Базовый принцип малефициума: подобие не есть копирование. Так, «pupa malitia» лишь отдаленно схожа с жертвой-прототипом, но боль человека от царапин на воске реальна безусловно.
Трое на поляне.
Западня- нимбус.
Две женщины за кустарником.
Картину портил один китоврас с рогами. Гриня топтался у заросшего грибами пня внутри нимбуса, дрожа от страха. Хвост немилосердно хлестал двутелого великана по бокам, словно Григория Иннолиура облепили слепни.
— Сударь колдун, вы на нем куда-то ехать собрались? — из-за кустов шепотом осведомилась ведьма. Так бывает с людьми: глаза боятся, руки делают, а язык обуревает нервное, совершенно неуместное остроумие.
— Увы, милочка, — тоже шепотом отозвался Андреа, выждав, пока венатор со значением поднимет руки, словно дирижер, велящий оркестру приготовиться. — На этом китоврасе, скажу я вам, где сядешь, там и слезешь…
Неизвестно, какая острота готова была сорваться в ответ с уст Мэлис, и никогда не станет известно, потому что ведьма онемела. Охотник на демонов разразился гортанным клекотом, с треском рванув полотнище воздуха.
И китоврас Гриня исчез. «Покров трех плащей» спал, обнажая сущность. В мареве, струящемся меж факелов, возникло Дитя-одуванчик. Испуганная малышка в когтях чародеев.
Время почесало в затылке, страдая приступом «deja vu».
«Alles!» — одними губами шепнул малефик.
Словно отвечая приказу, Зизифельда Трабунец выпрямилась в клетке.
* * *
— Начнем играть с Судьбой, детка. Приступай!
— Но я… я не умею! Я разучилась…
— Придется учиться заново. Я кому сказал?!
Укрыт от посторонних глаз «кисеей отчуждения», Мускулюс наблюдал за воплощением своего безумного плана. Только сейчас он сообразил, что из всех направлений выбрал единственное. Брось некий великан на землю свое копье так, чтобы древко протянулось через центр нимбуса и место, где засел малефик, — острие наконечника указало бы точнехонько на злополучную прогалину, откуда Андреа пять лет назад «глазил по площадям». Совпадение? Случайность?
Вряд ли.
Где сошлись за игральной доской Судьба и Судьбокрут, случай обретает силу закона.
Трясина невероятного обращается в гранит предопределенности. Звенья совпадений замыкаются в цепочки закономерностей. Логика сюжета, хромая на обе ноги, быстрее королевского скорохода несется к цели. В кустах играют десятки, сотни, тысячи салонных клавесинов. Развеиваются прахом по ветру все постулаты Верума Непогрешимого. Главное при этом — вовремя сойти с ума и наугад выбрать правильную дорогу…
Поляна- оборотень, Ежовая Варежка тронулась первой, превратясь в цирковой манеж. Кусты, деревья -трибуны. Палые листья — опилки. Обряд в нимбусе — фарс, пустой, жестокий и потешный. Представление напоминало игры «в колдовство» Яноша, когда парень собирал вокруг себя детвору. Феечки, красненький… Действия, имеющие ценность лишь для непосредственных участников — и то до поры.
Бледный до синевы Янек качнулся к венатору:
— Дядя Фарт… Что вы делаете?!
— Не смей называть меня Фартом!…
Подобие обузданного в прошлом демона, ложное Дитя-одуванчик, Зизифельда Трабунец в растерянности взмахивала руками. Затравленной лисой косилась на мучителя-Цвяха. Он велел, она честно пыталась исполнить. Вернуть себе власть над судьбами людей, которую дарил ей когда-то слом, — иллюзия для всех, кроме самой шмаги и ей подобных.
Циркачка тянулась к утраченной шмагии.
— Я не умею! У меня не получается!
— Ты плохая детка. Придется объяснить тебе…
Аркан- невидимка сдавил «плохой детке» горло. Фортунат был строг и беспощаден. Спектакль продолжался. Со страхом и недоумением глядели на венатора два шмага: Янош Кручек и Леонард Швеллер. Юный учитель и пожилой ученик. «Так надо», -сказали им. Они поверили. Честно пытались осознать, что делает охотник на демонов. Старались поддержать Цвяха — пусть лишь в собственных видениях, обретающих реальность исключительно для сломанных… И — для Судьбокрута?
