— Какие-то проблемы, мужики?
Полицейский приложил руку в белой краге к каске, покачал головой. Красномордый мужик приоткрыл рот, зачарованно глядя на пушку. Кто-то из хвоста скорбной очереди за штрафами вдруг взвизгнул мотором и рванул по шоссе, прочь от орлиного гнезда. Машина была белая, холеная, обтекаемой формы — дорогая модель. Номер, конечно, засечь не успели.
Ахемен злорадно отсалютовал полицейскому и втиснулся обратно на сиденье. Танк неспешно двинулся дальше.
— Слушай, — сказал вдруг Ахемен, — а куда мы едем, а?
— Понятия не имею, — отозвался Пакор.
— Мы ведь только мотор?.. — спросил Ахемен беспокойно.
— Вот именно, — сказал Пакор.
Впереди начинались бесконечные «спальные» кварталы Кандигирру и Новой Шуанны.
* * *
— То есть как — не остановился?!. То есть как — снес КПП?!. (Хотя видел уже, что да — разворотил, что твою оладью). Под трибунал, блядь, пойдешь!..
Первогодок, освобожденный от каски и автомата, с подбитым уже глазом, угрюмо спросил: под гусеницы надо было бросаться или как?..
Высокородный Санбул был сильно прогневан. Воинскую часть охватила тревога. Яростно заматерились по радиотелефонам начальственные голоса. Немедленно передать в штаб округа!.. Вызвать войска спецназначения!.. Вы понимаете, что это значит?.. В какую сторону они направились?.. Что значит — уточняется?.. Под трибунал, блядь, пойдешь!..
Рядовые и сержанты к событию отнеслись сдержанно. Даже как будто с одобрением. Вызнавали подробности, обсуждали, упреждая, грядущее развитие. Кое-кто осуждал. Но была во всем случившемся какая-то глубинная, внутренняя логика. Закономерность. Сермяга в этом была. И это очень ощущалось.
«Не замечали ли вы в последнее время за старшим сержантом Пакором какой-либо странности? В настроениях, рассуждениях?.. Может быть, в пристрастиях?.. Принимая во внимание его увечье…»
«Никак нет, господин штатный психолог части. Странности есть, но только не в Пакоре. Они…» — широкий, обводящий вокруг жест.
«Пофилософствуй мне тут!..»
И по морде, натурально. Да ну еще, разговаривать с ними, с ублюдками.
* * *
— Ну, народ!.
* * *
— Ну, народ!.. — с легким восхищением проговорил Пакор, когда танк торжественно, будто в помпезной патриотической опере, всполз на Поклонную Гору и оттуда, как с насеста, уставился круглым глазом орудийного дула на обитателей Новой Шуанны. Обитатели клубились возле пивной бочки и ничему, кажется, не удивлялись.
— Тут вообще другие люди какие-то, — отозвался Ахемен. — Не замечал?
— Чего не замечал?
— Как пересядешь на Шуанскую ветку метро — так все меняется. Даже рожи будто не вавилонские.
— Сынок, — сказал Пакор, направляя танк под уклон: постояли на Поклонке — и будет. — Я десятый год гляжу на мир вот в эту щель, а в метро не ездил — фью!.. Тогда еще и ветку эту Шуанскую не открыли, метро обрывалось на площади Наву…
Вспахивая грязь, танк миновал пивную бочку и степенно двинулся в потоке траков-дальнобойщиков по Объездному Кольцу. Траки глядели на танк свысока.
— Куда мы теперь, а? — спросил Ахемен.
— Тебе что, не нравится?
Ахемен неопределенно пожал плечами.
— А ты где родился, Пакор? — спросил он вдруг.
— В роддоме, — поведал Пакор.
— Нет, серьезно.
— Говорю: в роддоме.
— А я в Вавилоне.
— Ну и я в Вавилоне.
Траки сворачивали в объезд Великого Города. Пакор уверенно направил танк в сторону Ворот Иштар, казавшихся отсюда хрупкими, почти хрустальными: темно-синий изразец, тонкие зубцы поверху, узкий проход между двух длинных глиняных стен — от кого они могут теперь оборонить?
— Я мар-бани, — неожиданно сказал Пакор.
— Брешешь!.. — Ахемен даже подпрыгнул от удивления. Толстый Пакор с простецкой мордой, с ручищами грузчика — аристократ древней крови?..
