— Acne vulgaris. Самый тяжелый случай, какой мне приходилось наблюдать за всю мою практику!
— Фантастика!
— Невероятно!
— Посмотрите на лицо!
— А шея!
— Я только что осматривал пациентку с идентичным диагнозом, молодую девушку У нее поражена спина.
Она плакала и говорила мне: «Как же я теперь смогу познакомиться с мужчиной? Моя спина навсегда будет изуродована шрамами. Я не хочу жить!» А теперь посмотрите на этого человека. Да если бы она увидела его, то поняла, что ей грех жаловаться на судьбу!
«Придурок ебаный, — подумал я. — Что, не понимает, что я слышу все, что он тут несет?»
Как человек становится доктором? Или им может быть любой?
— Он спит?
— Почему?
— Уж больно спокойный.
— Нет, я не думаю, что он заснул. Ты спишь, дружище?
— Да.
Они продолжили осмотр, освещая горячим белым светом пораженные участки моего тела.
— Перевернись.
Я перевернулся.
— Посмотрите, поражена даже внутренняя полость рта!
— Ну, так как будем лечить?
— Электроиглой, я думаю…
— Да, несомненно, электроиглой.
— Правильно, иглой. На том и порешили.
31
На следующий день я сидел в коридоре на своем железном стуле зеленого цвета и ждал, когда меня вызовут. Напротив меня расположился толстый мужчина. Что-то непонятное происходило с его носом. Он был очень красный, облупившийся, весь влажный, слишком толстый, непомерно длинный и с отвратительными наростами. Наверное, это была реакция на какое-нибудь раздражение. Я старался больше не смотреть на этот взбесившийся нос. Мне не хотелось, чтобы мужчина заметил мой взгляд. Уж я-то представлял себе его переживания. Но внешне, казалось, красноносый чувствовал себя вполне комфортно. Он развалился на своем стуле и дремал.
Его вызвали первым:
— Мистер Слиз?
Мужчина очнулся и слегка подался вперед.
— Слиз? Ричард Слиз? — повторил доктор.
— Да-да, я здесь…
Он поднялся и направился к доктору.
— Ну, как вы себя чувствуете, мистер Слиз?
— Прекрасно… Со мной все в порядке…
Они скрылись в кабинете.
Часом позже вызвали и меня. Я проследовал за доктором в другой кабинет, который был больше, чем тот, в котором меня осматривали первый раз. Мне сказали раздеться и сесть на стол. Доктор осмотрел меня.
— Да, действительно, случай исключительный. Что скажешь?
— Ага.
Он сжал фурункул на моей спине.
— Так больно?
— Ага.
— Ну, что ж… Сейчас мы попробуем одну процедуру.
Я услышал, как он включил свое оборудование. Машина зажужжала. Завоняло разогретой мазью.
— Готов? — спросил доктор.
— Ага.
Он вонзил электрическую иглу мне в спину и принялся сверлить. Боль была нестерпимой. Ею заполнилась вся комната. Я чувствовал, как кровь побежала по моей спине. Наконец он вынул иглу.
— Так, теперь следующий, — оповестил доктор и ввел иглу в фурункул.
Когда доктор бурил третий фурункул, в кабинет вошли двое мужчин и стали наблюдать за ходом процедуры. Вероятно, они тоже были доктора. Игла вновь вошла в меня.
— Я еще не видел, чтобы так вели себя под иглой, — сказал один другому.
— Ни единого звука! — отозвался второй.
— Почему бы вам, ребята, не пойти и не пощипать сестрицам задницы? — задал я им вопрос.
— Послушай, сынок, ты не смеешь разговаривать с нами в таком тоне!
Но игла снова вторглась в мое тело, и я ничего не ответил.
— Вероятно, мальчик очень ожесточился…
— Да, конечно, так оно и есть… И они удалились.
— Они настоящие профессионалы, — сказал мне доктор. — Зря ты их оскорбил.
— Зря ты их оскорбил.
— Сверлите дальше, — предложил я.
Док принял мое предложение. Игла была уже очень горячей, но он не останавливался. Высверлив все гнойники у меня на спине, он перекинулся на грудь, потом обработал шею и под конец лицо. Я был весь в крови.
