— На телеге не объедешь!.. — недовольно заскрипел совсем рядом старушечий голос.
— Что?! — Ахемен подскочил.
Маленькая старушка — чулки винтом, вечное пальто с намертво вылинявшим воротником, нелепая, не по сезону, панама с зелеными ромашками — шкандыбала с громадными сумками к подворотне. Она была очень недовольна тем, что тут стоял танк. Танк мешал ей пройти.
С ненавистью глянув на Ахемена, она протиснулась между танком и стеной и, покачивая головой на тонкой шее, направилась к дому. Ахемен ошалев глядел ей вслед.
А Пакор там, в доме, ничем таким особенным не занимался. Позвонил в дверь первой попавшейся квартиры, вежливо объяснил:
— Мадам, тысячу извинений. Мы военные преступники и дезертиры и очень хотим жрать.
Мадам, обтирая мокрые руки о халат, хмуро уставилась на него. Это была очень усталая, очень замордованная жизнью мадам. Из кухни рвались истомляющие душу запахи семейного обеда.
— Преступники? — переспросила мадам неодобрительно. — А что вы натворили?
— Угнали танк, разворотили пол-Вавилона, — охотно объяснил Пакор. — Правда, жрать очень хочется.
Мадам медленно оглядела румяную рожу Пакора, его крепкий живот, ноги сорок четвертого размера в высоких ботинках. Поджала губы.
— Ну, и сколько вас таких?..
— Двое.
Она явно не поверила ни одному его слову. «А город подумал — ученья идут…»
— Ладно. Подожди. Да не топчись тут, я полы мыла.
Пока она возилась на кухне, Пакор глазел, насколько позволяла прихожая, на тесную, полную вещей квартирку.
Вон за той дверью, над которой болтаются гимнастические кольца, наверное, детская. А там — спальня. Она же гостиная. По телеэкрану, под салфеткой, прижатой уродливой фарфоровой собачкой, трепались и кобенились холеные бляди. «Я предпочитаю косметику от Забабы-Ани, поскольку она более тщательно ухаживает за моей кожей, проникая в эпидермис…» Он не видел, но догадывался, что в другом углу стоит пыльная стеклянная «горка», набитая треснувшими сувенирными чашками и мятыми фотографиями детей.
Весь этот убогий пронафталиненный уют показался вдруг Пакору таким недосягаемым, что зубы заныли.
— Держи.
Мадам вручила ему большую миску. На дно миски была постелена фольга — небось, дырявую выделила. Пакор проверил пальцами дно: точно, вон дырочка. В миске лежала горой картошка, облитая мясной подливой с кусками лука, а сбоку притулились два щедрых ломтя хлеба с дешевой колбасой.
— Еще попить, — обнаглев, попросил Пакор.
— Пива купите, — срезала его мадам. И погнала, подталкивая в широкую спину: — Давай, давай. Наследил тут, теперь подтирай за тобой…
Пакор бросил последний взгляд на фарфоровую собачку и полез к выходу. Мадам тут же захлопнула за ним дверь.
Заслышав топот армейских ботинок, Ахемен встрепенулся.
— Полевая кухня прибыла, — объявил Пакор. — Валим отсюда, пока мадам не сообразила что к чему и не брякнула куда следует.
Ахемен забрался в танк, бережно принял через люк миску с картошкой.
Танк выскочил из подворотни, остановился, развернулся и погнал по улице.
Ахемен держал миску между колен, прикрывая сверху ладонью, чтобы ничего не выронить. Запах мясной подливы заглушал даже запах соляры, хотя, может быть, это ему только казалось.
— Давай вон туда, по улице и налево, — сказал он Пакору. — А теперь — под уклон, до рынка и там в крытую галерею.
Вертолет неожиданно нырнул совсем близко.
— Проклятье, — прошептал Ахемен.
— Фигня. Пожрать-то мы всяко успеем, — Пакор почему-то держался с дивным хладнокровием.
