Волосы на затылке зашевелились. Генри осторожно подошел к кровати и увидел, что из нагрудного кармана что-то торчит — еще один призрак из прошлого, конверт с билетами. Он сел на край кровати, медленно вытащил конверт, открыл. Внутри был билет до Нью-Йорка и обратно. Хорошо хоть не до Кантона, но тоже путь неблизкий. В Нью-Йорке он никогда не бывал.
— Уже нашел мой маленький сюрприз? — В дверях стоял Марти, держа в руках отцовскую шляпу, ту самую, с потертыми полями.
— Другие дети сдают пожилых родителей в дома престарелых, а ты меня отправляешь на другой конец страны.
— Куда дальше! Я отправляю тебя в прошлое! Генри смотрел на костюм и вспоминал. Лишь один человек из тех, кого он знал, мечтал уехать в Нью-Йорк. И этот человек исчез много лет назад. В другой жизни.
— В прошлое?
— На поиски утраченного. На поиски того, что ты упустил. Я горжусь тобой, пап. И спасибо тебе за все, особенно за заботу о маме. Ты дал мне все, что мог, теперь мой черед сделать тебе подарок.
Генри взглянул на билеты.
— Я нашел ее, пап. Знаю, ты всегда был верен маме и сам бы никогда на такое не пошел. И я взял это на себя. Собирай чемодан. Я тебя подброшу до аэропорта — ты летишь в Нью-Йорк…
— Когда? — спросил Генри.
— Сегодня. Завтра. Когда угодно. Дата открытая. Ты куда-то еще торопишься?
Генри выудил из кармана потускневшие серебряные часы. Они отставали, их надо было без конца подводить. Генри поднял крышку часов, тяжело вздохнул и снова закрыл.
В прошлый раз, увидев перед собой костюм, парадные туфли и билеты, Генри не мог поехать.
В этот раз он не мог остаться.
51
Песня для Шелдона 1986
Генри понимал, что Шелдону осталось совсем недолго. С поездкой в Нью-Йорк на поиски Кейко придется повременить. Он ждал сорок лет, подождет и еще немного.
В Хертстон-Инн поначалу не иссякал поток посетителей — родных, друзей, бывших коллег-музыкантов. Приходили даже поклонники, знавшие, что Шелдон — это страница в истории сиэтлского джаза.
Но теперь все, кто хотел, уже попрощались. Осталась только семья и священник из церкви Шелдона, старавшийся утешить его родных.
— Как он? — спросил Генри у Минни, седой женщины десятью годами моложе Шелдона.
Она обняла Генри, потом отстранилась, но продолжала держать его за руки. Глаза в окружении морщинок были красные, опухшие, лицо мокрое от слез.
— Осталось недолго. Все это знают. Я знаю. Мы ко всему готовы. Главное, чтобы он отошел с миром и уже не страдал.
У Генри вдруг задрожали губы. Он стиснул зубы, выпрямился, не желая еще и слезами растравлять горе Минни.
— Так это вы? Я про музыку. Про пластинку.
Генри готов был провалиться сквозь землю.
Пропажа все-таки обнаружилась. Генри крепче зажал пластинку под мышкой — он принес ее под плащом, чтобы не замочить под мелким сиэтлским дождиком.
— Я… я все объясню…
— Не нужно объяснять. Генри. То есть… — Минни подыскивала слова, — это удивительно, это же чудо, чудо. Вот, слышите? Настоящее чудо.
И впервые за сорок лет Генри услышал ее. Из палаты Шелдона лилась забытая мелодия — та самая, из клуба «Черный лось». Мелодия Оскара Холдена, посвященная им с Кейко. Их мелодия — но и Шелдона тоже. Те самые звуки.
Генри зашел в палату. Там стояла женщина. Если бы не светлые волосы, он уже готов был поверить, что это Кейко. На стареньком переносном проигрывателе — много лет назад такой можно было взять напрокат в публичной библиотеке — вертелась целая и невредимая пластинка, забытая классика Оскара Холдена. «Прогулка бродячих котят», посвященная Генри и Кейко.
