…Она же «Грейс»

...Она же

Автор: Маргарет Этвуд

Жанр: Проза

Год: 2005 год

Маргарет Этвуд. …Она же «Грейс»

Посвящается Грэйму и Джесс

За эти годы что бы ни случилось,

Воистину я говорю: «Ты лжешь».

Уильям Моррис. «Защита Гиневры»

Я неподсудна.

Эмили Дикинсон. Письма

I

HA КРАЮ

Я не могу сказать вам, что есть свет, но я могу сказать, что не есть свет… Какова причина света? Что такое спет?

Эжен Марэ. «Душа термита»

Когда я посетила тюрьму, в ней находилось лишь сорок женщин. Это говорит о более высокой морали слабого пола. Главной целью моего визита в это отделение было знакомство со знаменитой убийцей Грейс Маркс, о которой я много знала, но не из газет, а от джентльмена, защищавшего ее в суде. Его талантливая речь спасла эту женщину от виселицы, на которой закончил свой преступный жизненный путь ее несчастный сообщник.

Сюзанна Муди. «Жизнь на вырубках», 1853

Взгляни на цветы настоящие этого скорбного мира.

Басё

1

Из гравия растут пионы. Они пробиваются сквозь разбросанные серые камешки, бутоны ощупывают воздух, словно глазки улиток, затем набухают и раскрываются — огромные бордовые цветы, гладкие и блестящие, будто атлас. Потом они распускаются и опадают на землю.

Перед тем как осыпаться, они напоминают пионы в саду мистера Киннира — в самый первый день, только те были белые. Нэнси их срезала. Она была в светлом платье с розовыми бутонами, в юбке с тройными оборками и в соломенной шляпке, закрывавшей лицо. В руках неглубокая корзинка, куда она складывала цветы. Наклоняясь от бедра, как леди, она держала талию прямо. Услыхав нас и оглянувшись, она в испуге схватилась рукой за горло.

Я шагаю, понурив голову, нога в ногу с остальными. Молча, опустив глаза, мы парами обходим квадратный двор, окруженный высокими каменными стенами. Руки сжаты впереди: они растрескались, костяшки покраснели. Не помню уже, когда они были другими. Носки туфель то выглядывают, то исчезают под краем бело-голубой юбки, хрустя по дорожке. Мне они впору, как ни одни другие туфли.

Сейчас 1851 год. Скоро мне исполнится двадцать четыре. Я заперта здесь с шестнадцати лет. Я образцовая заключенная и не доставляю никаких хлопот. Так говорит жена коменданта, я однажды подслушала. Я умею подслушивать. Если я буду вести себя хорошо и смирно, возможно, меня выпустят. Но вести себя смирно и хорошо не так-то просто — все равно что висеть на краю моста, с которого ты уже упала. Не двигаешься, а просто висишь, но это отнимает все силы.

Я смотрю на пионы краем глаза. Я знаю, что их здесь быть не должно: на дворе апрель, а пионы в апреле не цветут. Вот еще три, прямо передо мной, посреди дорожки. Я украдкой касаюсь одного. На ощупь он сухой, и я понимаю, что цветы матерчатые.

Потом вижу впереди Нэнси — она стоит на коленях, с распущенными волосами, и кровь затекает ей в глаза. Ее шея стянута белым хлопчатобумажным платком в синий цветочек, «девица в зелени» — это мой платок. Она поднимает голову и протягивает ко мне руки, моля о пощаде. У нее в ушах — золотые сережки, мне раньше было завидно, только меня они больше не волнуют, пусть остаются у Нэнси, ведь теперь все будет иначе, на этот раз я прибегу к ней на помощь, подниму ее и вытру кровь с юбки, оторву лоскут от своего подола, и ничего плохого не произойдет. Мистер Киннир вернется днем домой, проедет по аллее, и Макдермотт заберет лошадь, а мистер Киннир войдет в гостиную, и я приготовлю ему кофе, который Нэнси внесет на подносе, как ей это нравится, и он скажет: «Славный кофе!» — а вечером в сад вылетят светляки и при свете ламп зазвучит музыка. Джейми Уолш. Мальчик с флейтой.

