бы побольше людям худа сделать.  Который  день много народу изобьет, в тот и веселее. Расправит усы свои, да и хрипит руднишному смотрителю:

— Ну-ко, старый хрыч, приготовь к подъему. Пообедать пора, намахался.

С неделю он так-то хозяевал в горе. Потом случай и вышел. Только сказал руднишному  смотрителю  —  готовь  к  подъему, — вдруг голос, да так звонко, будто где-то совсем близко:

— Гляди, Северьянко, как бы подошвы деткам своим на помин не оставить!

Приказчик схватился:

—  Кто  сказал?  —  Повернулся  на  голос, да и повалился, чуть ноги не переломал.  Они  у  него  как прибитые стали. Едва от земли оторвал. А голос женский.  Сумление  тут  приказчика и взяло, а все ж таки виду не оказывает. Будто  ничего не слыхал. Северьянова шайка тоже молчит, а видать — приуныла. Эти сразу сметали — сама погрозилась.

Вот  ладно.  Перестал  приказчик  в  гору  лазать.  Вздохнули  маленько руднишные,  только  ненадолго.  Приказчику,  вишь, стыдно; вдруг рабочие тот голос  слышали да теперь и посмеиваются про себя: струсил-де Северьян. А это ему  хуже  ножа, как он завсегда похвалялся — никого не боюсь. Приходит он в прокатную, а там кричат:

Страницы: 1 2 3