И дверные ручки. Он сфотографировал каждую дверную ручку в отдельности. Ни одной не пропустил. Как будто исчезни одна — и не будет ни мира, ни будущего. Как будто мы и впрямь стали бы заботиться о дверных ручках, если бы до этого дошло.
Не знаю, почему меня это так задело.
Я сказала: В этих ручках нет ничего особенного.
Он написал: Это наши дверные ручки.
Я тоже была его.
Меня он никогда не фотографировал, потому что жизнь мы не страховали.
Один комплект фотографий он держал в своем комоде. Другой расклеил по дневникам, чтобы не потерять в случае, если с домом что-то случится.
Наш брак не был несчастным, Оскар. Он часто меня смешил. Иногда и я его смешила. У нас были правила, но у кого их не бывает. Нет ничего плохого в компромиссах. Даже если вся жизнь — сплошной компромисс.
Он нашел работу в ювелирной мастерской, потому что знал станки. Он так много работал, что его назначили помощником управляющего, а потом управляющим. Ювелирное дело было ему безразлично. Драгоценности он ненавидел. Он часто говорил, что ювелир — прямая противоположность скульптору.
Но мы на это жили, и он уверял, что его все устраивает.
Мы купили свой магазин по соседству с неблагополучным кварталом. Он был открыт с одиннадцати утра до шести вечера. Работы всегда хватало.
Жизнь уходила на то, чтобы на нее зарабатывать.
Иногда после работы он уезжал в аэропорт. Я просила его привозить оттуда газеты и журналы. Думала с их помощью выучить американизмы. Но быстро сдалась. Я по-прежнему его туда посылала. Знала, что без моего разрешения не поедет. И не в моей доброте тут дело.
Мы так старались. Мы все время старались помочь друг другу. Не потому, что были беспомощны. Ему необходимо было делать что-нибудь для меня так же, как мне необходимо было делать что-нибудь для него. Только в этом был смысл. Иногда я отправляла его за совсем бесполезными вещами, чтобы не лишать его этой возможности. Целыми днями мы пытались помочь друг другу помочь друг другу. Я шла за его тапочками. Он заваривал мне чай. Я включала отопление, чтобы он мог включить кондиционер, чтобы я могла включить отопление.
Его руки были все такими же огрубевшими.
Наступил Хэллоуин. Наш первый в новой квартире. Раздался звонок в дверь. Твой дедушка был в аэропорту.
Я открыла, и там стояла девочка в белой простыне с прорезями для глаз. Впусти или угости! — сказала она. Я попятилась.
Кто ты?
Привидение!
Почему ты так одета?
Потому что Хэллоуин!
Я не знаю, что это.
Дети в костюмах ходят по домам, и им раздают конфеты.
У меня нет конфет.
Но ведь Хэл-ло-уииин!
Я попросила ее подождать. Я пошла в спальню. Я достала из-под матраса конверт. Наши сбережения. Наши средства на жизнь. Я вынула оттуда две стодолларовые бумажки, положила их в другой конверт и отдала привидению.
Я заплатила ему, чтобы оно поскорей исчезло.
Я закрыла дверь и выключила свет, чтобы дети к нам больше не звонили.
Звери, должно быть, поняли, потому что они подошли и прижались ко мне.
Звери, должно быть, поняли, потому что они подошли и прижались ко мне. Я ничего не сказала твоему дедушке, когда он вернулся. Я поблагодарила его за газеты и журналы. Я пошла в гостевую спальню и притворилась, что пишу. Я била по клавише пробела, била, и била, и била. Моя жизнь была пробелом.
Шли дни, по одному за раз. А иногда по несколько сразу. Мы смотрели друг на друга и наносили маршруты на карту местности. Я говорила, что у меня глаза паршивят, потому что хотела его внимания. Мы отвели в квартире особые места, чтобы уходить в них и не существовать.
