После уроков Генри и Кейко протирали парты и мыли полы в туалетах. Генри без конца спрашивал про сюрприз. Кейко уклончиво отвечала: «Покажу по дороге домой».
На этот раз она повела Генри не обычной дорогой, в Нихонмати, а в самое сердце делового Сиэтла. Когда Генри допытывался: «Куда мы идем?» — Кейко лишь молча указывала в сторону универмага «Родс» на Второй авеню. Генри был там считанные разы, с родителями, — по особым случаям, когда делали важные покупки или искали то, чего не найти в китайском квартале.
«Родс» был местной достопримечательностью. Внушительное шестиэтажное здание, бродить по нему — все равно что по ожившим страницам каталога товаров. Особенно славился тамошний орган — на нем играли в обеденные часы, давали концерты в пользу голодающих, — но несколько месяцев назад орган перевезли по частям на новую ледовую арену на острове Мерсер.
Кейко повела Генри на второй этаж, в отдел электроники, где продавались кабинетные радиоприемники и фонографы. В одном из проходов на длинных полках из кедра были выставлены виниловые пластинки — такие легкие, хрупкие в сравнении с шеллачными. Шеллак стал редкостью — он был тоже «призван» в армию, и самая модная музыка — скажем, «Нитка жемчуга» Гленна Миллера или «Звездная пыль» Арти Шоу — записывалась на виниле. Генри любил музыку. Но у родителей допотопный граммофон, вряд ли на нем можно слушать новые пластинки.
Кейко остановилась у одного из рядов.
— Закрой глаза, — велела она.
Генри, сперва оглядевшись по сторонам, повиновался; стоять посреди прохода с закрытыми глазами было слегка неловко. Слышно было, как Кейко шуршит пластинками, и Генри не удержался, подсмотрел сквозь пальцы, а когда Кейко обернулась, снова зажмурился.
— Открывай!
Генри увидел сияющую виниловую пластинку в белом бумажном конверте, с простой, строгой этикеткой: «Оскар Холден и Полуночники», «Прогулка бродячих котят».
Генри от изумления потерял дар речи. Так и стоял разинув рот, не в силах вымолвить ни слова.
— Представляешь?! Это наша мелодия, он играл ее для нас!
Генри держал пластинку в руках и не верил. Он не был знаком ни с одним музыкантом, который бы записывал пластинки. За всю жизнь Генри видел только одну знаменитость — Леонарда Котсворта, который последним сошел с Такомского моста перед крушением[2]. В киножурналах показывали, как он шагает по перекошенному мосту. Как-то раз на ярмарке он проезжал мимо Генри на машине — на вид дурак дураком.
В киножурналах показывали, как он шагает по перекошенному мосту. Как-то раз на ярмарке он проезжал мимо Генри на машине — на вид дурак дураком. Куда ему до музыкантов вроде Оскара Холдена!
Оскар и прежде был знаменит на Саут-Джексон, но это уже настоящая слава, осязаемая. Генри вертел в руках новенькую пластинку и, глядя на дорожки, пытался вспомнить музыку, мелодию духовых, партию Шелдона на саксофоне.
— Вот это да! — выдохнул Генри.
— Новенькая, совсем недавно вышла. Я скопила денег, чтобы купить. Для тебя.
— Для нас, — поправил Генри. — Я даже послушать не смогу, у нас нет проигрывателя.
— Тогда приходи ко мне. Мои родители давно хотят с тобой познакомиться.
Генри был польщен и напуган — как боксер-любитель, которому выпала честь выступить на турнире профессионалов. Радость, волнение, страх. Его отец и мать наверняка не пожелали бы знаться с Кейко, японкой. Неужели ее родители — настолько иные люди? Интересно, что они думают о нем?
Генри и Кейко направились с пластинкой к кассе. Немолодая кассирша с длинными светлыми волосами, спрятанными под форменной шапочкой, пересчитывала мелочь.
Кейко, привстав на цыпочки, выложила пластинку на прилавок и достала из кошелька два доллара — ровно столько стоила пластинка.
Кассирша продолжала считать.
Генри и Кейко терпеливо ждали. Кассирша делала подробные записи на листке бумаги.