Да?
Нет?!
Какая разница, если они все равно не понимали: зачем маг мучит циркачку?! Да он сейчас убьет ее! Разве можно позволить… Швеллер сурово нахмурил брови. Тень легла на лицо кожевника. Сломанной костью хрустнула ветка под ногой. Напряглось мощное, грузное тело. Сейчас разъяренный бугай кинется на Цвяха, «спасая» лилипутку. Сшибет наземь, поломает диспозицию, настрой, вся затея пойдет прахом…
— Не надо! Я буду пробовать!
— Уж постарайся, сделай милость…
Цвях вовремя ослабил хватку.
Сшибет наземь, поломает диспозицию, настрой, вся затея пойдет прахом…
— Не надо! Я буду пробовать!
— Уж постарайся, сделай милость…
Цвях вовремя ослабил хватку. Зизи судорожно хватала ртом шершавый воздух. Ситуация застыла в шатком равновесии.
— Alles!
Невероятно: из всех слов, случайно или намеренно, охотник на демонов выбрал единственное.
Хлестнул, как ременным шамбарьером.
Лилипутка выпрямилась огоньком свечи. Сухими, стеклянными глазами она смотрела прямо на Мускулюса, хотя колдун знал: видеть его акробатка никак не могла. Малефик задохнулся. Ему почудилось, что второе «alles» произнес не Фортунат, а он, Андреа Мускулюс. Наверное, так и было. Он сказал, Зизи поверила. Пошла за ним на Ежовую Варежку, чтобы идти до конца.
«Я иду с вами, сударь. Спектакль должен продолжаться».
«За эти дни я убедился, что шмаги, не в обиду будь сказано, — очень упрямые господа. С ними легко иметь дело…»
Лицо Зизи стало другим. Улыбка. Привычная улыбка арены, надетая поверх страха. Ветер пронесся в кронах деревьев: трибуны зашлись овациями. Циркачка медленно развела руки в стороны. Словно перед финальным трюком. Надо смеяться через боль, надо раскланиваться с сорванной спиной, потому что спектакль должен продолжаться. Любой ценой.
Кастаньетами прищелкнули крошечные пальцы.
Внезапно Андреа ощутил: Ежовая Варежка изменилась. Из-за бессмыслицы происходящего злобным паяцем выглянул скрытый, почти мертвый от старости смысл. В фарсе забрезжила трагическая нотка; клюквенный сок на одежде фигляра стал соленым и горьким, как кровь. Сквозь фальшивое лицедейство проступали зыбкие контуры настоящих событий, вершившихся здесь пять лет назад. Прошлое пробуждалось! Шевельнулась на краю поляны, за кустами, бесчувственная женщина. Окаменелый внутри Ядвиги Швеллер маятник судьбы пришел в движение. Подобно робкому биению сердца, чуть заметному дыханию спящего. Подобие не есть копирование. Ведь было! Было почти так! почти совсем так! совсем так… Тик-так, тик-так, мощной амплитудой с момента остановки по сей день, совмещая несовместимое.
Толчок, безумный, как план Андреа Мускулюса, едва не опрокинул реальность.
Сжал вчера и сегодня в одном кулаке.
Стеклистое марево, заполнившее нимбус, исказилось. Клокочущей пеной взметнулось до небес; опало к жухлым листьям на земле. Лилипутка пошатнулась, с трудом устояв на ногах. Но действия венатора тут были совершенно ни при чем. Финальный трюк близился. Птичьи клювы ударили барабанную дробь: смертельный номер! Слушайте: смертельный номер! Змеиной волной Зизифельда перетекла чуть левее. Возвратилась на прежнее место. Изогнулась бичом в руке умелого берейтора. Четче обозначились в уголках глаз лаковые морщинки-трещинки.
Дрогнули в ответ язычки факелов, раздвоившись юркими жалами.
