Наконец, когда Джо уже больше не мог этого выдерживать, он решил, что должен хоть что-то сказать, но придумать смог только: «Пожалуйста, прости меня». На самом деле ему следовало принести официальное извинение, максимально развернутое и униженное, а потом положиться на ее милость. Джо без конца обдумывал, планировал и репетировал свою речь, а однажды, когда ему случилось пройти в узком коридоре мимо Розы, вдруг взял да и выпалил:
— Послушай.
Прости меня.
— За что? — поинтересовалась Роза.
— За все, что я сделал. Я об этом.
— А, — сказала Роза. — За это. Хорошо.
— Я знаю, ты наверняка на меня разгневана.
Сложив руки на груди, Роза внимательно на него уставилась. Брови широкие и гладкие, губки с сомнением надуты. Джо не мог прочесть выражения ее глаз — оно все время менялось. Наконец Роза опустила взгляд на свои веснушчатые розовые руки, теперь слегка покрасневшие.
— У меня нет такого права.
— Я наплевал на твои чувства. Я тебя бросил. Я оставил Сэмми проделать мою работу.
— Всего этого я против тебя не держу, — сказала Роза. — Вовсе нет. И Сэмми, я думаю, в целом тоже. Мы оба понимаем, почему ты ушел. Мы еще тогда это поняли.
— Спасибо, — сказал Джо. — Может, когда-нибудь ты сумеешь все это мне объяснить.
— Пожалуй, я злилась, когда ты не вернулся домой, Джо. И когда ты прыгнул за борт или что ты там такое проделал.
— За это ты тоже меня прости.
— Знаешь, такое мне очень трудно было понять.
Пораженный собственной отвагой, Джо потянулся к ее руке. Роза девять секунд позволяла ему держать ее ладонь, а затем затребовала ее назад. В глазах ее виднелась легкая укоризна.
— Я не знал, как мне к тебе вернуться, — сказал Джо. — Я много лет пытался, поверь.
И в следующий же миг он оказался жутко ошарашен, поняв, что губы Розы прижались к его губам. Тогда Джо положил ладонь на ее тяжелую грудь. Повалившись вбок вдоль обшитой панелями стены, они сбили с гвоздя фотографию Этели Клейман. Джо раскрыл молнию Розиных джинсов и стал рыться там повсюду. Металлические зубчики врезались ему в запястье. Джо не сомневался, что Роза прямо сейчас намерена стащить с себя джинсы, а он — на нее забраться. Прямо там, в коридоре, пока Томми еще не вернулся из школы. Он все это время был неправ. Роза поместила между ними вовсе не гнев, а толстую оконную раму невыразимого томления, подобного его собственному. Следующее, что понял Джо, это что они опять стоят в середине коридора, а разнообразные сирены оповещения о воздушных налетах, что все это время дико заходились по всей округе, вдруг смолкли. Роза поправила на себе все то, что Джо привел в беспорядок, застегнула джинсы, пригладила волосы. Помада с ее губ как попало размазалась по щекам.
— Н-да, — вымолвила Роза и добавила: — Пожалуй, еще рано.
— Понимаю, — сказал Джо. — Пожалуйста, дай мне знать, когда. — Ему хотелось, чтобы фраза прозвучала терпеливо и конструктивно, однако она странным образом вышла униженной. Роза рассмеялась. Она тут же снова его обняла, и Джо усердно втирал размазанную губную помаду ей в щеки, пока от нее и следа не осталось.
— Как же ты все-таки это проделал? — спросила Роза. На кончиках ее зубов виднелись пятна от чая. — Слез с корабля в середине океана, я хочу сказать.
— Да не было меня на этом чертовом корабле, — ответил Джо. — Я за вечер до этого на самолете вылетел.
— Но был же приказ. Я не знаю, какие-то медицинские документы. Сэмми даже фотокопии мне показывал.
Джо нацепил на себя загадочную улыбку Кавалери.
— Всегда в согласии со сводом законов, — сказала Роза.
— Все было очень умно проделано.
— Не сомневаюсь, любимый. Ты всегда был умным мальчиком.
Джо прижал губы к ее пробору. От волос Розы шел интригующий запах шампуня «Лапсанг», слегка отдающего спичечными головками, который она предпочитала.
— Так что же нам теперь делать? — спросил Джо.
Так сразу Роза не ответила.
Так сразу Роза не ответила. Она сперва отпустила Джо и отступила на шаг, склоняя голову набок и многозначительно изгибая бровь. Дразнящая внешность, как Джо прекрасно помнил из их предыдущего совместного опыта.
— Есть у меня одна мысль, — сказала Роза. — Почему бы тебе не пораскинуть мозгами, куда нам все твои проклятые комиксы здесь пристроить?
14
— Девяносто пять, девяносто шесть, девяносто семь. Девяносто семь.
— Сто два.
— А я насчитал девяносто семь.
— Ты обсчитался.
— Нам тут целый долбаный грузовик понадобится.
— Так я об этом и говорю.
— Грузовик, да еще целый долбаный пакгауз.
— Мне всегда хотелось пакгауз, — сказал Джо. — Это всегда была моя голубая мечта.
