Они продолжали беседовать до тех пор, пока солнце стало склоняться к западу; Дюпон разбудил тогда Людовико, и они снова пустились в путь. Постепенно спускаясь по склонам долины, они достигли реки Арно и несколько миль проехали по ее зеленым берегам, очарованные окружающей чудной природой и классическими воспоминаниями, связанными с этими местами. В отдалении они услыхали веселую песню крестьян в виноградниках и наблюдали, как заходящее солнце окрашивало реку золотистым сиянием, а сумерки окутывали далекие горы тусклым пурпуровым колоритом, пока не наступил полный мрак.
В отдалении они услыхали веселую песню крестьян в виноградниках и наблюдали, как заходящее солнце окрашивало реку золотистым сиянием, а сумерки окутывали далекие горы тусклым пурпуровым колоритом, пока не наступил полный мрак. Тогда «lucciola», тосканский светляк, замелькала ярким огоньком то там, то сям в кущах, а пронзительное трещанье цикады раздалось в зелени еще громче, чем даже в полуденную жару: очевидно, она предпочитала тот час, когда и английский жук, не столь громогласный, трубит в свой маленький, настойчивый рожок, и часто в сумерках навстречу пилигриму летит с назойливым жужжаньем…
Путешественники переправились через Арно при лунном свете на пароме; узнав, что Пиза лежит на расстоянии всего нескольких миль вниз по реке, им захотелось поехать туда на лодке, но лодки нельзя было достать, поэтому они отправились сухим путем на своих измученных лошадях. По мере того, как они приближались к городу, долина расширялась в равнину, пестревшую виноградниками, полями злаков, оливковыми и тутовыми рощами. Было уже поздно, когда они достигли ворот города; Эмилия была поражена, услыхав на многолюдных улицах звуки музыкальных инструментов и увидав оживленные группы; ей показалось, как будто она опять очутилась в Венеции. Но здесь, в Пизе, не было озаренного луною моря, не было веселых гондол, снующих по волнам, не было дворцов Палладио, чарующих фантазию и переносящих в область волшебной сказки. Арно струился через весь город, но не слышно было музыки с балконов, нависших над водою; раздавались только голоса хлопотливых матросов с кораблей, прибывших с Средиземного моря, меланхолические вздохи бросаемых якорей и резкие свистки лоцманов. Они напомнили Дюпону, что и в этом порте могут найтись суда, отбывающие во Францию: это избавило бы их от необходимости ехать в Легхорн. Поместив Эмилию в гостиницу, он отправился на набережную навести справки; но, несмотря на все старания его и Людовико, они не могли отыскать такого судна, которое немедленно отплывало бы во Францию, и вернулись в гостиницу. Здесь же, в Пизе, Дюпон старался разузнать, где в настоящее время стоит его полк, но не получил об этом никаких сведений. Путешественники улеглись спать рано после этого утомительного дня и на другое утро поднялись с рассветом; не останавливаясь, чтобы рассмотреть знаменитые древности этого города и чудеса наклонной башни, они продолжали путь в более прохладные часы дня по прелестной местности, изобилующей хлебом, вином и елеем. Апеннины, уже не такие суровые и даже не величавые, словно смягчились и переходили в более веселый лесной и пастушеский ландшафт; Эмилия, спускаясь с гор, с восхищением глядела на Легхорн с его просторной бухтой, полной кораблей и увенчанной прекрасными холмами.
Она была поражена, когда, въехав в город, увидала, что он кишит толпой людей в одеждах всевозможных национальностей. Это зрелище напомнило ей сцены венецианского маскарада, виденные там во время карнавала. Но здесь была суета без веселья, шум вместо музыки, а изящество можно было видеть только разве в волнистых очертаниях холмов.
Дюпон немедленно по прибытии в этот портовый город спустился вниз на пристань, где узнал, что здесь стоит несколько французских судов, а одно из них через несколько дней отправляется в Марсель; оттуда без затруднений можно было пересесть на другое судно, которое переправит их через Лионский залив в Нарбонн. В нескольких милях от этого города, на побережье, насколько Дюпон мог заключить из слов Эмилии, находился монастырь, куда она хотела удалиться, И он тотчас же условился с капитаном насчет переправы в Марсель, и Эмилия с восторгом услышала, что переезд во Францию обеспечен.
Ее душа избавилась от страха преследования; радостная надежда скоро увидеть родину — ту страну, где живет Валанкур, подняла ее дух и развеселила ее, кажется, впервые после смерти отца. В Легхорне же Дюпон узнал, что его полк отправился во Францию. Это обстоятельство очень обрадовало его, так как теперь он мог проводить туда Эмилию, не подвергаясь угрызениям совести и не опасаясь неудовольствия своего командира.
Во все эти дни он тщательно избегал тревожить ее упоминанием о своей страсти, а она научилась уважать и жалеть его, не разделяя его любви. Он старался развлечь ее, показывая ей окрестности города; они часто отправлялись гулять по берегу моря и на шумные пристани, где Эмилия с интересом наблюдала прибытие и отбытие кораблей, принимала участие в радости друзей, встречающихся после разлуки, и порою проливала слезу над горем других при расставании. Однажды после того, как ей случилось наблюдать подобную сцену, она написала следующие стансы:
МОРЯК
Весенний веет ветерок, тиха поверхность моря,
И небо синее смеется, отражаясь в гладком зеркале вод;
Трепещет белый парус, надувается широко;
Над якорем хлопочут бравые матросы;
На палубе стоят друзья, слезу прощальную украдкой проливая;
Толпа на палубе… Как быстро мчится время!
Вот дрогнул уж корабль, сигнал прощальный раздается.
Уста безмолвствуют, в глазах тоска разлуки…
Настал ужасный миг! Вот юноша-матрос
Глотает слезы, улыбается среди своих страданий.
Ласкает грустную невесту, клянется в вечной верности:
«Прощай, любовь моя! мы скоро свидимся, надеюсь!»
Стоит он долго на корме, рукой махая.
Вот берег, и толпа все дальше и все меньше!
Летит корабль по быстрому теченью;
Исчезла с глаз невеста милая… Прощай! Прощай!
Вот к вечеру печально стонет бриза,
Уж сумерки над западом багровым разлились.
Матрос полез на мачту поглядеть еще разочек
На берег дальний, по которому душа его тоскует,
И видит только темную черту, сливающуюся с небом,
А в мыслях видит он невесту милую в слезах и слышит ее вздохи;
Печаль ее он утешает, сулит ей радостную долю!
Но вот уж наступает ночь; подул свежее ветер;
Тьма сплошь окутала и берега и море.
Матрос глядит из них печальным, воспаленным взором;
Из глаз холодные струятся слезы; опять на палубу идет.
А в полночь разыгрался шторм; крепят все паруса;
Синал гудит, но нет поблизости приветливого брега;
По волнам прыгает и мечется корабль злосчастный…
«О, Эллен! Эллен! Не увидимся с тобой мы никогда!»
Ах! тщетны все усилья экипажа!
Полопались канаты, повалились мачты,
И крики ужаса вокруг них раздаются
И замирают… Судно наскочило на утес!
Свирепо над разбитым остовом бушуют волны.
Несчастный .экипаж весь исчезает в бездне!
И слабый голос Генриха затрепетал сквозь грохот бури:
«Прощай, любовь моя! Расстались мы навеки!»
И часто в тихий час вечерний.
Когда над волнами играет бриза,
Меланхолический тот голос раздается
