Здесь монголы расстались со своим обозом и новгородским купцом. Походное снаряжение и монгольское добро Любовод поклялся отправить через море на восток, в порт Дилак, откуда наместник сам переправит его в Хара-Хорин. Со своей же частью товара он отправлялся домой, к заждавшейся молодой жене и оскудевшим амбарам. Единственное, что смутило ведуна, так это фраза:
— Увидимся в Муроме, — что сказал купец, обнимая его на прощание.
Но уточнять при всех, что к чему, Олег не захотел. Рисковать столь важной тайной совсем недалеко от цели пути он не хотел.
Тракт, на который стража эмирата беззаботно пустила вооруженных чужаков, тянулся мимо стен города, притулившегося в горах на две сотни саженей выше порта. Может быть, поэтому никто и не заинтересовался целью пути двух тысяч идущих одвуконь копейщиков. Прошли, как и не было — всем все равно. Заплатили, и ладно.
Без медлительного обоза конница пошла веселее, проносясь за день по тридцать-сорок верст. Двигались они по дороге, мимо частых постоялых дворов, а потому с легкостью узнавали о поведении разбойников. Половцы без заводных медленно теряли преимущество. На берегу Терека хозяева двора сказали, что монголы отстают от разбойников уже на три дня. После трех переходов вдоль Манука отставание сократилось до двух дней.
Чтобы переправиться через Дон, кочевникам пришлось два дня идти вверх по течению — здесь находился обнажающийся по осени коварный Лысый перекат.
Над мелью течение резко ускорялось, и немало зазевавшихся ладей оказывались выброшены на гладкий галечный перешеек, опрокинуты набок и разбиты.
Здесь монголы остановились, разослав в стороны дозоры. Пришельцы не искали войны, они пришли с миром. Все, чего они желали — это найти кочевье хана Котяна и его самого. Местные степняки совсем не обрадовались нежданному соседству и тысячным табунам, травящим их посевы. Может быть, поэтому очень быстро нашелся пастух, указавший путь, по которому хан ушел дальше на север, внезапно бросив родные степи. Монголы снова поднялись в седло и почти десять дней скакали по следу, пока наконец не вышли к черному широкому Днепру.
По ту сторону реки красовался высоким частоколом и черными дощатыми крышами небольшой острог — первая порубежная крепостица огромной и могучей Руси. Возле русской твердыни стояли несколько половецких юрт — и больше тридцати полотняных шатров с чермными, золотыми и темно-красными стягами. В версте от берега паслись три табуна примерно по три сотни голов в каждом. Еще несколько стад можно было разглядеть выше и ниже по течению — но за дальностью расстояния счесть их было уже невозможно.
— Это Заруб, — сообщил Плоскиня. — Крепость киевская. Брод здешний охраняет. А стяги русские. Золотой — киевского князя, красный — Галицкого, а алый совсем — то Черниговский…
— Здесь тоже брод? — удивился Олег. — Вот уж не ожидал, что великие русские реки такие мелкие. Вот только что делают половецкие разбойники среди наших шатров?
Он направил коня к реке, но Чабык успел перехватить его, удержал жеребца за поводья:
— Куда ты, Тенгизхан?
— Встречусь с князьями, расскажу, что за урод среди них прячется. Думаю, они его отдадут.
— Как можно, одному, без упреждения? Ты же правитель, а не купец простой. Послов надобно поперва послать, уговориться. Мысли их узнать, планы. А ну враждебны они нам окажутся? А ну, хан этот нас специально в ловушку заманил, дабы от тебя избавиться?
— Отсюда до аланов месяц пути, Чабык, — усмехнулся Олег. — Можешь быть уверен, про нас тут никто и слыхом не слыхивал.