К кассе подошла женщина с настенными часами. На глазах у изумленных ребят кассирша взяла часы, завела. Приняла деньги, вернула сдачу, положила часы в зеленый фирменный пакет.
— Касса работает? — спросила Кейко.
Кассирша лишь молча искала глазами других покупателей.
— Простите, мадам, я хочу купить пластинку.
Вид у кассирши был грозный — руки в боки, челюсти сжаты. Генри закипал от ярости. Кассирша наклонилась и прошипела:
— Идите в свой квартал, там и покупайте.
На Генри, бывало, смотрели косо, но со столь откровенной грубостью он сталкивался впервые. Он слыхал о такой гнусности, но только не здесь: Сиэтл — это вам не Арканзас и не Алабама.
Кассирша, подбоченясь, разглядывала их.
— Таких, как вы, мы не обслуживаем… у самой муж на фронте…
— Я хочу купить эту пластинку. — Генри выложил рядом с деньгами свой значок «Я китаец». — Мне, пожалуйста, пластинку.
Кейко стояла, сжав кулаки, костяшки побелели от напряжения; казалось, она вот-вот заплачет или выбежит вон.
Генри сверлил взглядом кассиршу. Та нахмурилась, но все же сменила гнев на милость: смахнула в кассу два доллара, отодвинув в сторону значок, сунула Генри пластинку — без пакета, без чека. Генри потребовал и то и другое, в душе боясь, что она позовет охрану, крича, что пластинку украли. Кассирша нацарапала на желтом чеке цену, тиснула штамп «оплачено», сунула чек Генри. Тот даже поблагодарил.
Генри спрятал чек в карман вместе со значком:
— Пойдем.
Всю дорогу домой — а путь был неблизкий — Кейко молча смотрела перед собой. Радость ее лопнула как воздушный шарик. Генри нес пластинку и как мог старался успокоить Кейко:
— Сюрприз чудесный, спасибо! Лучшего подарка я в жизни не получал!
— А у меня никакой радости, одна злость, — призналась Кейко. — Я здесь родилась. Даже по-японски ни слова не знаю, но всюду, куда бы я ни пошла… меня ненавидят.
Генри нашел в себе силы улыбнуться, помахал пластинкой у Кейко перед носом и протянул ей пакет. Кейко, глянув на пластинку, улыбнулась.
— Спасибо, — сказала она.
Всю дорогу Кейко не спускала с пластинки глаз.
— Когда меня дразнят в школе, я уже не обижаюсь.
Папа говорит, они маленькие, глупые и всегда найдут кого дразнить — мальчишку-слабака или девчонку-коротышку. А уж китайцы и японцы — удобная мишень для насмешек. Но здесь, далеко от дома, взрослые…
— От взрослых такого не ожидаешь, — согласился Генри, зная по опыту, что взрослые, бывает, ведут себя хуже детей. Намного хуже.
«Зато у нас есть пластинка, это главное», — думал Генри. В память о месте, где людям неважно, как ты выглядишь и откуда родом. Когда звучит музыка, никто не спросит, как твоя фамилия — Эбернети или Анжу, Кун или Кобаяси. И пластинка — тому доказательство.
По дороге Генри и Кейко заспорили, кому забирать пластинку.
— Я же тебе подарила. Ну и пусть слушать не на чем, все равно забирай. Когда-нибудь сможешь послушать… — уговаривала Кейко.
А Генри не соглашался: у нее дома проигрыватель, на нем можно слушать виниловые пластинки.
— Вдобавок, — продолжал Генри, — моя мама всегда дома. Вдруг она будет против, ведь папа не любит современную музыку.
В конце концов Кейко сдалась. Во-первых, ее родители любили джаз, а во-вторых, дальше спорить было нельзя, они уже почти пришли.
Они быстро шагали вдоль набережной, под ногами хрустели ракушки. Морские птицы бросали с высоты моллюсков, раковины разбивались о тротуар, и птицы выедали сочную, упругую мякоть. Генри тошнило от вида расклеванных моллюсков. Он ступал по грязному тротуару с опаской, больше ничего кругом не замечая, и даже не обратил внимания на колонну солдат возле паромной пристани.
