Юлиан смотрел перед собой, погруженный в странное оцепенение. В голове было пусто, в груди мертво. Бесполезная роскошь листвы скользила мимо взгляда, и с каждой минутой все дальше и дальше была от него Варшава — лучший город на Земле.
Бесполезная роскошь листвы скользила мимо взгляда, и с каждой минутой все дальше и дальше была от него Варшава — лучший город на Земле.
* * *
Продукты действительно исчезли из всех магазинов, однако продолжалось это совсем недолго. Спустя несколько часов после того, как ноев ковчег под водительством хлебопекарщика Вильновского отбыл из столицы, радио заговорило сдержанным и деловитым голосом президента Варшавы.
— Граждане Варшавы! — гулко понеслось по улицам. — Враг на подступах к столице…
— Слыхал?! — закричал Станек, врываясь к Ярославу, который хмуро слушал радио и чертил при этом карандашом по скатерти бессмысленные узоры.
— Что?
— Танк! Немецкий!
Ясь так и подскочил.
— Где?
Станек засмеялся.
— Горит! — сказал он. — Ух, бежал… Горит немец, понимаешь? А наши уже баррикаду строят и копают ров…
Из комнат вышел отец Ярослава. Сел рядом, молча и строго выслушал захлебывающегося Стана. Валерий Воеводский за эти несколько дней похудел, на лице вдруг резко обозначились морщины. Станек увлекся, показывая на скатерти, где баррикада, где будет ров и какое заграждение построили.
— А дядя Ян вступил в пролетарскую бригаду! — добавил Станек. — Для отпора немцам. И один танк уже горит!
Они ушли из дома втроем: Ясь со Станеком и Валерий. Мама осталась дома. В опустевшей квартире яростно и весело пело радио: «На баррикады, рабочий народ!»
Улицы спешно ощетинивались. Беженцы с паническими лицами куда-то исчезли, вместо них повсюду ходили строгие мужчины в кепи, с красными и красно-белыми повязками на рукавах заношенных пиджаков, и деловито распоряжались невиданным доселе строительством. Откуда у них были эти познания, никто не ведал, а сами они, возможно, меньше всех. Сходясь иногда вместе, они быстро совещались насчет вон того перекрестка, а спустя короткое время десяток студентов, например, Политехнического института, глядишь — уже тащат вывороченные из парка скамейки, разобранную карусель, какие-то ящики и доски от летней эстрады, а еще несколько набивают мешки и матрасы землей.
Несмотря на поздний час, празднично светится витрина продуктового магазина. Взволнованная женщина в белом фартуке поит строителей даровым молоком. В залитом светом стеклянном магазине женщины сидят, как рыбки в аквариуме, они хорошо видны — тревожные, радостные. Некоторые разрезают простыни на длинные полосы и сшивают их в бинты.
По радио читают рассказ о солдате, который спас знамя полка. Он обернул знамя вокруг своего тела и, уже смертельно раненый, уполз куда-то. «Знамя стало еще краснее от крови своего стража», — читал бархатный голос известного актера. Песни передавали теперь старые революционные, вроде «Красного стяга».
Отец Ярослава сразу вступил в переговоры с руководителями оборонных работ. Один из них, выслушав, покивал, вынул из кармана красно-белую повязку и дал отцу Ярослава. Тот подозвал обоих мальчиков, показал им объект работ — старый тополь, велел добыть где-нибудь пилу и повалить дерево.
— Я позвоню маме, скажу, что мы задержимся на ночь, — добавил он, направляясь к магазину.
Ясь проводил его глазами. Уже стемнело. Стан вертелся на месте от нетерпения.
— Интересно, где сейчас Мариан? — спросил вдруг Ясь.
— Здесь я, — послышалось из сумерек.
Да, Мариан, разумеется, тоже был здесь, невозмутимый и великолепный. Он держал руки в карманах и, между прочим, открыто курил.
— Услышал вот, — сказал Мариан. — И сразу понял, где вас искать.