Вошла сестра и получила инструкции:
— Так, мисс Аккерман, эти пустулы нужно тщательно дренировать. Будет идти кровь, не обращайте внимания, продолжайте отжим. Нужен основательнейший дренаж.
— Хорошо, мистер Грунди.
— После этого проведете ультрафиолетовое облучение, по две минуты на каждую сторону…
— Хорошо, мистер Грунди.
Я прошел за мисс Аккерман в следующий кабинет. Там она снова уложила меня на стол, взяла салфетку и сжала первую пустулу.
— Больно?
— Нормально.
— Бедняжка…
— Не беспокойтесь. Мне и так неудобно, что вам приходится возиться с этим.
— Ах ты, бедняжка…
Это был первый человек, который проявил ко мне неподдельное сочувствие. Странные ощущения. Мисс Аккерман — маленькая, толстенькая медсестра лет тридцати.
— Ты ходишь в школу? — спросила она.
— Нет, меня освободили.
Мисс Аккерман делала свое дело и развлекала меня разговором.
— И чем ты занимаешь весь день?
— Лежу в кровати.
— Это ужасно.
— Нет, это прекрасно. Мне нравится.
— Так не очень больно?
— Да все нормально. Продолжайте.
— И что же прекрасного в твоем лежании весь день напролет?
— Я могу ни с кем не видеться.
— И тебе нравится это?
— О, да.
— Ну, и что дальше?
— Иногда я слушаю радио.
— А что ты слушаешь?
— Музыку. Разговоры людей.
— А о девочках ты думаешь?
— Конечно. Но это бессмысленно.
— Нет, ты не должен так думать.
— Мне больше нравится слушать пролетающие аэропланы. Они появляются каждый день в одно и то же время. Я точно засек время каждого. Ну, скажем, я знаю, что один из них пролетит в 11:15. В 11:10 я начинаю вслушиваться. Я пытаюсь ухватить самый первый звук. Иногда мне кажется, что я слышу его, иногда я не вполне уверен, но со временем я начинаю отчетливо слышать его еще задолго до назначенного времени. Я слышу, как звук нарастает, ив 11:15, когда аэроплан пролетает над самой головой, звук достигает своего пика.
— Ты занимаешься этим каждый день?
— Нет, только когда мне надо идти в больницу.
— Перевернись, — попросила мисс Аккерман.
Я перевернулся. И тут в соседнем кабинете закричал мужчина. Беспокойное соседство. Он орал во всю мощь.
— Что это такое с ним делают? — спросил я.
— Моют.
— И из-за этого он так вопит?
— Да.
— У меня более тяжелый случай, чем у него, — похвастался я.
— Нет, у тебя нет.
Мне нравилась мисс Аккерман. Украдкой я разглядывал ее. Ее круглое лицо нельзя было назвать прекрасным, но зато ее привычка носить свою сестринскую шапочку на бойкий манер и большие карие глаза были восхитительными. Когда она пошла выбрасывать окровавленные салфетки, я оценил ее походку. Да, конечно, это была не мисс Гридис, и я видел много женщин с фигурой получше, но от нее исходило какое-то тепло. Мисс Аккерман, в отличие от многих представительниц ее пола, заботило не только то, что она женщина.
— Когда закончим с твоим лицом, — сказала мисс Аккерман, — я положу тебя под ультрафиолет.
Следующая процедура послезавтра в 8:30 утра.
После это мы уже больше не разговаривали.
Когда возня с лицом была закончена, я нацепил защитные очки, и мисс Аккерман включила машину, излучающую ультрафиолет.
Машина издавала умиротворяющий тикающий звук. Возможно, это был автоматический таймер или потрескивал нагревающийся металлический отражатель на лампе. Было уютно и покойно, но лишь только я подумал об этом, как сразу понял, что все эти процедуры бесполезны. Я представил себе, что в лучшем случае эта игла наделает на мне кучу шрамов, которые не исчезнут до конца жизни. Конечно, это было плохо, но я беспокоился совсем о другом. Доктора не знали, что со мной делать, — вот что действительно тревожило меня. Я почувствовал это по ходу их обсуждения, по тому, как они это делали. Они колебались, они были встревоженные и одновременно, какие-то отстраненные и скучающие. Что же, в конце концов, им предпринять — уже не имело никакого значения. Они просто должны были что-то сделать, потому что не сделать ничего — это было непрофессионально.
