Что мы со Сверкером дачные соседи, выяснилось в первый же вечер наших недельных каникул при риксдаге. За три года до этого папа начал строить наш летний домик, приступив к осуществлению одного из многочисленных пунктов программы обычного человека. В конце шестидесятых он решил, что обычные семьи не ездят в отпуск на «вольво» на западное побережье с четырехместной палаткой. Обычные семьи обзаводятся дачей, лучше всего — маленьким красным домиком где-нибудь у озера. Стало быть, нам нужен маленький красный домик где-нибудь у озера.
А что ни мне, ни маме он ни к чему, дела не меняло.
Но домик получился слишком уж необычным. Начав работу, папа разошелся и не сумел вовремя остановиться: то, что вырастало под его руками, не было стандартной деревянной коробкой на столбиках, которой довольствовались прочие дачевладельцы. Херберт Андерссон строил солидный дом на бетонном фундаменте, с подвалом, кухней и двумя большими комнатами на первом этаже, с ванной и несколькими маленькими спальнями на втором и — в вопиющем стилевом противоречии с дощатой обшивкой — с огромными, во всю стену, крашенную алым суриком, панорамными окнами, выходящими на озеро. Три лета подряд мы с мамой сидели на траве и смотрели, как он работает, а когда однажды встали, чтобы помочь, он так на нас глянул, что мы застыли на месте. Помогать было непозволительно. Не позволялось и покидать строительную площадку по своей инициативе, чтобы погулять в лесу или окунуться в озере. Нам полагалось готовить еду и варить кофе на спиртовке, установленной им на траве, да несколько раз нас отпускали в магазин, вот и все. В остальное время требовалось тихо сидеть, смотреть и быть на подхвате.
Первое лето было для меня сносным исключительно потому, что мама увязла в своей весенней депрессии и дни напролет неподвижно лежала на траве. Соответственно мне приходилось мыть посуду и готовить, прибирать в палатке, служившей нам домом во время строительства, и иногда — если посчастливится и папе на время хватит лишь помутневшего маминого взгляда — проехать почти милю на велосипеде до молочной в Грелебу. На следующий год мама была бодрее, она отгоняла меня от спиртовки и дико орала, стоило мне урвать привилегию — стоя на коленках у воды, мыть наш пластиковый сервиз. Я все делаю не так! Неужели я думаю, что тарелки станут чистыми, если ими просто поболтать в холодной воде — негодная, избалованная девчонка и ничегошеньки не смыслю…
Но третье лето стало совсем другим. Тогда одним прекрасным июньским днем на лодке через озеро приплыл Сверкер.
Я увидела его, когда он еще только садился в лодку. Ничего странного: все выходные, едва появились проталины, я просиживала у озера, всматриваясь в ту сторону и удивляясь, что это от него ни слуху ни духу. Я давно уже разглядела то, чего не различала в прошлые годы. За громадными кленами на том берегу виднелся красный дом, куда больше и куда старше нашего. Старая крестьянская усадьба. Но я уже знала, что теперь земля сдана в аренду, а дом становится обитаемым только летом, когда Сундин, владелец текстильной фабрики, приезжает сюда из Буроса со всем семейством.
— Несшё? — произнес Сверкер и плюхнулся рядом со мной в тот первый вечер наших риксдаговских каникул. — Так ты, говоришь, из Несшё?
Я молча кивнула. Мы сидели в гостиничном фойе, дожидаясь остальных. Я так боялась опоздать на ужин, что пришла слишком рано. Сверкер явился сразу после меня. Теперь он сидел так близко, что я ощущала тепло, идущее от его тела. Белые уголки его воротничка торчали, словно крылья чайки, из горловины шерстяного пуловера. Он немного помолчал, ожидая ответа.
— У моих родителей летний дом в Несшё, — затем проговорил он. — Ну, где-то в тех местах.
Я повернула голову и кашлянула, оттого что куда-то пропал голос.
— Да? А где?
Порывшись в кармане брюк, он вытащил трубку, порывшись в другом, достал кисет и коробок спичек.
— На берегу Хестерумшё. Со стороны Йончёпинга.
— Не может быть!
