— Знаешь, мама, он правда хотел прийти, — сказал он. — Все получилось в последний момент.
— Мне без разницы.
— Я просто сказал.
— Есть новости? Что говорит тот человек в агентстве?
— Гофман говорит, что дети по-прежнему в Португалии.
— С монашками.
В Первую мировую войну Этель, тогда еще девушку, приютили католические монахини. Их доброты она никогда не забывала, и Сэмми знал, что его матушка предпочла бы, чтобы его маленький племянник оставался с португальскими кармелитками в относительной безопасности лиссабонского приюта, чем отправлялся через кишащий подлодками океан на третьесортном пароходе с сомнительным названием. Однако на монашек, судя по всему, слишком сильно давила католическая церковь Португалии, чтобы они стали на постоянной основе заботиться о еврейских детях из Центральной Европы.
— Корабль уже туда идет, — сказал Сэмми. — Чтобы их забрать. Он пристроился в один из тех конвоев, знаешь, с пятью эсминцами ВМФ США. Джо сказал, Томас должен быть здесь через месяц.
— Через месяц. Здесь. — Матушка вручила Сэмми кухонное полотенце и тарелку. — Вытирай.
— Да, и Джо так от этого счастлив. Еще он, по-моему, счастлив с Розой. Он больше не работает как псих сутки напролет. Теперь мы зарабатываем достаточно денег, и я уговорил его бросить все книги, над которыми он работал, кроме трех.[8] А потом мне пришлось нанять еще пять парней, чтобы его заменить.
— Рада, что он успокаивается. А то просто с ума сходил. Дрался. Намеренно причинял себе боль.
— А знаешь, по-моему, ему здесь нравится, — сказал Сэмми. — И я не удивлюсь, если он решит здесь остаться. Даже после того, как война кончится.
— Это как получится, — сказала матушка. — Давай надеяться, что у него будет выбор.
— Отличая мысль.
— Я не очень хорошо знаю эту девушку. Но по-моему… — Этель заколебалась, явно не желая опускаться до одаривания Розы какой-то реальной похвалой. — Голова на плечах у нее вроде бы есть. — В прошлом месяце Джо и Роза водили Этель посмотреть «Вот идет мистер Джордан»; она была неравнодушна к Роберту Монтгомери. — Он мог выбрать гораздо хуже.
— Мог, — согласился Сэмми. — А Роза — девушка что надо.
— Он мог выбрать гораздо хуже.
— Мог, — согласился Сэмми. — А Роза — девушка что надо.
Дальше он целую минуту просто старался вытирать тарелки и под бдительным оком матушки расставлять их на полке. Слышался только скрип кухонного полотенца, позвякивание тарелок и мерное капанье горячей воды в раковину. Оставшиеся в столовой Бэкон с Бабулей, похоже, исчерпали запас всего, что они только могли друг другу сказать. По твердому убеждению Этели, такие длительные паузы всегда означали, что где-то на земном шаре родился идиот.
— Знаешь, я бы тоже хотел с кем-нибудь познакомиться, — наконец сказал Сэмми. — Совсем недавно об этом думал. Знаешь, познакомиться с кем-нибудь милым.
Его матушка закрыла кран и вытащила из раковины заглушку. Руки ее были ярко-красными от жгучей воды.
— Мне бы тоже этого хотелось, — сказала Этель. Затем она открыла еще один ящик и достала оттуда коробку с вощеной бумагой. Оторвав кусок, она расстелила его на цинковой столешнице и взяла с полки тарелку.
— И как он? — спросила Этель у Сэмми, устанавливая тарелку вверх дном на кусок вощеной бумаги.
— Кто?
Она мотнула головой в сторону столовой.
— Вон тот. — Сложила края вощеной бумаги над тарелкой, Этель аккуратно их разгладила. — Сегодня на репетиции.
— Нормально, — сказал Сэмми. — Очень хорошо. Да, думаю, он отлично подойдет.
— Думаешь, подойдет? — спросила Этель и, поднимая обернутую тарелку, впервые за весь вечер посмотрела сыну прямо в глаза.
Хотя Сэмми в последующие годы довольно часто об этом вспоминал, он так до конца и не понял, что же все-таки его матушка хотела ему тем взглядом сказать.
