— А надо было, — подытожил Безмозглый. — Глядишь, мы и поняли бы, кому нужны бессильные шаманы сейчас… Приходят ниоткуда, уходят никуда, советы дают… или все слушают их просто по вековой привычке?!
— Не нужны… — непривычная мысль завладела возбужденным табунщиком, заполнив его целиком, без остатка. — Не нужны шаманы — не нужны! Совсем! Я понимаю тебя, великий друг мой Безмо! Я понимаю тебя… Шаманы — не нужны! Нужен другой… Совсем — другой… И мы тогда сожжем проклятый Город! Я понимаю тебя, очень-очень хорошо понимаю…
Крайне не понравилось насупившемуся Безмо новое понимание табунщика, и он было пожалел об опрометчиво сказанных словах, — но внимание его отвлекла новая пыль на горизонте, и он вгляделся в бурую завесу.
— Наши скачут, — буркнул Кан-ипа, мельком покосившись через плечо. — Догоняют. Видно, есть что сказать…
— Да, — ответил Безмозглый. — Видно, есть. Смотри, Кан, как пыль стоит… как занавес.
— Занавес? — непонимающе переспросил Кан-ипа. — Какой-такой занавес?
Безмозглый попытался выжать из себя все ассоциации, связанные с родным и одновременно незнакомым словом — «занавес».
— Понимаешь, Кан… Занавес — это когда еще ничего нет. Еще до начала. Темно, тихо и гулкое эхо в зале. А потом… потом «занавес!» — и вспыхивает свет, появляются люди, звучит слово… Ты понимаешь?
Кан-ипа молча кивнул.
Подскакавшие всадники остановились. Передний из них спешился и быстро пошел к ожидающим — уверенной, хозяйской походкой старейшины Гэсэра.
— Немедленно возвращайтесь! — в голосе старейшины пробились властные нотки. — Седлайте коней! Сейчас любой палец на счету… Табунщик — сразу иди к воинам, а Безмозглого — к мальчишкам, вьюки грузить.
— Седлайте коней! Сейчас любой палец на счету… Табунщик — сразу иди к воинам, а Безмозглого — к мальчишкам, вьюки грузить. И — живо!
Кан-ипа медленно двинулся на Гэсэра, и Безмозглый подумал, что не может быть таким пружинисто-страшным его веселый друг, табунщик Кан-ипа.
— Сын гадюки! — прошипел табунщик, белея и подергивая щекой. — Безмо не прикоснется к твоим вонючим вьюкам! Не дело говорящего о неизвестном…
Казалось, Гэсэра хватит удар.
— Падаль! — перебил он наглеца, слишком возомнившего о себе. — Заткни свою протухшую пасть и вели этому болтливому дураку…
Кан-ипа шагнул вперед и сунул кривой нож в жирный живот старейшины Гэсэра Дангаа. Потом подождал, пока гримаса изумления остынет на мертвом лице. Потом повернулся к остальным.
— Ну?!
Никто не тронулся с места. Лишь старый Хурчи, увязавшийся с посыльными, слез с лошади, проковылял к убитому и, разжав ему скрюченные пальцы, вынул посох старейшины.
— Безмо открыл нам ночь! — провозгласил дед Хурчи. — Раньше мы думали, что в конце земного пути есть ничто, но теперь мы верим, что там есть Нечто. Кан-ипа нашел говорящего в степи. Кан-ипа убил старейшину племени Гэсэра во имя невысказанного. Пусть убийца спросит Безмо: что было в начале? Мы знаем, что будет в конце — мы хотим знать, что было в самом начале! До людей, до света и до слова!
Кан-ипа выпрямился.
— Я знаю, что было в начале! — сказал он, и присутствующие затаили дыхание. — До света, до людей и до слова! Безмо открыл мне истину!…
Пауза. Привычная, знакомая пауза.
— В начале был Занавес!…
Старый Хурчи склонил голову и протянул табунщику посох старейшины. Остальные спешились и опустились на колени.