И почти уже подхожу к Нэнси — туда, где она стоит на коленях.

Но не сбиваюсь с шага и не бегу, мы продолжаем идти парами. И тогда Нэнси улыбается — одними губами, ведь ее глаза залиты кровью и скрыты волосами, — а потом рассыпается на пестрые обрывки, которые кружатся на камнях, подобно красным матерчатым лепесткам.

Я закрываю руками глаза, потому что вдруг темно, и мужчина со свечой загораживает лестницу наверх. Меня окружают стены подвала, и я знаю, что никогда мне отсюда не выбраться.

Об этом я рассказала доктору Джордану, когда мы подошли к этой части моей истории.

II

КАМЕНИСТАЯ ТРОПА

Во вторник, около десяти минут первого, в новой тюрьме нашего города был подвергнут высшей мере наказания Джеймс Макдермотт, убийца мистера Киннира. При этом событии наблюдалось большое стечение мужчин, женщин и детей, с нетерпением ожидавших предсмертной агонии грешника. Трудно понять, какие чувства могут охватывать женщин, пришедших отовсюду, невзирая на грязь и дождь, дабы посмотреть на это отталкивающее зрелище. Осмелимся предположить, что они были не очень благородными или утонченными. Несчастный преступник проявил в этот ужасный миг те же хладнокровие и бесстрашие, которые отличали его поведение, начиная с самого ареста.

«Торонто Миррор», 23 ноября 1843 г.

Грейс Маркс, она же Мэри Уитни ,

Джеймс Макдермотт ,

какими они явились в суд. Обвиняются в убийстве мистера Томаса Киннира и Нэнси Монтгомери.

2

Убийство Томаса Киннира, эсквайра, и его экономки Нэнси Монтгомери в Ричмонд-Хилле, суд над Грейс Маркс и Джеймсом Макдермоттом и казнь Джеймса Макдермотта в новой тюрьме Торонто 21 ноября 1843 года

Грейс Маркс была служанкой

Шестнадцати годков,

Макдермотт же возился

Средь сбруи и подков.

А их хозяин Томас

Киннир вольготно жил

И экономку Нэнси

Монтгомери любил.

«Ах, Нэнси, не печалься,

Я в город поскачу,

И, в банке сняв наличных,

К тебе я прилечу».

«Хоть Нэнси и не леди,

А родом из простых,

Но разодета в пух и прах —

Богаче щеголих.

Хоть Нэнси и не леди,

Но мною, как рабой,

Жестоко помыкает,

Век сокращая мой».

Грейс полюбила Киннира,

Макдермотт Грейс любил,

Вот только их любовный пыл

Всех четверых сгубил.

«Будь, Грейс, моей зазнобой!»

«Нет-нет, уйди, не смей!

Любовь свою мне докажи —

Монтгомери убей».

Он взял топор и Нэнси

По голове хватил,

И, притащив к подвалу,

По лестнице спустил.

«О, пощади, Макдермотт,

Не убивай меня,

Грейс Маркс, одеждою своей

Я одарю тебя!

Не за себя прошу я,

Не за свое дитя,

А за Томаса Киннира,

Кого люблю так я!»

Макдермотт хвать за волосы,

За шею Грейс взяла —

И стали бедную душить,

Пока не померла.

«Ах, что же я наделала!

На свете мне не жить!»

«Тогда придется нам с тобой

И Киннира убить». —

«Молю тебя, не надо,

Его хоть пожалей!» —

«Нет, он умрет, ведь ты клялась

Зазнобой стать моей».

Вот Киннир прискакал домой,

Макдермотт чутко бдит:

«Ба-бах!» — Хозяин уж в крови,

Застреленный, лежит.