Шелдон лежал в беспамятстве, в пустоте между жизнью и чем-то иным, что готовила ему судьба. У его постели собрались многочисленные дети и внуки — многих Генри знал лично или по фотографиям, что с гордостью показывал Шелдон во время их встреч.
— Мне нравится дедушкина пластинка, — сказала девчушка лет шести — наверное, правнучка.
— Удивительно, Генри, — улыбнулась Саманта. — Видели бы вы, как он обрадовался, когда мы завели ее в первый раз. Как будто все годы ждал, мечтал услышать. — Глаза ее были полны слез, но сияли.
— Но… — Генри взглянул на разбитую пластинку у себя в руках. — Откуда?..
— От нее, — ответила Саманта благоговейно, как статистка о великой актрисе, что вот-вот выйдет на сцену. — Марти нашел ее, она живет на Восточном побережье, и она расспрашивала про вас, расспрашивала про всех, и про Шелдона. И едва у знала, сразу же послала пластинку. Представляете? Она хранила ее все эти годы — недаром вы верили в священный Грааль. — Саманта протянула Генри записку: — А это вам.
Генри чуть помедлил. Затем осторожно разорвал конверт. Строчки расплывались перед глазами.
Дорогой Генри!
Надеюсь, мое письмо застанет тебя здоровым, счастливым и среди добрых друзей.
Дорогой Генри!
Надеюсь, мое письмо застанет тебя здоровым, счастливым и среди добрых друзей. И надеюсь, оно застанет Шелдона — пусть его ободрит пластинка. Наша пластинка — ведь она принадлежала всем нам, верно? Но главное, нам с тобой. Никогда не забуду твое лицо на вокзале или как мы стояли под дождем по разные стороны колючей проволоки. Какой красивой мы были парой!
Будешь слушать пластинку — вспоминай о хорошем, а не о плохом. О том, что было, а не о том, что не сбылось. О наших встречах, а не о разлуке. И больше всего надеюсь, что ты вспомнишь обо мне…
Дрожащими руками Генри сложил листок, не в силах читать дальше. Он с трудом признался себе, как много значили для него находки из пыльного подвала отеля «Панама». Он боялся гнева сына, боялся предать его мать. А в итоге, как сплошь и рядом бывало у него с Марти, истолковал все превратно. Марти желал ему счастья. Для Генри Кейко затерялась во времени, а для Марти — несколько часов за компьютером, несколько телефонных звонков, и она нашлась в Нью-Йорке, живая и здоровая, через столько лет.
Генри благодарно стиснул руку Саманты.
— Ты такая чудесная. — Он запнулся, подбирая слова. — Марти повезло. Невероятно повезло.
Генри сидел на краю кровати, положив руку на плечо друга, вслушиваясь в его хриплое дыхание. Тело отказывалось служить Шелдону, каждый вдох давался с трудом.
Глядя на умирающего друга, Генри слушал музыку и ждал соло на саксофоне, которого не слышал четыре десятка лет. Музыка чуть замедлилась, тихо вступил саксофон, и Шелдон открыл глаза, остановил взгляд на Генри.
Губы Шелдона дрогнули, он силился что-то выговорить. Генри придвинулся ближе, наклонился к самым губам.
— Уладил.
Генри кивнул.
— Уладил. И вот-вот улажу остальное.
Три часа спустя Шелдон снова открыл глаза. Постель окружила семья. Генри тоже был рядом, как и Марти с Самантой. В темных углах комнаты отдавались эхом аккорды Оскара Холдена и Полуночников. Тот, чья музыка наполняла когда-то Саут-Джексон-стрит, кто восхищал своей игрой целое поколение, испустил последний вздох под заключительные аккорды своей мелодии.
Глаза Шелдона закрылись, тело обмякло.
И под простой, бесхитростный мотив Генри беззвучно шепнул духу умершего друга: «Спасибо, сэр, удачного дня!»
52
Нью-Йорк 1986
В Нью-Йорке Генри ни разу не бывал, разве что во сне. Наяву же он все эти годы думал о нем, но не допускал и мысли о поездке. Слишком далеко. Не просто на другом конце страны, на берегу другого океана, а где-то на краю света, в другом времени.