Безмозглый вздрогнул. Ему вдруг отчетливо примерещилась деревянная, рассохшаяся от времени лестница, уходящая в пыльное серое небо из тюля и мешковины. Лестница раскачивалась, скрипела и грозила обвалиться. Он, скорчившись, сидел на первой ступеньке и глядел на мертвую голову, которую держал в руках. Ему было холодно и неуютно.
Он не хотел.
Глава шестая
И шел я дорогою праха,
Мне в платье впивался репей,
И бог,
Сотворенный из страха,
Кричал мне: «Иди и убей!»
А. Галич
…Дымный сумрак пещеры медленно сгустился перед ним, и он испуганно отшатнулся от неясных любопытных теней, прячущихся за каменными кулисами, словно приглашающих его решиться, шагнуть — шагнуть в Бездну…
— Входи, Безмо, входи, — раздался у него над ухом сухой, чуть насмешливый голос шамана; и реальность земного, человеческого голоса заставила тьму пещеры попятиться и отступить. Безмо резко обернулся. Старик стоял у него за спиной, в том самом потрепанном одеянии, в котором Безмо видел его в стойбище шесть лун назад, и гостеприимно указывал на боковой проход, которого — Безмозглый готов был поклясться в этом — только что не было.
…Потом они долго сидели на гладких и неожиданно теплых мраморных скамьях, сидели друг против друга, молча глядя на пляшущие языки огня и отбрасываемые ими причудливые тени; пили густое вино из больших глиняных кружек — Безмо все хотелось сказать «старое доброе вино», но он не знал, бывает ли вино молодым и злым, и стыдился своего незнания — шаман изредка поглядывал на гостя, гость — на хозяина, и тишина сидела рядом с ними, пила вино, смотрела, молчала…
Безмозглый не выдержал первым.
— Ну?… — спросил он и осекся. — Ну и зачем ты меня звал?…
Ехидство плохо скрывало неловкость и смущение; он почувствовал это и разозлился.
— Зачем? — шаман подставил кружку под самое горлышко огромного жбана и осторожно стал наклонять его. — Поговорить.
— Тогда чего ты ждешь?
— Ничего. Мы уже давно разговариваем. И лишь теперь замолчали… Ну что ж, помолчим, — сказал шаман с едва заметной усмешкой. — Кто ты?
— Я? — искренне удивился Безмо. — Я — Безмо… Дурак, — добавил он, немного подумав.
— Дурак, — неожиданно согласился шаман.
— Зачем тогда спрашиваешь, если знаешь?
— А я не знал. Теперь — знаю.
Они снова замолчали. Безмо сунул нос в кружку и принялся размышлять. Может быть, он чего-то и не улавливал, но ему определенно начинало казаться, что один из них все-таки дурак. Если это он, Безмо, то шаману совершенно незачем с ним разговаривать. Но он позвал… Позвал — зная. Тогда получается, что в пещере сейчас сидят…
— Да, два дурака, — кивнул шаман. — Два глупца, которые случайно ввязались в одно и то же дело, и оба — по собственной глупости.
— Я не понимаю тебя, — честно признался Безмо.
— И не надо, — весело улыбнулся шаман.
Кстати, при ближайшем рассмотрении он выглядел не таким уж старым — особенно, когда улыбался. Пожилым — наверняка, но еще крепким и отнюдь не дряхлым; и было совершенно непонятно, сколько же ему лет на самом деле…
— Ты умеешь быть другим, — сказал шаман. — Не собой. Ты умеешь проникать в чужую суть, вплотную подходя к границе безумия, но никогда не переступая запретную черту до конца.
Безмо согласно кивнул. Он чувствовал эту свою странность — но не мог бы выразить ее словами так, как сделал это шаман.
— Но тебе еще неведомы твои пределы. Со временем ты, вероятно, сможешь стать не только человеком…
— А кем? — заинтересовался Безмозглый. — Зверем?
— И зверем тоже. Но не это главное. Когда человек приходит в мир и идет по предназначенному пути — человек меняется. Но меняется и мир. Ты пришел, и ты меняешься слишком быстро. Следовательно… Так уже было — и не только здесь, — загадочно ответил шаман.
«Впрочем, шаманам и положено говорить загадками», — подумал Безмозглый, и, немного осмелев, решился наконец задать вопрос, мучивший его все время.
