— Спасибо за чай, — улыбнулась Катя и поднялась с кровати. — До скорого свиданья!
— Прощай!
Девушка гордо вскинула голову и, не оборачиваясь, вышла из сторожки. Я стоял у распахнутой двери и наблюдал, как дядя Миша, ворча что-то под нос, открывает калитку. Ко мне подошел Горан и недвусмысленно повел стволом автомата вслед удаляющейся гостье.
— Мы можем решить одну проблему прямо сейчас.
Я положил руку на мокрую сталь «Калашникова».
— Нет, не надо.
— Но почему?
— Ты не решишь проблему — ты только озлобишь всех, кто приехал вместе с ней.
— Нападающие потеряют предводителя! — не унимался Горан. — Тело без мозга — безобидный кусок мяса!
— У них и так нет мозга, — вздохнул я. — А если мы убьем Катю прямо сейчас, ее сторонники просто перережут всех, кого найдут в лагере. Ты этого хочешь?
— По крайней мере, мы дорого продадим свои жизни, — пожал плечами серб. — Разве в этом нет смысла?
— Единственный смысл я вижу в том, чтобы остаться живыми… Закрывайте калитку и приготовьтесь к атаке…
Минут пятнадцать мы провели в томительном ожидании. Горан снова залез на дерево. Правда, уже не на тополь, а на клен, росший довольно далеко от забора. Для снайпера эта позиция была неудобной, но как наблюдательный пункт годилась вполне. Мы ведь ничего не видели из-за забора — в первую очередь потому, что погода стала еще более мерзкой. Дождь шел такой силы, что потоки не успевали стекать с асфальтовых дорожек в дренажные отводы и мы ходили по щиколотку в воде. От порывов ветра треснуло оконное стекло в сторожке. Я боялся, что в такой шквал мы не увидим группу захвата «Стоящих», если Катя догадается послать их в обход и атаковать лагерь с другой стороны. Возможно, разумнее было бы организовать оборону одного лишь летнего кинотеатра. Я надеялся, что все колонисты уже успели забраться на его крышу. Там мы смогли бы сосредоточить более плотную огневую мощь. Однако такой вариант годился только в случае незамедлительного прибытия вертолета: крыша кинотеатра отлично простреливалась, и несколько человек вполне могли хладнокровно расстрелять всех, кто находился наверху, в то время как мы оборонялись бы внизу от основной массы нападавших.
Я в очередной раз призвал Свина, но ответа не было. Теперь я уже не подозревал его в попытках еще раз вкусить похабной радости от Риммы. Какой бы свиньей ни был мой старший офицер, он всегда отличался трезвостью суждений и ни за что не позволил бы себе расслабиться в столь ответственный момент. Значит, с ним что-то случилось, полезли в голову мрачные мысли. Я попытался прогнать их, но получалось плохо. Под потоками хлябей небесных, в десяти шагах от смерти, я внезапно осознал, что желаю добра своему старшему офицеру. Это чувство было для меня крайне необычным, поскольку я запретил себе испытывать какие-либо чувства уже много лет назад. Но сейчас в области сердца что-то шевельнулось. Какой-то крохотный лучик тепла, связанный с Свином. Я не хотел, чтобы он погиб и попал на суд случайным образом. Я желал, чтобы Свин выбрался и, сопровождаемый Ангелом, спокойно отправился в трехмесячный карантин, а затем воплотился бы в облюбованной им рязанской семье частных предпринимателей.
Когда я думал об этом, в моей груди происходило что-то новое. Я не был готов к таким чувствам и поэтому преувеличенно рьяно переключился на Горана, который слез с клена и теперь подходил ко мне, чтобы поведать о результатах наблюдения.
— Ну что там? Они послали группу в обход?
— Нет. Собираются идти в лобовую атаку. Я думаю, КрАЗ вышибет ворота, а автобусы с группами захвата на крыше подъедут к забору.
Что ж, комбинация вполне предсказуемая. Но я не мог придумать какую-либо хитрость: силы были слишком неравными.
— И вот еще что, — наклонился к самому моему уху серб. — По-моему, они готовят ложную посадочную площадку для вертолета.
— Что?!
— Человек двадцать заняты тем, что собирают хворост и складывают его в кучу. Поджечь ее им пока не удалось: дерево слишком мокрое. Но, насколько я видел, у них есть несколько канистр с бензином, а может, и сигнальные шашки.
Вот это был сюрприз… Только сейчас я вспомнил, что мы не сообщили летчикам точного места эвакуации. Если они увидят пламя и светящиеся искры сигнальных огней, вполне могут решить, что мы ждем их за территорией лагеря. Таким образом, наша надежда на спасение попадет прямиком в руки «Стоящих».
— Черт, откуда они знают про вертолет? — пробормотал я, чтобы скрыть растерянность.
— Они вообще много знают, — поморщился серб. — Слишком много, чтобы это могло выглядеть простым совпадением. Среди нас есть стукач.
— И почти у всех есть мобильные телефоны… Сейчас не время играть в гестапо, — сказал я и подозвал к себе Черногорцева.
— Постарайтесь как можно быстрее вернуться в корпус 2-А. На верхнем этаже найдете рацию. Немедленно свяжитесь с пилотами вертолета и скажите, что мы будем их ждать на крыше летнего кинотеатра. А на костер и сигнальные огни пусть не обращают внимания. Вам все понятно?
— Да.
— Это очень важно. Только крыша кинотеатра! Давайте быстрее! Как только сообщите вертолету информацию, возвращайтесь обратно! У нас каждый ствол на счету…
Финансовый спекулянт скрылся в пелене дождевых капель.
— Кажется, скоро начнут, — поделился своими предчувствиями Горан.
— Ну что же, по местам! — приказал я, чувствуя себя если не реинкарнацией Константина Заслонова, то, по крайней мере, сумасшедшим, вообразившим, что он, ну скажем, легендарный комдив Гражданской войны начала прошлого века.
Мы с дядей Мишей вошли в сторожку. Сторож проверил механизм пулемета и пожаловался на боли в голове. Я признал, что боли эти неудивительны, более того — совершенно естественны в сложившейся ситуации. У меня самого поднялась температура, а как иначе, если я несколько часов ходил в мокрой одежде.
— Тут дело не только в ситуации, — перебил меня дядя Миша. — Что-то будет. Что-то случится.
— Разумеется, — согласился я, стараясь не думать о том, что именно должно случиться. Вариантов, как ни крути, крайне мало.
— Не понимаешь ты меня, сынок, — вздохнул сторож. — Не про этих выродков я говорю. Погода меня беспокоит.
Я признал, что погода могла бы быть и получше. Дядя Миша осведомился о месте моего рождения и, узнав, что большую часть жизни я провел в Москве, покачал головой, очевидно, сожалея о моей несмышлености. Выяснилось, что он боялся шторма. Лагерь находился почти возле самого берега. Настоящие бури случались здесь крайне редко. На памяти дяди Миши их было всего две.
Настоящие бури случались здесь крайне редко. На памяти дяди Миши их было всего две. Одна — сразу после войны, другая — в середине восьмидесятых.
— И что, сильно трясло? — поинтересовался я, осторожно выглядывая в окно.
— Трясло, может, и не сильно. Но вода километра на два вглубь пробралась.
— То есть как на два километра?!
— Очень просто. Волны большие были. Как пошла стена метров в десять высотой, так и смела все на своем пути. От лагеря одни ошметки остались. Несколько лет потом отстраивали.
— Зачем же строить лагерь в таком месте?
— Так ведь редко море волнуется. Море — оно доброе, пока его люди не взбаламутят…
