То же самое происходит с песнями, сказками, евангельскими легендами — многие монахи держат в голове всю Библию, от первой страницы до последней, от «Бытия» до «Откровения Иоанна Богослова». Пятьдесят книг Ветхого Завета и двадцать шесть книг Нового. Полторы тысячи страниц мелким почерком. Священник во время мессы не читает псалмы из книги, а произносит на память. Плюс энциклики и буллы Папы Римского. Длиннющая «Песня о Нибелунгах» будет записана только через несколько десятков лет. Сейчас ее рассказывают, не перевирая и строчки. Собственно, все мифологические сказания, от библейских до языческих, наподобие «Эдды», ходят только в устных рассказах. Почти все дворяне знают несколько языков. Рыцари не учили языки по учебникам, воспринимали на слух. Однако перебросьте дворянина эпохи Крестовых походов в конец ХХ — начало ХХI веков, и он через несколько дней загнется. От переизбытка информации. Он привык к совершенно другому информационному полю, другому способу восприятия.
От переизбытка информации. Он привык к совершенно другому информационному полю, другому способу восприятия. Его мозг окажется перегружен, а далее — тяжелейший стресс, заканчивающийся инфарктом, либо сумасшествием.
Казаков страдал как раз от недостатка информации. И от другого ритма жизни. Двенадцатый век живет медленно, людям некуда спешить. Местные тащатся от каждой прожитой минуты. Это для нас шестнадцать лет заключения в тюрьме — огромный срок. Но Элеонора Пуату, просидев в Винчестере полтора десятилетия, с ума не сошла и почти не постарела внешне. Сорок лет считается очень почтенным пожилым возрастом, семидесятилетние воспринимаются как настоящие мафусаилы. Рыцарь (да и любой человек) в восемнадцать лет — взрослый, много повидавший мужчина, а вовсе не сопливый мальчишка с уймой комплексов, которому вдобавок надо зачем-то идти в армию… Воюют здесь, кстати, с четырнадцати, а то и с двенадцати. Женятся и замуж выходят в этом же возрасте. Если ты взял себе двенадцатилетнюю жену, тебя никто не обвинит в педофилии, а супруга родит в тринадцать лет и это не станет шоком для общественности. Незамужняя женщина в восемнадцать — старая дева, вдова или просто на редкость экзальтированная особа.
Ранее взросление вовсе не означает раннего старения. Долгожителей полно. Королева-мать, Элеонора Аквитанская, дотянет до восьмидесяти двух лет и скончается только в 1204 году. Фридрих Барбаросса — почти до семидесяти, и то умрет не своей смертью, а погибнет по случайности. Все рекорды долголетия били куриальные кардиналы и апостольские понтифики. Их возраст исчислялся семью, восемью и даже девятью десятками. И это при такой нервной работе…
Крестьянство не отставало. Мало того, именно демографический взрыв начала XI века, вызванный долгими спокойными годами, стабильными урожаями и мягким климатом, подвиг излишек европейского населения на Первый Крестовый поход, в котором участвовали представители всех сословий. Короли, графы, горожане, монахи, вилланы, люмпены… Жить в двенадцатом веке можно. И со вкусом. Но спустя месяц тебя обуревает тоска. Организм требует информации и деятельности.
Казаков пытался что-то делать. Вместе с Гунтером, которого «информационная цивилизация» коснулась лишь краешком, рубил дрова, взял на себя все заботы по хозяйству отца Колумбана, учился языку. Причем учился очень интересным манером — пытался затвердить наизусть рассказы благочестивого отца Колумбана из жизни Иисуса Христа. «Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому, но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобой и отнять у тебя рубаху, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся [11] ».
Получалось. Плохо, но получалось. Казакову было бы проще затверживать прочитанный текст, нежели услышанный, но, в конце концов, лучше знать произношение и пытаться ему подражать, чем моделировать самому по вычитанным в книге буквам.
Дальше стало хуже. Случай, произошедший через неделю после переселения в рукотворную пещерку отца Колумбана, окончательно вывел Казакова из себя.
Сергей чувствовал, что в доме, кроме него самого, Гунтера и отшельника, живет еще кто-то. Однажды даже попытался узнать у германца, какая сволочь кидалась посудой и огрызками, на что получил дебиловатый ответ: «Домовой. Их тут полно».
Казаков покрутил пальцем у виска и пошел в лес за хворостом. Вечером Гунтер попытался объяснить, что домовые отнюдь никакие не сверхъестественные твари, а животные, похожие на гибрид обезьянки с кошкой. И наделенные частицей разума. Немного напоминают маленьких детей — любопытные и привязчивые.
Только человеческий ребенок развивается, учится, а мыслительные способности домового ограничены. Он почти ничего не запоминает, кроме своего хозяина и нехитрых обязанностей по дому. Погасить упавшую свечу, накормить голодную лошадь, охранять жилище.
— Ты их видел? — нахмурился Казаков. — Домовых?
— Конечно, — ответил Гунтер и указал взглядом на очаг. — Он где-то там живет. За печкой. Норка, наверное, как у енота. Отец Колумбан пошел в деревню, так что мы можем посидеть и подождать. Авось, вылезет.
Казаков помнил лишь мелькнувшую расплывчатую тень, возникшую за его спиной, когда он первый раз заглянул в землянку святого отца. Но дальше-то предметы летели из пустоты! Именно из пустоты. Полтергейст. Не было никакого домового.
Смерклось. Гунтер зажег толстенные свечи, поставил на стол и углубился в изучение какой-то книжки на латинском. Казаков терпеливо ждал. Ничего. Ближе к полуночи Гунтер встрепенулся.
— Вон он, погляди, — германец кивком указал на лавку возле стола. Гунтер отлично видел, как небольшое бурое существо, смахивавшее на плюшевого мишку с маленькими человеческими ладошками и темными глазами, появилось из темноты и полезло на стол, поискать еды. На людей домовой внимания не обращал.
— Да где? — не понял Казаков.
— Вон! Там! Уже на стол забрался.
— Не пудри мне мозги, — возмутился Сергей. — Там никого и ничего нет! Где?
— Протри глаза, — посоветовал германец. — Видишь, он хлеб взял? Эй, приятель, а тебе разрешили?
Домовой угрюмо посмотрел на хозяйского гостя, сморщил покрытую короткой шерстью физиономию и пискнул:
— Живу я тут. Что, буду всяких спрашивать, что можно, а что нет? Есть дай!
— Ну ты нахал, — изумился Гунтер. — А кто вчера мой ремень спрятал?
— Красивый, — ответило существо. — Взял поиграть. Жалко, да?
— Да нет, не жалко. Только возвращай всегда, иначе потом не доищешься.
Казаков сидел с открытым ртом. Германец на его глазах вел диалог с пустотой. Бросал реплики, дожидался неслышимого ответа и говорил снова. Смешно другое: кусочек хлеба вдруг поднялся со стола, висел в воздухе и постепенно таял. Полтергейст. И ничего другого.
— Не вижу! — повторился Казаков. — Что это ты с хлебом сделал? Фокус?
Гунтер смотрел недоуменно.
— Ничего не понимаю, — помотал он головой, встал и, подойдя к столу, спросил у домового: — Тебя можно взять на руки, показать? Не будешь кусаться?
— Кому показать? — не поняла тварюшка, но согласилась: — Бери.