Приходит коробейник в дом:

«Вам платья не продать?» —

«Нет, мистер Коробейник,

Их у меня штук пять».

Мясник затем приходит в дом:

«Филе вам не нужны?» —

«Нет, мистер, нам еще надолго

Хватит свежины!»

Они украли золото

И серебра чуть-чуть

И вот в коляске краденой

В Торонто держат путь.

Глухой порою добрались

До города, как тать,

И в Штаты через Озеро

Решили убежать.

Бесстыдно под руку она

Макдермотта брала

И в Льюистоне Мэри

Уитни себя звала.

Нашли в подвале трупы:

Хозяин на спине,

А за лоханью — Нэнси

С лицом, как в жутком сне.

И пристав Кингсмилл судно

Взял напрокат в порту,

На всех парах поплыл он,

Чтобы поспеть к утру.

Каких-то шесть часов прошло,

Хоть время и летит,

И вот в отель заходит он

И громко в дверь стучит.

«Кто там? — спросила Грейс. — И что

Вам нужно от меня?» —

«Убийство совершили вы.

Вас арестую я».

Потом все отрицала Грейс

И поклялась в суде:

«Не знала я ведь ничего

О той большой беде.

Меня принудил он, сказав,

Коль стану я болтать,

Меня он пулей из ружья

Отправит прямо в Ад».

Макдермотт так сказал в суде:

«Не я повинен в том,

Что из-за ейной красоты

Спознался я с грехом».

И Джейми Уолш сказал в суде,

Поклявшись, что не врет:

«На Грейс надето платье Нэнси,

Нэнсин капор — вот!»

Макдермотта на виселицу

Вздернули, а Грейс

В темницу упекли, чтоб там

Несла свой тяжкий крест.

Он провисел пару часов

И прямо из петли

На стол учебный угодил,

Разъятый на куски.

У Нэнси роза на холме,

У Томаса — лоза,

И меж собой они сплелись,

Как будто навсегда.

Но всю оставшуюся жизнь

За свой тяжелый грех

Томиться будет Грейс в тюрьме,

Чтоб был урок для всех.

Но ежели искупит Грейс

В конце свою вину,

Стоять ей после смерти

От Спаса одесну.

Стоять от Спаса одесну

И боле бед не знать,

Он смоет с грешных дланей кровь

Их выбелит опять.

И Грейс, как белый снег, чиста,

На небо взмыв потом,

Отныне будет жить в Раю,

В блаженстве неземном.

III

ПТИЧКА В КЛЕТКЕ

Это женщина среднего роста с худощавой изящной фигуркой. В ее лице ощущается безысходная печаль, которую очень больно наблюдать. Кожа светлая и, наверное, была очень свежей до того, как поблекла от безнадежной грусти. Глаза ярко-синие, волосы — золотисто-каштановые, а лицо было бы довольно миловидным, если бы не острый выступающий подбородок, который всегда придает людям с таким дефектом лица выражение коварства и жестокости. Грейс Маркс смотрит на вас искоса, украдкой; глазами никогда не встречается с вами и, незаметно взглянув, неизменно потупив взор, уставляется в землю. Она похожа на человека, который стоит намного выше своего скромного положения…

Сюзанна Муди. «Жизнь на вырубках», 1853

Ее лицо лучилось такой же красотой,

Как спящее дитя иль мраморный святой,

Такою красотой и нежностью лучилось,

Как будто ничего дурного не случилось!

Прижав ладонь ко лбу, так узница рекла:

«На муки я себя сама же обрекла,

Но мой не сломлен дух, и я должна сказать,

Что и семи замкам меня не удержать».

Эмили Бронте. «Узница», 1845

3

1859 год

Я сижу на фиолетовом бархатном диванчике в гостиной коменданта — в гостиной его жены. Эта гостиная всегда принадлежала жене коменданта, хоть и не всегда одной и той же, ведь жены менялись по причинам политическим. Мои руки сложены на коленях, как требуют приличия, хоть я и без перчаток. Мне хотелось бы иметь гладкие белые перчатки, без единой морщинки.

