Теперь оставалось только, пока никто не видит, осуществить вторую часть коварного плана отмщения.
В девятом часу деревянное существо, похожее на медведя неизвестной породы, предусмотрительно поставленное на колеса, пятьдесят солдат приволокли в лагерь и украсили гирляндами цветов.
Можно было его открывать, но нигде не могли найти Одессита.
Демофону, заботливо поддерживаемому под руки Трисеем и Ираком, не терпелось начинать, и Меганемнон решил не ждать, пока его пропавший товарищ по оружию соблаговолит отыскаться, и произнести приветственную речь самому, логично рассудив, что заслышав звуки музыки и пения Одессит, если он жив, прибежит сам. А если нет — то, тем более, ждать его не имеет смысла.
И праздник начался.
Вниманию живого классика и его секретаря, усаженных на почетные места в первом ряду, был предложен внушительный военный парад, приветственные речи, выступление оркестра народных инструментов, чтение отрывков из подходящих по смыслу ранних произведений Демофона, хоровое и сольное пение не очень уже трезвых к тому времени солдат и, наконец, торжественный банкет, переходящий во всеобщую пьянку.
Старичок был в восторге.
— Прелестно, замечательно, просто восхитительно! — не уставал восклицать он, энергично потирая сухие ладошки. — Записывай, Ярион, все хорошенько записывай! Во что одеты танцовщицы, из чего изготовлены барабаны и флейты, сколько перьев на шлемах у командиров… Ничего не пропускай! Всякое лыко уйдет в строку! А кто бы мог подумать, что Родос — это лошадь!..
— Я бы сказал, что он больше похож на корову, — осторожно высказал свое мнение Иван.
— Не святотатствуй, — сурово оборвал его Демофон. — Если мой внук говорит, что это лошадь, если он делал лошадь, то, значит, лошадь у него и получилась.
— Но вы же сами в день прибытия сказали Одесситу, что это, скорее всего, должен быть хомячок!
— Одиссею? Сказал. Но это было всего лишь мое предположение! Кстати, почему не видно Одиссея? Правда, за последнее время мы, кажется, ни с кем так часто не виделись, как с ним, и он мне, по чести, говоря, порядком поднадоел, но он нам очень помог в сборе информации, и выпить с ним пару-тройку тостов я чувствую себя просто обязанным. Так где же он сейчас?
— Не знаю, — нехотя пожал плечами царевич, которому и самому Одессит нравился не слишком. — Вон к нам идет царь Меганемнон. Давайте, лучше, с ним выпьем.
— Агамемнон? Замечательно! Налей-ка мне в кубок, Ярион, и себя не забывай! И телохранителям тоже! Чтобы все запомнили, какое чудо соорудил Термостат!
— За нашего великого скульптора Термостата! — провозгласил тост Меганемнон прямо на ходу, и его подхватили сотни солдатских голосов.
— За наших гостеприимных хозяев! — пили следующий тост все вместе.
— За гений Демофона!
— За Меганемнона!
— За Одессита!
— Да где же Одессит?..
— За взятие Трилиона!..
— За Родоса!..
— За искусство!..
Тосты провозглашались военачальниками и солдатами один за другим и подхватывались с каждым разом все радостнее всем лагерем.
— За славу стеллийского оружия!..
— За будущую книгу!.
.
— За будущую книгу!..
— За тех, кого с нами нет!..
— За прекрасных дам!..
После пятнадцатого или двадцатого тоста кому-то пришла в голову замечательная мысль (как правило, самые замечательные мысли приходят именно после пятнадцатого-двадцатого тоста) устроить триумфальное шествие.
На спину Родоса всеобщими усилиями были водружены Меганемнон, Демофон, Иванушка, Ирак, Трисей и еще трое самых популярных (а, может, первыми подвернувшихся под руку восторженным воинам) военачальников армии, и, под приветственные крики и грохот мечей о щиты, лошадь стали возить по всему лагерю, а когда лагерь кончился, то еще куда-то — вперед, направо и на север.
Под ногами великолепной восьмерки, скучившейся вместе и самозабвенно махавшей руками ликующему народу, при каждой кочке раздраженно потрескивала и прогибалась доска.
