Скил сразу сообразил, что пришельцы не подходят Подмастерьям по многим признакам; и прорезавшаяся сообразительность не доставила ему никакого удовлетворения. Возраст не тот, вон первый вообще старик, глядит ехидно, а тут все серьезные; и музыканта его бродячего, приятеля, жизнь трепала, да выплюнула, и чего он тут струны тянет — не видит разве, что не ко времени?! Потом камин загородили спинами всполошившиеся охранники, к ним подскочил Сырой Охотник — то ли наш, то ли другой какой, не разобрать под капюшоном! — и насторожившийся Скил с сожалением отметил, что сегодня ему придется довольствоваться лишь лохмотьями от чужих разговоров. Может, хоть покормят потом. Посмертно…
— …по каризам!
— Плевать. Посторонний при Говорениях недопустим. Сведем в Нижний ярус…
— Идиот! Они оттуда поднялись!… Ты знал раньше о двери? Я — нет. И по переходам шли, как у себя дома. Я — за паузу.
— Взятую паузу надо держать. А если они…
— Ерунда! Безумный вон тоже сам напросился. А мог уйти. И эти — сами. Они все там наверху с ума посходили. Конец света…
— Наверху? Так эти ж снизу вроде вышли, сам говоришь… Наверху — конец света, мы — посередке, а внизу — что? Начало?!
— Хватит! Беру паузу. Под свое слово…
Старичок на табурете привстал и успокаивающе помахал рукой спорящей охране.
Под свое слово…
Старичок на табурете привстал и успокаивающе помахал рукой спорящей охране. Ничего, дескать, продолжайте, продолжайте… Один из мальчишек машинально махнул в ответ, потом дернулся, с испугом посмотрел на собственную руку и сжался, косясь на Сырого Охотника. Тот с отсутствующим выражением лица отошел в сторонку.
— Слушай, Скилли, канделябры надо бы сдвинуть. Гляди — щит не в фокусе… У них тут что, никто вообще не соображает, что куда?!
Скилъярд не успел вникнуть в бред Девоны, а полоумный Упурок уже направлялся к помосту, и дошел, дошел! — и стража не тронула, и Подмастерья отвлеклись на неожиданных гостей, и даже чудной старичок ободряюще ухмылялся… Дошел, пододвинул три стойки поближе к центру — и замер, глядя на одного из Подмастерьев, через весь помост направлявшегося к распятому. Скил узнал ножик в руке Подмастерья, и кривой серпик у гарды аккуратно обнял запястья висящего. Тот обмяк на веревках, и человек с ножом подставил под струю, неразличимую на фоне черного помоста, тускло блестевшую чашу. Потом поднял чашу на уровень глаз и стал говорить. Он говорил, а Скила тошнило.
Он бился в спазмах, желудок отказывал в облегчении, и причудливые созвучия поставленного голоса Подмастерья выворачивали Скила наизнанку. Трупожог захлебывался сгустившимся воздухом, дышать было солоно и влажно — и вдруг все прекратилось. Скил в изнеможении опустился на пол и с трудом повернулся к помосту.
Чаша была пуста. Алые капли стекали с губ Подмастерья на одежду, стоявшие у помоста замерли в напряженном ожидании, человек на щите тихо умирал… Ничего не произошло. И ничего не происходило.
Скил подумал, что если это и есть легендарные витражи, слова, управляющие миром — то очень хорошо, что их время давно прошло, и лучше бы ему никогда не возвращаться. Не то половина людей на щитах сдохнет, а вторая половина им позавидует. Он вытер рот рукавом, оглядел себя, затем — зал. Руки-ноги вроде на месте, кровоглоты эти тоже лучше не стали, и стены не рухнули… Тогда — зачем?
— Зачем?
Вопрос принадлежал Девоне. Упурок уже успел забраться на помост и отобрать пустую чашу у разочарованно молчащего Подмастерья. Юноша глядел на Девону измученными глазами и не отвечал.
— Зачем? — переспросил безумец. — Зачем говорил?