— Тем паче, Тенгизхан! Как можно к незнакомым вождям открытой грудью идти? Я к ним десяток нукеров, что поопытнее, отправлю. Они про все ханам тамошним и расскажут. Про обиду нашу и душу подлую хана Котяна. Они татя и заберут, коли воины сии его выдадут. А не выдадут, так ответ привезут.
— Хорошо, — кивнул Середин. — Отправляй.
Он отъехал от берега, спешился, не отрывая взгляда от столь близких, родных, но все же недоступных шатров. Там были русские, русские, русские!!! Те, что родились с ним на общих равнинах, росли под общим с ним небом и были, как ни крути, одной с ним крови.
Десять всадников, оставив на берегу оружие и доспехи, направили лошадей в реку, медленно ее пересекли, поднялись на противоположный берег. Чтобы не оскорблять хозяев, спешились возле чужого лагеря. Вошли…
Больше всего Олегу сейчас хотелось оказаться на их месте. Среди своих, среди русских. Хотя почему нет? Он ведь пришел с миром. Если послы договорятся с ними быстро, общий пир можно закатить уже сегодня вечером. Должны договориться! Чего там обсуждать? Место татя — на виселице. Место воинов — за богатым столом, за хмельной чашей.
В лагере на том берегу началось движение, донеслись крики. А потом к Днепру вышел воин в сафьяновых сапогах, в красных шароварах, в длинной, до колен, синей рубахе и в щегольской соболиной шапке. Он поставил у кромки воды большую бадью и, вынимая по очереди, демонстративно метнул в стремнину одну за другой десять отрубленных голов.
Он поставил у кромки воды большую бадью и, вынимая по очереди, демонстративно метнул в стремнину одну за другой десять отрубленных голов.
На монгольском берегу повисла мертвая тишина. У Олега внутри все сжалось так, словно кто-то положил туда большой холодный камень.
Десять безоружных послов. Десять его соратников, прошедших половину мира. Вот так, походя… Ни за что. Он даже примерно не мог себе представить, с какой стати русские князья вдруг станут убивать доверившихся им гостей.
Неужели они сделали это из-за разбойника Котяна?
— Тенгизхан? — окликнул его Чабык.
Это был вопрос. Даже риторический вопрос. Убийство послов, убийство соратников, бессмысленное и жестокое, могло означать только один результат. И будь впереди кто-то другой, Олег без колебаний бросил бы сотни в атаку и до самого конца «закрыл ворота жалости», как об этом красиво говорят на Востоке.
Но впереди были русские. И ведун никогда, никак, ни в каком страшном бреду не мог представить себе войну против своих. Это было еще страшнее, чем… чем…
Он не смог найти нужного образа, поймал поводья и резко забросил себя в седло:
— Разворачивайся, Чабык. Мы уходим.
— Как уходим, почему? — не поверил кочевник. — Но как же, Тенгизхан?!
— Мы уходим, Чабык. Такова моя воля.
— Может быть, подождем до утра? — ухватился за призрачную надежду верный воин.
— Нет, Чабык, поворачиваем прямо сейчас. Я никогда не стану сражаться с русскими.
В гробовом молчании монголы поймали своих коней, поднялись в седла и широкой рысью пошли в холодную бескрайнюю степь.
— Что теперь, Олежка? — нагнав правителя, шепотом спросила Роксалана.
— Теперь все, — так же тихо ответил Середин. — Приключение окончено. Вернемся к Дону, обогнем Черниговское и Рязанское княжества, чтобы с порубежниками не столкнуться, поднимемся вверх по Волге… И тихо отделимся. Чабык и Судибей пусть идут через Булгарию домой, а там всего несколько переходов до логова моего учителя. И все, мы дома. Он нас вернет.
С этого дня Олег и Роксалана каждый вечер вдвоем отъезжали от монгольского лагеря в темноту. Чабык поначалу пытался отправить с ними охрану — но Олег возмутился и запретил. Все же не дети, а воины вдвоем остаются — куда им волков или татей бояться? Да вдобавок еще и муж с женой.