Он покосился на меня:
— Как это не может, когда это правда.
Я закусила верхнюю губу. Вот сморозила!
— Да нет, — промямлила я наконец. — Я не то хотела сказать. Просто я удивилась. У нас ведь тоже домик на Хестерумшё!
Когда спустились остальные, смущение прошло. Сверкер говорил, а я молча улыбалась. Слышали? Мы соседи! Нет, ну какова вероятность — что вот так встретятся двое дачных соседей? Ничего себе, а!
К тому времени, как появилась Сиссела — с пятнадцатиминутным опозданием и прежней стрелкой на чулке, — фойе уже наполнилось нашим смехом и голосами. Ей пришлось рявкнуть, чтобы мы услышали:
— Тихо вы, сачки! Тихо!
Все уставились на нее, а Магнус медленно опустился на пол, изображая обморок. Пер, хохоча, поднял его под мышки.
— Гляди! Она опять!
Анна хихикнула, прикрыв рот ладошкой, и Пер просиял в ответ. Я услышала, как мой собственный смешок отскочил от потолка и торопливо умолк. Сиссела криво усмехнулась и ткнула в брюки Магнуса кончиком туфли.
— Ты, чувак! Слабакам в Стокгольме вечером на улице делать нечего…
Магнус поднялся, поправил свитер и улыбнулся. Я впервые смогла разглядеть парня как следует. Специфическими были не только его пропорции. Цвета тоже были странные. Нежная, оливкового оттенка кожа, светло-зеленые глаза и мышиного цвета волосы. Словно его собрали из кусков, оставшихся от нескольких человек: одного брюнета и одного блондина, одного верзилы и одного коротышки. Он не отвел глаз, и с секунду мы смотрели друг на друга, потом я отвернулась. Магнусу Халлину слишком уж нравилось, когда на него смотрят.
— Сперва по пицце, — сказала Сиссела, — а там чего-нибудь придумаем.
— Поезд на Эребру, — сообщил голос в репродукторе и тут же повторил: — Поезд на Эребру прибывает на второй путь.
Мой поезд, это его я ждала, листая вечернюю газету, и все же оказалась совершенно не готова к теплой волне, что прокатилась по всему телу. Наконец я это ощутила. Свободна! Позади шесть долгих лет, и теперь я в самом деле свободна.
Я встаю и поднимаю сумку, она больше не кажется тяжелой. Ну да, все-таки немножко тяжеловата. Забросив ее на плечо, спешу на перрон, там прохладно и дышится легко. Рельсы запели, состав уже на подходе. На глаза наворачиваются слезы радости.
Едва усевшись в пустое купе, я превращаюсь в обычную пассажирку, в женщину, которая, конечно, долго была в отъезде — по причине болезни, или траура, или необходимости принять некое решение, — но теперь возвращается домой. Вешаю куртку на крючок, сумку закидываю на багажную полку, потом, одернув свитер, сажусь на место. И только теперь вспоминаю, что забыла газету в зале ожидания. Положив ногу на ногу, откидываюсь на мягкую спинку кресла. Тем лучше. Радуюсь, что больше не увижу мерзкую рожу Магнуса Халлина.
Положив ногу на ногу, откидываюсь на мягкую спинку кресла. Тем лучше. Радуюсь, что больше не увижу мерзкую рожу Магнуса Халлина. Не говоря про Мод.
Поезд, вздрогнув, трогается с места.
Пиццы я никогда еще не пробовала. Было самое начало семидесятых, и Швеция оставалась страной молочных кафе и самой простой пищи. В Несшё из всех новомодностей появился лишь картофель фри в гриль-баре «У Сигге», но туда я даже сунуться не смела. Приличные гимназисты в гриль-бар «У Сигге» не ходили, там собирались только мальчишки с блестящими от бриллиантина шевелюрами и девчонки с начесанными под лак волосами. Сама я носила простую стрижку пажа с длинной челкой, такую же, как остальные девочки, пившие по субботам чай в кондитерской «Тимон», и соответственно лишь обоняла эту картошку фри, проезжая на велосипеде мимо гриль-бара «У Сигге», а о вкусе могла только догадываться.
