Так что же мне делать?
Не знаю…
Генрих встал и побрел — все равно куда…
Генрих, дружище, да что с тобой? Ты ведь получил, наконец, то, о чем не смел и мечтать. Ты свободен, пойми, ты свободен, ты самый свободный человек в мире, над тобой никто не властен, ты никому ничего не должен, ты больше не кукла, не шестеренка, не побрякушка, ты человек. Свободный человек. Навсегда свободный. Так в чем же дело?
Все-таки в долгах. Пока я был куклой, у меня накопилось множество долгов: и перед совестью, и перед собой, каким я был раньше, и перед тем человеческим существом, с которого содрали кожу, и перед моей ненавистью, которую я столько лет держал взаперти…
Снова потянуло дымом, но на этот раз легким, теплым дымом костра, и Генрих, подняв голову, увидел людей. Их было человек десять, мужчин и женщин; они сидели под дощатым навесом, придвинувшись к огню, и в их кружке сидел черт. Черт, оживленно жестикулируя, что-то рассказывал.
Увидев Генриха, черт заулыбался и поднялся ему на встречу. Но выходить из-под навеса под дождь ему, наверное, все-таки не хотелось, поэтому он стал там, у костра, подпрыгивать от радости, размахивать шляпой и всячески показывать, как ему не терпится прижать Генриха к своей груди.
Их было человек десять, мужчин и женщин; они сидели под дощатым навесом, придвинувшись к огню, и в их кружке сидел черт. Черт, оживленно жестикулируя, что-то рассказывал.
Увидев Генриха, черт заулыбался и поднялся ему на встречу. Но выходить из-под навеса под дождь ему, наверное, все-таки не хотелось, поэтому он стал там, у костра, подпрыгивать от радости, размахивать шляпой и всячески показывать, как ему не терпится прижать Генриха к своей груди.
Люди тоже стали оборачиваться и подниматься со своих мест, и улыбаться вроде бы смущенно, и Генриху до спазма в горле захотелось им обрадоваться, потому что это были, наконец, они, такие же, как он…
Дезертиры.
Замолчи, сказал он сам себе. Замолчи!
Дезертиры, повторил он упорно.
Дезертиры!
Бросившие свой мир на произвол судьбы. Точно так же, как и он сам.
Генрих слабо махнул им рукой и пошел мимо.
Вот и все, подумалось ему. Вот и все… Вот и все… Эти слова крутились в голове, будто игла все время срывалась в одну и ту же канаву заезженной пластинки. А потом все прекратилось, и внутренний голос просто и ясно сказал ему: вспомни, в той стороне, где немного светлее, есть еще одна деревня. Она пока цела.
Ну и что? — не сразу понял Генрих.
Ты меня удивляешь, сказал внутренний голос. То ты не можешь разобраться с долгами, то не знаешь, что делать со своей свободой. Ну зачем вообще человеку свобода?
Зачем? — жадно спросил Генрих.
Чтобы поступать, наконец, по совести.
Вернуться оказалось значительно труднее. Вымотанный до предела, Генрих лежал, не в силах пошевелиться. Страшно болели все мышцы, кости, суставы, и только эта боль не давала ему впасть в окончательное забвение. И все-таки пролежал он довольно долго, потому что, когда силы вернулись к нему, дождь уже прекратился, тучи ушли и солнце стояло высоко над деревьями. От земли поднимался пар, и в воздухе пахло травой и березами.
Где-то вдали то вспыхивала, то угасала автоматная трескотня, а потом над головой с сабельным свистом пронесся боевой вертолет и Генрих понял, что отдых кончился.
Он без труда нашел дорогу, по которой вот-вот должна была пройти колонна, заходящая в тыл к партизанам. Позицию он выбрал как нельзя лучшую: чуть-чуть на возвышении, прикрытые кустарником, лежали два огромных валуна, в незапамятные времена принесенные сюда ледником. Ледник растаял, а валуны остались и поросли мхом. Как специально ждали этого случая.