Говорил… Сволочь ты, подумал Скил, при чем тут говорил — человек вон за тобой кончается, сейчас нас туда подвесят, а тебе язык всего дороже!… И меня втянул, купил на жалость, паскуда придурочная!… Нет, не купил. Сам купился. Сам, и нечего…
Как ни странно, но Подмастерье заговорил.
— Свечи погасить хотел, — голос его звучал хрипло и немного виновато.
— Ну так попросил бы меня, я б погасил…
— Нет. Не так. Словами…
— Ах, словами!… Ну и как, погасил?
— Нет. Кровь плохая. Не усиливает…
— Не усиливает, — повторил Девона. — Все правильно. Слова хорошие, кровь, значит, плохая. То есть надо лучшую. Чью? Мою — хочешь? Моя — хорошая.
— Твоя — хорошая. Ты сумасшедший. Стихиям должно понравиться…
— Логично… А если и моя не пройдет? Чем тогда рот полоскать станешь?! Говорят, сырые яйца помогают, только тебе подскажи — ты опять не за то схватишься… Дубины вы тут… Вами по башке бить надо. Ты ж слова говоришь, а веришь в них, как червяк в небо, и пить кровь противно, и тоска в глазах такая, что выть впору… Ведь противно, а?!
— Противно, — честно признался Подмастерье.
Ты ж слова говоришь, а веришь в них, как червяк в небо, и пить кровь противно, и тоска в глазах такая, что выть впору… Ведь противно, а?!
— Противно, — честно признался Подмастерье. — Но иначе нельзя. Времена такие… порванные.
— Правда? — изумился Девона. — А если попробовать… Не вы первые, не вы…
Он подтянул стойку со свечами, навис над ней подбородком, и контрастно освещенная маска безумца разлепила узкие обгорелые губы…
…На стене прозвенела гитара,
Зацвели на обоях цветы,
Одиночество Божьего дара —
Как прекрасно
И горестно ты!
Отправляется небыль в дорогу,
И становится былью потом,
Кто же смеет указывать Богу
И заведовать Божьим путем?!
Скилъярд ощутил на языке терпкий солоноватый вкус рождавшихся слов, медленно падавших в присмиревший ужас молчащего зала; слов знакомых, привычных, но каждый раз создаваемых заново — это он, занюханный уличный трупожог, стоял сейчас на помосте, чувствуя обжигающее дыхание свечей у лица, обжигающее дыхание несчастных брошенных мальчишек где-то далеко внизу; это он был сейчас в зале и, болезненно морщась, вслушивался в тихий грустный голос из пятна света; и это он, он висел сейчас на шершавом щите, и жизнь, текущая по белеющим рукам, задержала свой последний ток и прислушалась, цепенея и сворачиваясь тяжелыми набухшими каплями…
…Вот — придворные пятятся задом,
Сыпят пудру с фальшивых седин,
Вот — уходят статисты, и с залом
Остаюсь я один на один.
Я один. И пустые подмостки.
Мне судьбу этой драмы решать.
И уже на галерке подростки
Забывают на время дышать…
Подростки на галерке… и бродячий музыкант у ног неизвестного старика взял легкий задыхающийся аккорд. Пятиструнный лей бросил к ногам говорящего россыпь серебра, и оно, звеня, покатилось и угасло в черноте плюша. Худые пальцы скользнули вдоль потертого, некогда лакированного грифа; человек на сцене поднял голову, вглядываясь в ответивший мрак, и улыбка мелькнула на усталом лице, улыбка — или блики от мигающих свечей?… Все-таки улыбка… и упрямый голос выпрямился в полный рост…
…Задыхаясь от старческой астмы,
Я стою в перекрестье огня.
Захудалые вялые астры
Ждут в актерской уборной меня.
Но в насмешку над немощным телом
Вдруг по коже волненья озноб,
Снова слово становится делом
И грозит потрясеньем основ…
Девона помолчал и тихо сказал невидимому собеседнику:
Порвалась связь времен…
Сказал и пальцами оборвал зыбкое пламя, легкую желтую жизнь свечей. Потом спустился вниз, быстро прошел сквозь расступившихся Подмастерьев и вышел из зала. Скилъярд обогнул застывшего охранника и заспешил за Девоной. У самых дверей он обернулся.