3
На следующий день один богатый и молодой житель Нью-Йорка по имени Леон Дуглас Сакс последовал по стопам своих предков и был призван к Торе для бар-мицвы. Хотя Роза с этим своим троюродным братом никогда не встречалась, ей не составило особых проблем получить приглашение на званый обед в «Пьере». Прежде всего ей хотелось понаблюдать за выступлением одного из заявленных в программе артистов, практикующего фокусника, известного как Удивительный Кавалери.
Когда Роза в то субботнее утро пробудилась от посткоитальной дремы в своей спальне под самой крышей, Удивительный Кавалери стоял перед задрапированным шарфами зеркалом и с необыкновенным интересом разглядывал свое голое отражение. Натянув на голову подушку, Роза лежала смирно, желая подольше понаблюдать за его самосозерцанием. Она по-прежнему ощущала в своих вдохах запах его дыхания, вкус его губ, что-то среднее между сигаретным дымом и кленовыми листьями. Поначалу, наблюдая за Джо, Роза думала, что он погрузился в обычное самолюбование, а поскольку она считала недостаток его тщеславия в отношении своей внешности — заляпанных тушью рубашек, мятых пиджаков и потрепанных брючных манжет — тоже своего рода тщеславием, за которое она его любила, ей стало забавно. Розу заинтересовало, видит ли Джо, сколько весу за последние несколько месяцев он добавил к своей длинной, худощавой фигуре. Когда они только начали встречаться, он был так поглощен работой, что редко уделял внимание еде, совершенно загадочным образом существуя на диете из кофе и бананов. Однако по мере того, как сама Роза, к своему великому удовольствию, начала все больше и больше поглощать Джо, он стал регулярным гостем за обеденным столом в доме ее отца, где никогда не бывало меньше пяти блюд и трех разных сортов вина. Ребра его уже не торчали наружу, а тощий мальчишеский зад набрал вполне мужской вес. Все выглядело так, думала Роза, как будто Джо наконец-то включился в процесс постепенного переноса себя из Чехословакии в Америку, из Праги в Нью-Йорк, и с каждым днем все больше его оказывалось по эту сторону океана.
Тут Роза задумалась, не это ли он сейчас изучает — неоспоримое доказательство своего существования здесь, на этом берегу, в этой спальне, в качестве ее, Розиного, Джо. Какое-то время Роза лежала, просто разглядывая его обтянутые кожей позвонки, белый камень сутулых плеч. Вскоре, однако, она начала замечать, как Джо снова и снова сужает и распахивает глаза, сперва крепко сжимая их в уголках, а затем выдавая какое-то сущее пучеглазие. При этом он постоянно шевелил губами, твердя какую-то скороговорку или заклинание. Время от времени делал широкие жесты, эффектно помахивал пальцами в воздухе, со смутной гордостью указывая на какое-то незримое диво.
Наконец Роза потеряла терпение и сбросила с головы подушку.
— Черт, чем ты там таким занимаешься? — воскликнула она.
Джо подскочил от неожиданности и сшиб сигарету с пепельницы на туалетном столике. Быстро ее подобрав и стряхнув пепел с ковра, он подошел к кровати и сел.
— Давно наблюдаешь?
— Час, — соврала Роза.
Джо кивнул. Неужели он действительно целый час вот так там простоял, делая дурные глаза и дивясь невесть чему.
— Такое впечатление, как будто ты пытался сам себя загипнотизировать или что-то в таком роде.
— Пожалуй, пытался. Кажется, я немного нервничаю, — сказал Джо. За многие вечера, проведенные в компании заядлых и образованных говорунов, его английский существенно улучшился. — Ведь мне предстоит выступать перед твоей семьей. Перед твоим отцом. — Отец Розы многие годы не появлялся на семейных торжествах Саксов, а сегодня собрался туда только ради того, чтобы увидеть выступление Джо. Дылду Муму пригласили также и на религиозную часть торжеств, тем утром в Б'най Ешуруне, но боже упаси, сказал он, прикинув, что не был в синагоге аж с 1899 года. — Сейчас он думает, что я лучший фокусник в Нью-Йорке, — продолжил Джо. — Потому что никогда меня не видел. А после сегодняшнего вечера он станет думать, что я просто мазила.