Я часто захожу в эту гостиную: убираю чайную посуду, протираю столики, продолговатое зеркало в раме из листьев и виноградных лоз, фортепьяно и высокие часы из Европы, с оранжево-золотистым солнцем и серебряной луной — светила появляются и исчезают согласно времени суток и неделе месяца. Часы в гостиной нравятся мне больше всего, хоть они и отмеряют время, которого у меня и так слишком много.

Но я никогда раньше не садилась на диванчик — ведь он предназначен для гостей. Миссис ольдермен Паркинсон сказала, что леди не пристало садиться в кресло, которое только что освободил джентльмен, однако не захотела уточнять почему. Но Мори Уитни объяснила: «Потому что оно еще теплое от его задницы, дурища». Грубо объяснила. И теперь я не могу не представлять себе женственные задницы, сидевшие на этом самом диванчике, — белые и нежные, как студенистые яйца всмятку.

Гостьи одеты в вечерние платья с рядами пуговиц до самого подбородка и тугие проволочные кринолины. Странно, что они вообще могут сесть, ну а при ходьбе под этими пышными юбками их ног касаются лишь сорочки да чулки. Они словно лебеди, гребущие невидимыми лапками, или медузы в скалистой бухте рядом с нашим домом, где я жила в детстве, перед тем как отправиться в долгое, грустное путешествие за океан. Под водой они были похожи на красивые гофрированные колокола и грациозно колыхались, но, когда их выбрасывало на берег и они высыхали на солнце, от них не оставалось ничего. Леди похожи на медуз — одна вода.

Когда меня только привезли, проволочных кринолинов еще не было. Их еще делали из конского волоса. Убирая в доме и вынося помои, я видела их в шкафу. Они похожи на птичьи клетки. Каково сидеть в такой вот клетушке? Запертые женские ножки, которым не выбраться наружу и не потереться о мужские брюки. Жена коменданта никогда не говорила слова «ноги», хотя в газетах и писали, что ноги мертвой Нэнси торчали из-под лохани.

К нам приходят не только леди-медузы. По вторникам у нас Женский вопрос и Эмансипация того или сего — с реформаторами обоих полов; а по четвергам — Спиритический кружок, чаепитие и общение с умершими: утешение для жены коменданта, сын которой скончался во младенчестве. Но в основном приходят все же леди. Сидят, попивая чаек из полупустых чашек, а жена коменданта звонит в фарфоровый колокольчик. Ей не нравится быть женой коменданта, она бы предпочла, чтобы муж был комендантом какого-нибудь другого учреждения. Но друзьям мужа удалось выбить ему лишь это место, больше ни на что они не годны.

Поэтому она должна как можно лучше использовать свое общественное положение и свои достоинства, и хоть я, подобно пауку, вызываю у людей страх, а также сострадание, она считает меня одним из своих достоинств. Я вхожу в комнату, делаю реверанс и двигаюсь с отрешенным видом и склоненной головой, собирая чашки или расставляя их, в зависимости от случая. А они украдкой косятся на меня из-под шляпок.

Они хотят увидеть меня, потому что я — прославленная убивица. По крайней мере, так писали в газетах. Прочитав это впервые, я удивилась: можно сказать «прославленная певица», «прославленная поэтесса», «прославленная спиритка» и «прославленная актриса», но к чему прославлять убийство? Все-таки убивица — крепкое словцо, если им называют тебя саму. У этого слова есть запах — мускусный и тяжелый, как аромат увядших цветов в вазе.

У этого слова есть запах — мускусный и тяжелый, как аромат увядших цветов в вазе. Иногда по ночам я шепчу про себя: «Убивица, убивица». Словно шорох тафтяной юбки по полу.

Убийца звучит просто грубо. Будто кувалда или железная болванка. Лучше уж быть убивицей, нежели убийцей, если другого выбора нет.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56