Они выскочили к крытой галерее, своротили последовательно все прилавки, превращая в кашу столы, стекла, нерастороптных продавцов, сумочки из крокодиловой кожи, фальшивый жемчуг, колготки-паутинки из Мисра, хрустальную посуду и прочий ненужный в их нынешней жизни хлам.
— Теперь держи налево и вон в ту подворотню, — сказал Ахемен беспокойно. — Быстро.
Они проскочили оживленный перекресток, смяв только наглого таксиста, и исчезли в подворотне.
— Хорошо, — сказал Ахемен с облегченным вздохом. — Тут проходные дворы на три квартала.
Пакор заглушил мотор. Они выбрались на броню и некоторое время безмолвно и жадно насыщались. Только насыщались. Иные функции организмом были, кажется, забыты. Они даже почти не дышали. Никогда прежде им не было так вкусно. Обычная картошка. Кстати, подмороженная — сладковатая. А подлива жидкая. И лук недотушен. А колбаса, в сущности, откровенная параша. И все равно было вкусно, ужасно вкусно.
Пить пока что не хотелось. Они выбросили пустую миску с мятой фольгой на дне, помочились в подворотне и вдруг почувствовали себя совершенно счастливыми.
* * *
Ну-ка, парень, стань слепым,
Ну-ка, парень, стань святым,
Высунь ноздри из дерьма,
А не то тебе тюрьма.
А в тюрьме по почкам бьют,
И стреляют, и плюют.
Ты зато теперь святой,
Хоть и маме не родной.
Как следует стемнеет еще нескоро — еще стражи через две. Когда танк Ур-812 вырвался за территорию ВЧ-3/917-Z, вечерело. Это батистовое выцветание весеннего дня растянулось почти на всю жизнь. А ведь будет еще ночь. Через две стражи посадят вертолет и наступит ночь. Можно будет заснуть. Утро еще очень нескоро.
Теленовости передавали: преступники полностью блокированы, и обезвреживание их — дело одной стражи, не более. До наступления темноты с ними будет покончено. Гражданским лицам не рекомендуется покидать жилища, особенно в центре города. Вместе с тем командование спецвойск особого назначения обращается ко всем жителям Великого Города с просьбой о содействии: сообщать о местонахождении кровавых убийц и разрушителей, которые сейчас затаились в одной из подворотен или арок. Сотрудничество с полицией и войсками спецназначения — залог успеха операции. Командование поделилось с горожанами также сверхсекретным планом поимки дезертиров: танк предполагается подбить из базуки. Любой гражданин должен быть готов открыть дверь представителям властей и позволить им произвести выстрел из окна. В противном случае будет применяться сила.
В эфире носились и другие диалоги.
— «Крыша», я «Асфальт». Ты их видишь?
— Прячутся, суки.
— Слушай, блядь, кончай жечь бензин-керосин. Берем до темноты.
— Прячутся, суки.
— «Крыша», тебя понял, мать твою. Найди их.
— «Асфальт», тебя понял.
— Так тебя и так, ублюдок!.. До темноты!..
— До связи, — мрачно сказала «Крыша» — плотного сложения мужик средних лет с перебитым носом. Он знал по жизни очень хорошие вещи: например, пулемет. Еще лучше — бомба. А лучше — какая-нибудь водородная. И никаких проблем. И города нет. Вообще ничего нет, и можно идти пить пиво.
Зло-зло-зло-зло
Всем ослам не повезло,
Всех ослов не повезли,
Взяли да не довезли.
Был лишь один герой,
Взяли и его долой,
Затоптали его в грязь
И ушли домой смеясь.
Дезертиры сидели где-то в подворотне. Или… Вот они!.. Они что, совсем придурки?..
* * *
Они вывели танк на набережную Евфрата, ближе к городской черте. Сидели на берегу, пили пепси-колу, курили. Гранитная облицовка здесь уже иссякла, берега были просто берегами — пологими, сейчас замусоренными, но кое-где уже с намеками на зацветающую мать-и-мачеху.
На той стороне Реки снесли старые дровяные склады, и сейчас там кипело строительство коттеджей. Впрочем, в данную минуту там ничего не кипело: вечер, все ушли к телевизору жрать.