Мариан исключительно ловко добыл пилу, и следующий час все трое сражались со старым деревом. Его распилили в пяти местах и соорудили из бревен нечто вроде вала, укрепленного мешками с землей. Спустя недолгое время к друзьям присоединился тощий, долговязый парень в старом пиджаке не по росту. Он молча таскал камни и землю, довершая разорение сквера, подставлял костлявое плечо под бревна и непрестанно жевал все время потухающую папиросу. Затем появились две сбежавшие из дома гимназистки в спортивных брючках. Ясь все время об них спотыкался.
В два часа ночи из дома по соседству с баррикадой вышла жилистая тетка лет пятидесяти, держа на весу большую горячую кастрюлю. За поясом у нее были ложки. Она поставила кастрюлю на землю, сняла крышку, окутавшись белым паром, и молвила:
— Похлебайте-ка…
Все шестеро мигом устроились вокруг кастрюли, разобрали ложки и начали, обжигаясь, есть. Ясь все время чувствовал плечом плечо одной из гимназисток. Тетка стояла перед ними и ждала свою кастрюлю.
Наконец улеглись спать вповалку, подстелив мешковину и кое-как укрывшись пиджаками.
Перед рассветом на их баррикаду пришли двое руководителей пролетарского отряда и с ними — отец Яся. Осмотрели работу, заговорили между собой, обсуждая наиболее вероятное направление немецкого удара. Вообще выходило так, будто Ясь с товарищами тут не при чем.
Мариан, со стоном зевнув, встал, зябко охлопал себя по бокам, потоптался, затем с дерзким видом закурил и осведомился как ни в чем не бывало:
— А что, пан Воеводский, дадим немцу по зубам?
Валерий хмуро поглядел на него и ответил:
— Как бы нам самим от немца не схлопотать, Марек…
Мариан склонил голову набок.
— А оружие выдадут?
Вмешался один из руководителей — судя по повадке, бывший на заводе мастером:
— Лет сколько?
— Шестнадцать, — сказал Мариан и гордо сплюнул сквозь зубы.
— Четырнадцать, — поправил Валерий. — Нет, Марек, думаю, оружия ты пока не получишь.
Остальные тоже зашевелились. Гимназистки захныкали, ворочаясь на земле.
— Товарищи! — обратился к ним бывший мастер. Он выждал, пока все очнутся от сна, и продолжал: — Варшава благодарит вас за прекрасный, самоотверженный труд. Впереди — бои. Мы надеемся отстоять город… — Он закашлялся и сипло завершил: — Идите домой. Каждый вносит свой вклад в общее дело. Вы свой уже внесли.
Ясь хотел было возразить, но отец махнул рукой и устало произнес:
— На сегодня все.
— Но!.. — взъелся Ясь.
— Скажи маме, что я вернусь. Ступай.
Отец казался чужим и неприятным. Ясь взял у Мариана папиросу и сунул в рот, желая позлить отца, но Валерий уже ушел.
— Пошли отсюда, — досадливо сказал Мариан. — Мы им нужны только деревья валить. За сопляков держат!..
На баррикаде остался только чужой тощий юноша. В свете наступающего утра было видно, что он старше троих друзей лет на шесть. И ему-то был обещан револьвер.
И ему-то был обещан револьвер.
— Наплевать, — сказал Мариан. — Я знаю один гараж, там сейчас делают зажигалки — кидать в танки. Идем?
* * *
Ярослав явился домой сразу после полудня восьмого сентября, на брюках — устрашающие бензиновые пятна, сам очень грязный и пошатывающийся. Мама велела ему умыться, немедленно поесть супа с клецками и ложиться в постель. Так он и поступил. Мама отошла к окну и опустила шторы, а когда обернулась, сын уже спал и для него война на время прекратилась.
К вечеру от юго-западных предместий непрерывно загрохотали орудия. Ясь проснулся, сел в постели, не понимая, почему гремит. Потом вдруг разом вспомнил о войне, немцах, поморгал в полутемной комнате и закричал:
