Забравшись в самообогревающуюся облегающую одежду, они провели несколько роскошных минут, размораживаясь, прежде чем начали исследование содержимого большого футляра.
— Еда, — заметила Силзензюзекс. — Два лучемета…
Флинкс сунул руку вглубь контейнера, сознавая, что дрожит. «И это… даже это». Он вытащил руку, держа маленькую, слегка помятую катушку.
— Как? — спросил он с благоговейным трепетом Пушка. — Как он узнал? — Улыбка Пушка была искренней и выходила за пределы застывшей у него на устах.
— Можетитак играет в свои собственные игры. Для Можетитака все — игра, и он очень хорош в играх. Лучше, чем любой из семьи. В некоторых отношениях он как переросший детеныш.
— Детеныш, — согласилась Ням. — Но большой огонек.
— Очень большой огонек, — согласился Голубой, поднимая голову и слизывая длинным языком воду с морды.
— Забавно, когда есть с кем поговорить, — игриво заметил Пушок. Затем он выдал впечатление обиженно нахмурившегося. — Другие прибыли, но не высадились. Можетитак видел их и говорит, что они делали какие?то странные вещи своими конструкциями, орудиями вроде тех, что в металлических пещерах. Они очень разволновались, а потом улетели.
— Церковная изыскательская партия, — без нужды прокомментировал Флинкс.
Они очень разволновались, а потом улетели.
— Церковная изыскательская партия, — без нужды прокомментировал Флинкс.
— Мы не поняли, почему они улетели, — сказал обеспокоенный Пушок. — Мы желали, чтобы они спустились и поговорили. Мы опечалились и хотели им помочь, потому что они были чем?то напуганы. — Снова мысленное пожатие плечами. — Хотя мы могли и ошибиться.
— Не думаю, что вы ошибались, Пушок. Их кое?что напугало, что и говорить.
Силзензюзекс не обращала на него внимания. Она с отвисшими жвалами уставилась на Пушка. Флинкс повернулся к ней и спросил:
— Теперь ты понимаешь, почему этот мир поставили под Эдикт?
— Под Эдикт, — повторил Пушок, смакуя звуки устной речи. — Общее предостережение, заключающее в себе философские рационализации, проистекающие…
— Быстро ты учишься, Пушок, — сглотнул Флинкс.
— О, разумеется, — с детским энтузиазмом согласился великан. — Это забавно. Давай поиграем в игру. Ты придумай понятие или новое слово, а мы попробуем усвоить его, идет?
— Для изыскательской партии, проводившей здесь замеры, это была не игра, — вдруг объявила Силзензюзекс. Она посмотрела на Флинкса. — Я вижу, что ты пытаешься мне сказать.
И к великану:
— Они не высадились, потому что… потому что побоялись вас, Пушок.
— Побоялись? Зачем меня бояться, — он хлопнул лапой, способной обезглавить человека, по своему торсу метровой ширины. — Мы всего лишь живем, едим, спим, занимаемся любовью, строим пещеры и играем в игры… и устраиваем шутки, конечно. Чего тут бояться?
— Твоего потенциала, Пушок, — медленно объяснил Флинкс. — И вашего, Ням и Голубой, и твоего тоже, Можетитак, где бы ты ни был.
— Где?то там, — любезно помогла Ням.
— Они увидели ваш потенциал и шарахнулись, как черт от ладана, вместо того чтобы спуститься и помочь вам. Поместили вас под Эдикт, чтобы никто другой тоже не пришел вам на помощь. Они надеялись обречь вас всех на невежество. У вас неисчислимый потенциал, Пушок, но у вас, кажется, нет большого стремления им воспользоваться. Лишая вас этого, Церковь позаботилась о том, чтобы она могла…
— Нет! — закричала в муке Силзензюзекс. — Я не могу в это поверить. Церковь не стала бы…
— Почему же это? — фыркнул Флинкс. — Всякий может побояться, что большой ребенок свалит глыбу.
— Бояться неправильно, — скорбно заметил Пушок. — И печально.