— Сейчас провалится, — упрямо покачал и без того кружащейся головой царевич и покрепче ухватился непослушными почему-то пальцами за Демофона.
— Не провалится, — отмахнулся Меганемнон. — Доска крепка, и кони наши быстры!..
И тоже приобнял поэта в надежде удержаться перпендикулярно. — А я… говорю… провалится… — поддержал Иванушку Сопромат, и в доказательство своих опасений попрыгал на скрипучей доске.
— А я говорю — не… про… ва… лит… ся!.. — стал подпрыгивать на сомнительной доске в доказательство уже своей правоты Меганемнон.
— А, по-моему, провалится, — пробасил Трисей и топнул изо всех сил ногой, держась за Ирака.
— Не провалится, клянусь Дифенбахием! — грузно подскочил на месте Тетравит.
Это и решило спор.
Доска смачно хрустнула, и весь триумвират в мгновение ока кучей-малой оказался внутри деревянного брюха Родоса.
Титаническими усилиями отделив в полной темноте одно тело от другого, оглушенные, но не протрезвевшие, триумфаторы пытались осознать свое новое положение.
— Ну, вот теперь точно не провалится, — стукнул кулаком по брюху лошади Меганемнон.
— А я говорю, провалится, — не унимался Сопромат.
— А у меня спички есть, — вдруг вступил с разговор сам Демофон.
Спички были недавно изобретенной роскошью, по цене доступной только царям. Или тем, кому цари их жаловали.
— А что это такое? — не понял Тетравит.
— Смотри, — самодовольно заявил старичок и чиркнул чем-то о подошву сандалии.
Вспыхнул яркий желтый огонек на конце тонкой деревянной палочки.
— Ого! — вырвалось невольное восклицание у Трисея. — Хорошо устроились!
— А мы там их ищем…
— С ног сбились…
В двух шагах от них, безмятежно улыбаясь и слегка похрапывая, спали в обнимку Одессит и Хлорософ.
Рядом с ними стоял заткнутый кукурузным початком большой медный кувшин.
Спичка погасла, поэт не пожалел — зажег еще одну, и Меганемнон, сидевший ближе всех, взял кувшин в руки и побулькал.
— Почти полный, — с удовлетворением сообщил он обществу.
— Не осилили, — хихикнул Сопромат.
— Ну, так мы поможем! — вышел с предложением Гетеродин.
— Агамемнон, не задерживай!..
Обойдя по кругу всю компанию, сосуд, наконец, опустел.
.
Обойдя по кругу всю компанию, сосуд, наконец, опустел.
С приглушенным звоном выпал он из разжавшихся пальцев Иванушки на деревянное брюхо Родоса, но этого уже никто не слышал.
Всех коснулся своим прозрачным крылом нежный Опиум — бог сна.
Когда Иван проснулся, через длинную и довольно узкую щель высоко над головой просвечивало звездное небо. Звезд было немного, но были они выпуклыми и блестящими, как начищенные пуговицы лукоморских гвардейцев.
Где-то слева угадывалась кособокая луна.
«Где я?» — задумался Иванушка.
И тут же все вспомнил.
«Ну, ничего себе, чуть не до утра проспать!» — охнул он. — «Нас же потеряли уже, подумали, верно, что нас трилионцы захватили, или в море под пьяную лавочку упали и утонули! Войско без командиров осталось!»
— Вставайте! Вставайте срочно! — принялся он расталкивать кого-то, лежащего ближе к нему.
Это оказался Меганемнон.
Он быстро успокоил царевича, сказав, что раньше десяти часов утра все равно никто не проснется, а, значит, и их не хватится, и хотел перевернуться на другой бок, но Иван ему не позволил.
Он растолкал Гетеродина и Тетравита, и те принялись вздыхать и сиплыми голосами жаловаться, что если они прямо сейчас не получат хоть капли алкоголя, то умрут ужасной смертью. И тогда Меганемнон, заявив, что с ними невозможно заснуть, а раз ему поспать не дают, то и он тоже никому не даст, стал будить всех остальных, кроме поэта.