Хотя Джо предпочитал хранить скрытность на предмет того, сколькими именно комиксами, втиснутыми в сосновые ящики его же собственного производства — полными собраниями «Детектива», «Черного Ястреба» и «Капитана Америка»; «Преступление не удастся» и «Правосудие ловит виновного»; «Иллюстрированной классики» и «Библейских историй в картинках»; «Фьюить», «Ух ты», «Вжик», «Ни фига», «Грох», «Бах», «Эх-ма» и «Тресь»; «Удивительных», «Восхитительных», «Потрясающих» и «Популярных», — он располагал, не содержалось решительно ничего скрытного в письме, которое он получил от адвокатов, представляющих корпорацию «Риэлти Ассоушиэйтс Секьюритиз», владельца Эмпайр-стейт-билдинг. «Косметические кремы Корнблюма Инкорпорейтед» обвинялись в упомянутом послании в злостном нарушении условий аренды, а это означало, что девяносто семь или целых сто два деревянных ящика, полных комиксов, скопленных Джо наряду с остальными его пожитками, надлежало либо незамедлительно вывезти, либо уничтожить.
— Так выбрось их к черту, — посоветовал Сэмми. — Подумаешь, ценность великая!
Джо вздохнул. Хотя весь мир — даже Сэмми Клей, который большую часть своей взрослой жизни провел, делая и продавая комиксы, — считал их форменной макулатурой, Джо их любил: за скверное цветоразделение, за никудышно обработанную бумажную массу, за побочную рекламу пневматических ружей, школ танцев и кремов от прыщей, за подвальный запах, что прилипал к самым старым из них — тем, что с самого начала находились у Джо на хранении во время его странствий. А больше всего Джо любил комиксы за те картинки и истории, которые они в себе содержали, духовные порывы и напряженные труды пятисот стареющих юношей, уже пятнадцать лет мечтающих так бурно, как они только могли, преобразующих свои опасения и иллюзии, свои желания и сомнения, свое общее государственное образование и личные половые извращения в нечто, чего только самые недальновидные члены общества могли лишать статуса искусства. Именно комиксы сохранили Джо душевное здоровье за время его пребывания в психиатрической больнице в Гуантанамо. Всю осень и зиму, последовавшие за его возвращением на материк, Джо провел, трясясь как сухой лист под ветром, свистевшим сквозь щели в досках, которыми была обшита снятая им хижина в Чинкотиге, что в штате Висконсин. Он тогда еле-еле перебивался, почти отравленный вонью горелых волос от старого электронагревателя. Только десять тысяч сигарет «Олд Голдс» и кипа «Приключений Капитана Марвела» (где описывалась невероятная двадцатичетырехмесячная эпическая борьба Капитана с телепатирующим, вознамерившимся покорить весь мир земляным червем по имени мистер Майнд) позволили Джо переломаться, после чего раз и навсегда отбиться от заполученной на Льду морфийной наркозависимости.
Когда выяснилось, что Джо потерял мать, отца, брата и деда, всех друзей и врагов своей юности, любимого учителя Бернарда Корнблюма, свой город, родину и историю — свой дом, — обычное обвинение, выдвигаемое против комиксов (что они, дескать, предлагают всего лишь легкий уход от реальной действительности ), показался Джо мощным аргументом в их пользу. За свою жизнь каких он только эскейпов не совершал. Спасался от веревок, цепей, коробок, мешков и ящиков, от кандалов и наручников, от стран и режимов, из рук женщины, которая безумно его любила, из разбитых аэропланов, от опиатной наркозависимости и от целого замерзшего континента, явно настроенного на то, чтобы его убить. Спасение от реальности, решил Джо, стало бы достойным вызовом — особенно после войны. На всю жизнь он запомнил мирные полчаса, проведенные за чтением номера «Бетти и Вероники», найденного им в комнате отдыха на служебной станции: лежа с книжкой в косом солнечном луче, пробивавшемся сквозь пихту в лесу неподалеку от Медфорда, что в штате Орегон, Джо почти целиком потерялся в этом раскрашенном основными цветами мирке скверных гэгов, тяжелых линий туши, поистине шекспировского фарса, почти восточной загадки двух юных богинь с осиными талиями и большими зубами, светлой и темной, навеки связанных в их дружбе-вражде. Боль утраты — хотя такими словами Джо никогда не мыслил — всегда оставалась с ним, точно холодный гладкий шар у него в груди, как раз за грудиной. Однако на эти полчаса, проведенные в пятнистой тени пихт (если точнее — лжетсуг тиссолистных) за чтением «Бетти и Вероники», ледяной шар растаял, а Джо даже этого не заметил. Вот это была магия! Не какая-нибудь очевидная ловкостью рук карточного фокусника или отважное, но грубое трюкачество мастера эскейпа, а подлинная магия искусства. И лишним доказательством безнадежной изломанности этого мира — большого, реального мира, — который поглотил его маленький мир, его семью, служило то, что подобный подвиг эскейпа, никоим образом не легкий для исполнения, должен был оставаться столь универсально презираемым.