— Прав в обоих случаях, — согласился с ним Флинкс. Вдруг осознав, что его желудок требовал внимания, он выудил из пластикового контейнера большой кубик обработанного мяса и сыра и присел на камень. Удалив оберточную фольгу, он откусил большой кусок от него, а затем принялся искать в контейнере что?нибудь пригодное для Пипа.
Силзензюзекс присоединилась к нему, но проверяла припасы в лучшем случае без энтузиазма. В голове у нее крутился мощный водоворот конфликтующих, сбивающих с толку и деструктивных мыслей. Знание того, что сделала Церковь, вдребезги разбивало веру, которой она придерживалась с самого окукливания. Каждый раз, когда еще один идеал с треском рушился, он вызывал у нее болезненный укол.
Флинкс принял решение:
— Вы хотели поговорить, поиграть в игру понятий и слов?
— Да, давай поиграем, — с энтузиазмом прогнусавила, подходя мелкими шажками, Ням.
— Давай поговорим, — согласился Голубой.
Флинкс выглядел мрачным, учитывая, что он затеял совершить, и порадовался, открыв, что это решение заставляло его испытывать большее удовлетворение, чем любое принятое им за всю его жизнь.
— Уж не сомневайтесь, поговорим.
— Уж не сомневайтесь, поговорим.
11
— Но не здесь, — вставил Пушок.
— Определенно, не здесь, — откликнулся Голубой. — Пошли в Пещеру.
Отвернувшись от Флинкса, он и Ням зашагали в ногу через лес. Пушок вперевалку тронулся за ними, предложив жестом Флинксу и Силзензюзекс следовать за ним.
— Пещеру? — переспросил Флинкс попозже, когда он и дрожащая транксийка, натирая волдыри от быстрого шага, взбирались на гору. — Вы все разделяете одну пещеру?
Пушок, казалось, удивился:
— Все разделяют одну Пещеру.
— Значит, вы все принадлежите к одной семье? — выдохнула Силзензюзекс.
— У всех одна семья, — рослый туземец был явно озадачен этими вопросами.
Флинксу пришло в голову, что на уме у Пушка могло быть нечто иное, чем непосредственные родственные отношения. Слово со множеством значений могло сбить с толку и человека, не говоря уже об инопланетянине, едва?едва знающем язык.
— А мы из той же семьи, Пушок? — медленно спросил он. Тяжелые мохнатые брови задумчиво наморщились.
— Еще не уверен, — сообщил ему, наконец, их скромный спаситель. — Когда узнаю, дам тебе знать.
Еще час изнурительного путешествия по камням и канавам — и Флинкс оказался запыхавшимся. Для его спутницы, истощившей силы и прилегшей посреди группы цветущей поросли, дело обстояло намного хуже.
— Извини, — прошептала она. — Я не могу удержаться на ногах. Устала и замерзла.
— Подожди, — сказал он. — Пушок, подожди нас!
Впереди трое уйюррийцев остановились и выжидающе посмотрели назад.
Флинкс опустился на колени и осторожно изучил сломанную стопоруку. Хотя Силзензюзекс и не подвергала ее давлению, сочленение, кажется, не зарубцовывалось как положено.
— Нам придется наложить шину на этот перелом, — тихо пробормотал он. Она кивнула, соглашаясь.
— Сделаешь это в пещере, — посоветовал Пушок, вернувшись к ним.
— Сожалею, Пушок, — объяснил Флинкс. — Но она не сможет дальше идти, если мы не исправим этот перелом. — Он подумал и предложил: — Вы, трое, идите дальше, оставляя след в виде сломанных веток, а мы позже догоним вас.
— Глупо, — возразил туземец. Он придвинулся поближе, его огромная туша заставляла стройного юношу выглядеть рядом с ним карликом. Флинкс заметил, что Пип не шелохнулся. Если его приятель не выражал никакой озабоченности, значит, он не чувствовал никакой угрозы за этими надвигающимися светящимися глазами.
Пушок изучил дрожащую Силзензюзекс и с любопытством спросил:
— Что делать, друг?Флинкс?
— Если ты думаешь, что с нашей стороны глупо идти по вашему следу, — осторожно сказал он уйюррийцу, внимательно следя за любыми признаками гнева, — то вы могли бы подвезти нас.
