Сиссела фыркнула.
— Что еще за секрет?
— Да просто — один какой-нибудь свой секрет. И мы что-то узнаем друг о дружке.
Сиссела выпрямилась.
— Нет у меня секретов.
— Ах ты, бедняжка. — Магнус рассмеялся. — Тогда начинаю я. Мой секрет — что я стану художником. Маман не в курсе, папка тоже — думают, я стану страховым агентом, или там чиновником на таможне, или еще кем-нибудь таким. А я стану художником, причем лучшим в мире. Если раньше не сопьюсь.
Он издал смешок. Сиссела наклонилась вперед и произнесла, понизив голос:
— Ладно, передумала. Есть у меня секрет.
Магнус улыбнулся:
— Я так и знал.
Сиссела улыбнулась в ответ:
— Мой секрет — что я ненавижу алкашей. Моя жизненная цель — убить хоть одного. Подушкой задушить. Или перевернуть на спину, когда уснет, пусть блевотиной захлебнется.
Стало тихо. Мы теряем друг друга, подумала я. Нет, сейчас мы снова будем вместе. И я услышала собственный голос:
— Мой секрет — что я не знаю, как меня зовут.
Получилось. Все взгляды устремлены на меня, мы снова вместе.
— Как это не знаешь?
Пер искренне удивился. Я закусила губу. Надо осторожнее. Не сболтнуть лишнего.
— Мама зовет меня Мэри, а папа — Мари. Они никак не договорятся насчет моего имени…
Анна, кажется, огорчилась.
— А в школе? Как там тебя зовут?
Я пожала плечами.
— Одни учителя называют меня Мэри. Другие — Мари.
Голос Торстена прозвучал глуховато:
— А самой-то тебе кем больше хочется быть? Мэри или Мари?
Об этом я никогда не задумывалась.
— При чем тут мое желание? — Я посмотрела на него. — Ведь человеческое имя — объективный факт, правда?
Торстен ковырнул гравий носком ботинка и уже хотел ответить, как вклинился Сверкер:
— Тогда мы будем звать тебя МэриМари… — и засмеялся, в восторге от собственной идеи, — а что? Почему бы нам не окрестить ее МэриМари?
Сиссела посмотрела на меня с улыбкой.
— Да, черт возьми. МэриМари — здорово!
— Замечательно, — сказала Анна.
— Чудесно, — сказал Пер.
— Охренеть, — сказал Магнус.
Но Торстен не сказал ничего.
Пер, когда пришла его очередь, говорил так, будто оглашал судебный приговор. Его секрет — что он два года назад взял у отца дорогое издание Библии и уничтожил его. Умышленно. В отместку за несправедливость, подробности опустим. А теперь осознал, что это ребячество, и раскаялся, и хотел бы, чтобы мы об этом знали.
Аннин секрет состоял в том, что она верит в Бога, но не смеет признаться родителям.
— А то отец меня прибьет. Он атеист, — вздохнула она. Все лишь улыбнулись, одна Сиссела громко рассмеялась.
— А ты что? — спросила она. — Не дашь ему сдачи?
Анна мгновение смотрела на нее, потом потупила взгляд. Нет. На такое она не способна.
Торстен, когда наступил его черед, поднял ворот куртки.
Нет. На такое она не способна.
Торстен, когда наступил его черед, поднял ворот куртки.
— Мой секрет — что я не помню родителей. А следовало бы — мне было восемь лет, когда они умерли. Но я ничего не помню. Ни лиц. Ни голосов. Ничего из того, что происходило, когда я был маленький.
— Так у тебя родители умерли? — ахнула Анна.
Торстен чуть сморщился, но не ответил. На миг снова стало тихо, потом Магнус повернулся к Сверкеру. Тот остался последний. Ну? Сверкер поспешно улыбнулся, предваряя тон, который я в дальнейшем очень хорошо научусь узнавать. Мягкий, но мужественный. Негромкий и теплый. В высшей степени доверительный.
— Мой секрет — что я расстанусь со своей девушкой, когда вернусь. Я полюбил другую…
Анна и Магнус улыбнулись. Торстен чуть придвинулся ко мне.
— Ух ты! — воскликнула Сиссела. — Да тут у нас настоящий соблазнитель завелся. Соблазнитель из Буроса!
В ответ на насмешку Сверкер улыбнулся еще шире.
— Именно, цыпочка. Из Буроса. Значит — первый сорт!
К ночи похолодало. Через некоторое время мы поднялись и поплелись на другую сторону улицы и, столпившись на тротуаре, попрощались с Сисселой — ей надо было ехать домой на метро. Зябко подняв плечи, она чуть постояла, переминаясь, словно чего-то ждала или хотела сказать, потом рванула молнию на куртке под самое горло и повернулась к нам спиной.
— До завтра, — крикнул кто-то ей вслед. Может быть, я. Она не ответила и не обернулась, только помахала рукой и скрылась из виду.
А мы пошли в гостиницу.
— Что такое? — спрашивает Анна. — Тебе нехорошо?