— На фига?.. — удивился Пакор. — Хочешь, я тебе и дом покажу.
— Покажи…
Ворота Иштар приближались. Сонные тучные быки и мрачноватые единороги глядели друг на друга, чередуясь на створах ворот. Следом шествовали синебородые кучерявые воины в длинных, неудобных одеждах.
— Ты кого выбираешь? — спросил Ахемен.
Пакор мельком глянул на ворота.
— Единорога.
— Тогда я бык.
Пакор хмыкнул.
— С яйцами легко быть быком.
Ахемен слегка покраснел.
Танк втиснулся в узкий створ ворот, сбив зеленоватый изразец на одном углу. Дальше стены расступались — и поплыли, сменяя друг друга, широкоплечие мужские фигуры с копьями и мечами в неестественно мускулистых руках.
Танк двигался неспешно, в странном созвучии их архаическому, бесполезному сейчас ритму: раз-раз, раз-раз…
Дорога Иштар была пуста, только древние воины на изразцах и два дезертира в танке. Раз-раз, раз-раз… Голубое небо месяца адарру выгнулось над ними, распахнув кладовые света, дрожащее от сострадания: беззащитность и хрупкость — о человек…
Раз-раз, раз-раз… зло-зло-зло-зло…
— Слушай, куда мы едем? — спросил Ахемен.
— К Евфрату. Искупнемся.
Ахемен засмеялся. Потом сказал:
— Курить охота.
— Покури.
Ахемен вылез в люк, уселся на броню, свесив ноги, с наслаждением закурил. Как-то очень хорошо ему было. Даже странно.
Он бездумно пускал дым, а с двух сторон на танк Ур-812 наплывал Великий Город — Вавилон.
Дома становились ниже, богаче. Газоны по-весеннему утопали в грязи, но асфальтовые мостовые чисто выметены. Редкие прохожие почему-то не обращали на танк никакого внимания. Только компания богатеньких разгильдяев, распивавших баночное пиво возле серебристого «Сарданапала» с раскрытыми дверцами, откуда рвалась оглушительная музыка, заорала и приветственно замахала руками. Ахемен, озорничая, ответил им «пятым танковым сигналом», показав «fuck».
А Пакора вдруг оставила былая безмятежность. Он затревожился, забеспокоился, будто пес, унюхавший… нечто…
Да! Где-то здесь неподалеку должна быть одна кафешка. Бог ты мой Нергал, сколько лет прошло?.. Пятнадцать, не меньше.
Джинном из бутылки вырвалось и застлало взор, и слух, и нюх — давнее, печатью ненадобности запечатанное воспоминание…
Последний месяц перед каникулами, столько обещающий месяц иярру. Девятый класс элитной школы. Ломкие, басовитые голоса мальчиков, кое-кто начал покуривать. И девочки — одноклассницы с назойливо колющими глаза грудками… Зацветающие каштаны в аллее… И вот вся изнемогающая от гормонального половодья компания, невинно и постыдно похотливая (о, в тайне, всё держится в страшной тайне!) — бежит с последнего урока сюда, в парную, без вентиляции, безраздельно отданную солнцу «стекляшку»…
Пакор облизал губы, въяве ощущая на них привкус тогдашнего ниппурского вина. Молодого, дешевого, что сразу ударяет в голову.
После, лет пять спустя, ниппурское испортилось, стало кислым. Поддельное гнать стали. Во всем Ниппуре столько не производили, сколько продавали в Вавилоне. Но это уже потом, потом… Поколение этого сопляка Ахемена уже настоящего не застало — так, разведенный спирт с сиропчиком…
Танк медленно развернулся и поехал по узенькой тихой улочке.
Ахемен расхохотался.
— Ты чего? — спросил Пакор.
— Тут левый поворот запрещен.
Теперь засмеялся и Пакор.
С жестяным грохотом опрокинулся и тут же затих, смятый гусеницами, мусорный бак.
…А буфетчица была как царица — лет, должно быть, тридцати с небольшим, зрелая, как летняя яблоня, прекрасная, недосягаемая. С черными глазами и черным локоном, будто приклеенным к виску. Она носила белоснежную крахмальную корону на волосах. И руки ее — белые, томные — порхали над стаканами, пока она разливала вино, а мальчики мысленно проникали под ее одежду и впивались набухшими членами в ее лоно. А девочки многозначительно млели.