Я на все была готова ради него. Может, это была болезнь. Мы занимались любовью в ничто и выключали свет. Это было все равно, как плакать. Мы не смотрели друг на друга Он всегда брал меня со спины. Как в тот первый раз. И я знала, что он не обо мне думает. Он так стискивал мне бедра, так сильно толкал. Будто сквозь меня пытался прорваться еще куда-то.
Зачем люди вообще занимаются любовью?
Прошел год. Еще один. И еще один. И еще.
Мы себя обеспечивали.
Я не забыла о привидении.
Я хотела ребенка.
Что это значит — хотеть ребенка?
Я проснулась однажды утром и поняла пустоту внутри себя.
Я поняла, что могу пренебречь своей жизнью, но не жизнью, которая будет после меня. Я не могла это объяснить.
Потребность возникла раньше, чем объяснение.
Это случилось не вопреки моей воле, но и не по моей воле. Это не зависело от меня. Я хотела ребенка.
Я скрывала от него. Я хотела ему сказать, когда что-либо изменить будет уже невозможно. Моя самая сокровенная тайна. Жизнь. Внутри меня она была в безопасности. Я всюду носила ее с собой. Как он — нашу квартиру внутри тетрадей. Я надевала просторные блузки. Я сидела в обнимку с подушками. Я раздевалась, только входя в ничто.
Но вечно этого не скроешь.
Мы лежали в постели в темноте. Я не знала, как об этом сказать. Знала, но не могла. Я взяла один из его дневников с ночного столика.
В квартире никогда еще не было так темно.
Я зажгла лампу.
Вокруг нас стало светло.
В квартире стало еще темнее.
Я написала: Я беременна.
Я протянула ему тетрадь. Он прочитал.
Он взял ручку и написал: Как ты до этого допустила?
Я написала: Сознательно.
Он написал: А как же наше правило?
На следующей странице была дверная ручка.
Я ее перелистнула и написала: Я нарушила правило.
Он сел на постели. Я не знаю, сколько прошло времени.
Он написал: Все будет хорошо.
Я сказала, что это общие слова.
Все будет хорошо прекрасно.
Я сказала, что ложь больше не во спасение.
Все будет хорошо прекрасно.
Я заплакала.
До этого я никогда при нем не плакала. Это было все равно, как заниматься любовью.
Я, наконец, решилась задать вопрос, мучивший меня с тех пор, как мы отвели место под наше первое ничто много лет назад.
Что мы? Нечто или ничто?
Он приложил руки к моему лицу и тут же отдернул.
Я не знала, что это значит.
Утром я встала совсем простуженной.
Я не знала, разболелась ли из-за ребенка или из-за твоего дедушки.
Когда мы прощались перед его отъездом в аэропорт, я приподняла чемодан, и он показался мне тяжелым.
Так я узнала, что он уходит.
Я подумала, стоит ли его останавливать. Стоит ли побороть его и заставить себя любить. Мне хотелось уложить его на лопатки и кричать ему в лицо.
Я поехала за ним в аэропорт.
Я следила за ним все утро. Я не знала, как с ним заговорить. Я видела, как он пишет в своей книжице. Я видела, как он спрашивает у прохожих, который час, хотя все они указывали ему на большие желтые часы на стене. Было так странно видеть его на расстоянии. Такого маленького. Снаружи я волновалась за него совсем не так, как внутри квартиры.
Я хотела защитить его от всего ужасного, что могло с ним произойти.
Я оказалась совсем близко. Прямо за ним. Я видела, как он написал: Плохо, что приходится жить, но еще хуже, что живешь только однажды. Я отступила. Не смогла быть так близко. Даже тогда.
Из-за колонны я продолжала смотреть, как он пишет, и спрашивает время, и потирает о колени свои огрубевшие руки. Да и Нет.
Я видела, как он встает в очередь за билетами.
Я подумала: Когда же я его остановлю?
Я не знала, просить ли его, объяснять, умолять. Когда подошла его очередь, я направилась к нему.
Я тронула его за плечо.
Я не слепая, — сказала я. Можно ли было сказать большую глупость. — У меня глаза паршивят, но я не слепая.