Это я принялась тереть лоб. Давняя привычка, способ в буквальном смысле стирать неприятные мысли.
— Может, тебе снова прилечь?
Анна встревоженно наклоняется ко мне. Молча киваю и закрываю глаза. Под закрытыми веками вижу, что Мари проснулась. Поезд подходит к Эребру, она встала в своем купе и пытается снять кожаную сумку с багажной полки. Мари улыбается. Я открываю глаза и взглядываю на Анну. Еще раз киваю. Что означает: я устала. Химия, которой меня накачали в больнице, по-прежнему течет в моих жилах.
Анна провожает меня обратно в мою спальню, отставая на полшага и придерживая за спину — словно боясь, что я рухну навзничь. Нет, я не падаю, я иду мелкими шажками по коридору, но, когда добираюсь до комнаты, сил хватает только чтобы указать на мою сумку.
— Ночная рубашка? — переспрашивает Анна.
Кивнув, опускаюсь на край кровати.
Куда пошли все остальные? Не помню. Помню только, как мы трое стоим в лифте — Торстен слева от меня, Сверкер справа. Торстен отвернулся, но я несколько раз поймала его взгляд в зеркале, пока мы доехали до третьего этажа. Помедлив мгновение, он открыл дверь, и в этот самый миг Сверкер поднял руку и положил мне на плечо. И я позволила его руке туда лечь. Не стряхнула ее с себя, не шагнула в сторону. Торстен, презрительно скривив губы, пнул дверь лифта.
— Ха, — сказал он и пошел прочь.
Сверкер поднял брови.
— Ха? Он правда сказал «ха»?
Я кивнула.
— А что это значит?
Я тоже солгала в ответ:
— Без понятия.
Вскоре я стояла голая перед Сверкером, скрестив руки на груди. Сам он по-прежнему оставался в одежде. Вот он протянул руки и схватил меня за запястья.
— Дай тебя рассмотреть, — сказал он, разводя мои руки в стороны.
Я зажмурилась и впервые позволила себя рассмотреть.
— Представляешь, все легко могло повернуться совсем иначе, — произносит Анна. Вид у нее несколько отрешенный, она стоит у шкафа и развешивает на плечики мою одежду.
— Если бы вы со Сверкером не… И мы с Пером…
Я неподвижно лежу на спине, мои руки чинно покоятся на клетчатом пододеяльнике. Анна возится с моей юбкой, та соскальзывает с плечиков и падает на пол. Анна нагибается и, подняв ее, держит перед собой, рассуждая вслух:
— Тогда бы, может, я стала министром. А ты бы оказалась при каком-нибудь посольстве…
Я слегка пошевеливаю рукой. Be my guest.[1] Воображай себе на здоровье этот мир, где ты и министр, и жена Сверкера, и даже такой мир, в котором Сверкер обходится без инвалидного кресла и помощников. Я никогда не выбирала ни Сверкера, ни портфель министра. Я вообще не представляю себе, каково это — выбирать. Это меня выбрали. Такие, как я, берут то, что им предлагают, поскольку не умеют иначе, и это вечная загадка — почему то, что досталось мне, кажется другим столь вожделенным. Соблазнитель из Буроса. Человек с неуловимым нутром, витающий в грезах о себе самом. И все же я осталась при нем. Из любви и сочувствия? Да. Но не только. А еще и страшась стыда, что обрушился бы на меня, если бы я оставила Сверкера. Предать калеку! По той же причине я остаюсь в правительстве и выполняю свои обязанности с тем же прилежанием, с каким когда-то делала уроки, притом что на заседаниях правительства присутствует не большая часть меня, чем когда-то в классе. Мой рот неизменно изумляет меня, произнося правильные слова, руки подчеркивают их правильными жестами, лоб хмурится огорченно или сердито, но чувства мои в этом не участвуют. Если бы выпустить их на волю, то я встала бы на ближайшем же заседании и сказала бы, что нам надо уходить отсюда, всем вместе, оставив премьера в одиночестве. Почему? Потому что он выбрал нас вовсе не по причине наших способностей или отсутствия таковых. Сколько их, министров, являющихся настоящими политиками? Человек шесть. Или семь. А мы, все остальные — просто новая разновидность чиновников. Чиновники с политическими взглядами. Но не слишком отчетливыми, к тому же у нас не хватает духа их отстаивать. Мы сидим по министерствам и копим свою вину: мы знаем, как много надо сделать, но плохо представляем себе, что именно. А если бы и представляли, что с того? Не хватает денег. Не хватает голосов в парламенте. Не хватает системы внутри правительственного аппарата для воплощения наших решений в жизнь. Что остается? Слова. Взгляды. Жесты. А сам премьер? Могу вообразить его недовольно надутые младенческие губки, когда я встаю и говорю то, что думаю на самом деле: что он цепляется за власть, но избегает ответственности. Но я этого не говорю. Я боюсь перешептываний, что последуют за моей отставкой. Ага, не справилась! Она что, не в себе? То есть до такой степени, что ее там держать не стали?
