Эрик непонимающе глядел на нее. Она изменилась. Лицо похудело, поэтому глаза стали еще больше. Волосы сделались светлее — выгорели на солнце и приобрели пепельный оттенок. Эрик никогда в жизни не видел волос такого цвета.
— Элли, — сказал он. — Господи, Элли.
— Ну, что ты? — сказала она. — Ничего страшного. Я так и думала, что ты опять куда-нибудь убредешь.
Эрик хотел что-то сказать, но не смог. И — странно — с появлением Элли в нем возник комок глухого, но сильного недовольства.
— Ну а почему ты не спрашиваешь, как я справилась с заданием, — засмеялась Элли. — В общем, все гораздо лучше, чем казалось. И проще. Статус беженцев нам предоставят, надо только сесть и написать подробное заявление. Пособие выдали, и знаешь сколько? Две тысячи крон! Это можно спокойно жить целый год, так как будут еще бесплатные талоны на питание. И этот человек сказал, что тебе надо пройти медицинское обследование, и тогда назначат пенсию: семьдесят крон в месяц, а если через год ты не сможешь начать работать или учиться, то тебе ее продлят. Видишь, как хорошо. И еще из тех денег осталось почти шестьсот крон. Так что совершенно нечего бояться.
— Я ничего не боюсь, — сказал Эрик — сказал не столько ей, сколько себе, и не столько утверждая это, сколько этому удивляясь. — Я почему-то ничего не боюсь, Элли…
— Это ты-то не боишься? — ехидно сказала Элли. — Ты так нервничал, что мы останемся без денег и мне придется идти на панель!
— Ну что ты несешь? — сказал он. — Ну что ты такое несешь, когда все хорошо, когда сейчас начнется такой ураган, когда — боже мой! — ты рядом… с ума сойти…
— Нет, — сказала Элли. — Ну, что ты? Не надо.
— Хватит, ты хочешь сказать?
Элли промолчала.
Эрик потрогал затылок. Волосы отросли на два пальца, и шрам хоть и чувствовался, но виден уже, наверное, не был. Так, сказал себе Эрик. Чтобы раз и навсегда: ничего не было. Ничего. Ты ни в чем не виноват, понял? Ни перед ней, ни перед собой. Все с самого начала. С нуля.
Они поднялись по лестнице с пляжа на набережную и от набережной пошли по узкому крутому переулку.
Эрик знал эту дорогу — она вела к дому. К их с Элли дому. Неподвижный, мрачный воздух вдруг сдвинулся и потек, все быстрее и быстрее. Зашумели деревья. «Скорее!» — сказала Элли, и они побежали. Они добежали до знакомого дома и по наружной лестнице поднялись в мансарду. Через секунду начался ливень. Здесь все было как всегда — Эрик огляделся, быстро узнавая предметы. Их было мало: стол с посудой на нем, два парусиновых стула, шезлонг и два надувных матраца, брошенных в углу один на другой. Дешевая цветастая люстра висела на проводе, потому что крюк из потолка был выдран с мясом. Вон та дверь — это стенной шкаф, а вон та — так называемые удобства.
— Я в душ, — сказал он.
Стоя под холодной струей, он попытался вспомнить то, что было связано с этим домом, но у него ничего не получалось. Когда он вышел, Элли сидела на стуле посреди комнаты и плакала.
— Элли! — Он бросился перед ней на колени. — Элли, маленькая, что с тобой? Что случилось?
— Ничего, — сказала она. — Ничего. Все хорошо. Я так устала…
— Все будет хорошо, вот увидишь, — сказал Эрик. — Мне лучше. Я сегодня как проснулся.
— Да, — сказала она. — Конечно, все будет хорошо.
— Конечно, вот увидишь.
— Я когда плачу, то из меня тревога выходит…
— Ты меня прости.
— Зачем ты опять об этом?
— Да? Хорошо, я не буду.
— Не надо.
— Я не буду.
Дождь молотил по крыше, и ветер сотрясал оконные стекла. Стало темно, и они сидели в темноте.
— Элли, — позвал Эрик.
— Что?
— О чем ты думаешь?
— Мне захотелось вдруг, чтобы мы никогда не умерли.
— А мы умрем?
— Да.
— Странно, — сказал Эрик. — Правда, странно?
— Очень. А ты о чем думал?
— Не знаю. Я теперь так мало знаю о себе… И я еще почти не умею думать. Выпотрошили и зашили… Давай не будем обо мне.
— Ладно, — сказала Элли. — Мы привыкнем, правда?
Прошла минута, другая…
— Да, — сказал Эрик. — Мы привыкнем.