Устроившись поудобнее и глядя поверх прицельной рамки на лес, поляну и дорогу, на этот простой пейзаж, Генрих подумал, что это, наверное, последнее, что он видит в жизни, подумал абсолютно спокойно и не особенно удивился этому своему спокойствию.
… Прозревая себя как экзистенцию, вспомнил он, человек обретает свободу, которая есть выбор самого себя, своей сущности, накладывающий на него ответственность за все происходящее в мире.
Сначала Генрих услышал топот множества сапог, а потом из леса показалась голова колонны, солдаты бежали вперевалку, запаленно дыша, а сбоку, заметно прихрамывая, бежал капитан Эган. Они спешили. Генрих спустил предохранитель.
Все это хорошо, торопясь, додумывал он. Но только наоборот. Лишь глотнув свободы и прозрев, начинаешь сознавать свою личную ответственность. И лишь вот так, на самом краю, видишь, наконец, главную связь между собой и всем прочим…
Он дождался, когда первые бегущие поравняются с приметными кустиками, и нажал спуск.
Монетка
Таких морозов в это время не бывало никогда.
Во всяком случае дед Александр, что живет этажом ниже, ничего похожего не помнит. Он говорит, что это спутниками да космонавтами все испохабили. И то: минус тридцать в конце октября пардон, у нас не Диксон. Где-то я читал, как один оригинал несколько лет подряд считал прохожих на улице и измерял температуру воздуха. Результат сенсационный: оказывается, в мороз люди предпочитают сидеть дома. Чудак, спросил бы меня. Я бы ему это за две минуты разъяснил.
По ящику гнали какую-то многосерийную ерунду, и я его выключил. Пол, что ли, подтереть? Да нет, Нина только вчера порядок наводила. Пожрать приготовить? Что там у нас в холодильнике? Я поплелся на кухню, и тут позвонили в дверь.
На площадке стоял, весь скукожившись, какой-то полузнакомый бородач. Одет он был явно не по погоде: белая шляпа, светлый плащик, кремовые брючки и — бог ты мой! — летние туфли с дырочками! Хотя бывает, конечно летел человек, скажем, в Сухуми, а попал сюда. — Ирония судьбы, дубль два…
— Это квартира Орловых? — замороженным голосом спросил он.
— Да, — сказал я. — Входите.
— А вы — Николай.
Интонация была неуместная — утвердительная; но явно уж никак не до интонаций ему сейчас было…
— Николай, Николай, — подтвердил я, почти волоком втаскивая его в прихожую. — Раздевайтесь скорее, я сейчас чаю… Унты вот наденьте, ноги согреются.
Он долго лил воду в ванной — отогревался. Я успел вскипятить чайник, поджарил яичницу, нарезал хлеб и сало, разлил водку по стаканам. Наконец он появился, чуть оттаявший, и сел напротив.
— Да, я не представился, — сказал он, протягивая через стол руку. — Николай.
— Прекрасно, — сказал я. — Можно не насиловать память. У меня с этими именами собственными…
Он сочувственно покивал.
— Я, знаете, по делу… — начал он.
— Догадываюсь, — сказал я. — Но сначала водку.
— Да. За знакомство — Долой внутренний холод!
— Долой. А о чем вы догадываетесь?
— Что по делу. Без дела сейчас, думаю, редко кто отважится.
— А что такое? — насторожился он.
— Мороз ведь.
— А-а… Ну да, конечно, такой мороз… — с явным облегчением сказал тезка.
Честно говоря, я удивился. Такая отчетливая, хоть и сдержанная реакция на, в общем-то, тривиальные и безобидные слова…
— Так вот, о деле, — продолжал он. — Вам не кажется знакомым мое лицо?
— Кажется, — признался я. — Но вспомнить не могу.
— Это потому, что вы никогда не стриглись так коротко и не отпускали бороду. Вот, — и он прикрыл низ лица рукой.
Ощущение было, как от удара током. На меня смотрел я — я сам.
