Она рухнула вниз, под плиту, без единого звука и стала биться, пытаясь вырвать стрелу из шеи и заорать, чтобы поднять тревогу. Потом вдруг оперлась левой рукой о пол, уже испачканный кровью, и разжалась, как пружина. Теперь ее вытянутая правая оказалась в паре сантиметров от ремня ее пушки, брошенной на кухонный стол. Она снова оперлась, чтобы следующим разворотом дотянуться до оружия, но я тоже не спал. Свистнула моя последняя стрела из колчана, и окровавленная, изумительной тонкости и красоты рука, если не считать, конечно, набитых на кентосах мозолей, оказалась пришпиленной к поверхности стола крепче, чем если бы я прибил ее гвоздем. «Змейка» поняла это и обмякла, и я понадеялся, что навсегда.
Потом я сунул магазины от «чока» за пояс, взял в руки скорчер и с большим удовольствием, стоя на широко расставленных ногах, выпулил их тремя очередями в треугольник из стрел, обозначенный на полу. Концовку последней очереди я выпростал уже в изрядную дыру, пробитую между этажами. В нее же я видел, несмотря на грохот, дым и искры от стрельбы, кровавую тушу, размочаленную в кресле под моими ногами, которая билась, как в припадке, от попадающих в нее зарядов. И все-таки мне все время казалось, что Лапин-старший еще жив, что он может выдержать мой шквал огня и вот-вот начнет стрелять в ответ…
Проверять, насколько достоверно Лапин умер, я не стал, потому что мне было некогда. Если последний оставшийся в живых опер не дурак, он попробует взять Валенту в заложницы.
.. Но он оказался именно дураком. Вернее, он не поверил, что остальные мертвы.
Поэтому, когда он вперся в большой зал, я был уже там, Валента в кресле не сидела, а лежала в старомодном сундучке, который примостился в том же большом зале, только не в центре, а в углу, и который на деле был убежищем из кевлара, способным выдержать взрыв десятка фугасных гранат. Ее туда засунул, конечно, я, чтобы все шло по моему, а не по их плану.
Она, конечно, пыталась обнять меня, когда я освобождал ее, и тянулась, чтобы прямо тут расцеловаться, но я все-таки запихнул ее в мое домашнее убежище раньше, чем между нами разыгрались какие-то страсти. И вот когда в комнату вошел последний опер…
Как и предполагалось, это был Лапин-сын. Прошлый раз, когда я с ним общался, он был лишь курсантом без опыта и практики. Теперь он нес перед собой трехствольный спаренный бластер, словно не расставался с ним даже в сортире. Я подал голос:
— Осторожно положи оружие на пол, повернись лицом к стене и пристрой руки на затылке.
Он выругался, да так, что даже обои на стенах покраснели. Этим меня пронять было нелегко, даже у меня в доме. К тому же я его понимал — неприятно убедиться, что твой непобедимый отец мертв, а банда крутейших мутантов, среди которых ты ощущал себя как у бога в кармане, оказалась не более действенной, чем лопнувший воздушный шарик. Поэтому я довольно дружелюбно сказал ему:
— Оставляю тебя в живых только потому, что ты должен рассказать, Валента не виновата ни в чем. А во-вторых, я предлагаю оставить меня в покое. Если Гегулен не послушается, я устрою такую войну, что он уже сейчас может писать завещание.
— Ты не посмеешь. Он — директор.
— Именно об этом я и толкую, парень. Вам кажется, что он может делать все что угодно, решать, жить и умереть кому бы то ни было, но это не так. Если он усвоит урок, он проживет дольше, гораздо дольше. Еще передай, что через некоторое время у него может сложиться впечатление, что я отошел от дел и уже не слежу за ним и за вами. Пусть лучше не пытается проверить это радикальными мерами. Я вернусь и…
— Руки коротки до него добраться.
— Я не помню твоего имени, поэтому обращаюсь по фамилии. Лапин, я не знаю, как тебя воспитал твой живодер-папаша, но хочу, чтобы ты запомнил одно правило — неуязвимых не существует. Может быть, когда-нибудь это спасет тебе жизнь. Если ты захочешь ее спасать, разумеется.
Потом я вырубил его ударом ноги под ухо, посадил в кресло, где сидела моя Валента, связал покрепче, освободил жену, порылся четверть часа в вещичках, и мы уехали прочь. Как ни печально это признавать, но гнездо, которое я вил, почитай, лет десять, стало для меня самым опасным местом на свете.
26
Мы катили в коптере Валенты по залитым последними лучами солнца улицам, проложенным между богатенькими, вполне благополучными коттеджами. То и дело их разрывали заборы, огораживающие настоящие поместья по десять-пятнадцать гектаров земли. Особняки, которые виднелись из-за заборов, вообще поражали воображение.
Она дрожала, но уже почти оправилась, по крайней мере я видел, что больше не боится. Это доказывалось и тем, как уверенно, вполне по-деловому она собралась. Всего два чемодана с одеждой, косметикой и какими-то другими вещичками, без которых иные женщины опасаются ходить даже к соседке попросить соли.
— К-куда мы ед… едем?
— Не знаю, — ответил я, стараясь выглядеть и говорить легкомысленно. Это должно было помочь ей сгладить все неприятные переживания. — Куда-нибудь.
— И все-таки ты дол.
— И все-таки ты дол… должен знать — куда?
— Представь себе, — я улыбнулся ей самой очаровательной улыбкой, — не знаю.
Она многое знала о моей работе, потому что, вернувшись после иных моих приключений, мне не удавалось уснуть, и я вынужден был рассказывать ей, чтобы очиститься, чтобы она меня приласкала в конце концов и простила. И все-таки разговоры о каких-то бандитах и врагах цивилизации — это одно, а непосредственное участие, возможность обозреть трупы после побоища, которое мне пришлось учинить, — совсем другое. Вот я и побаивался, что она будет держаться от меня на расстоянии. Но ничего подобного, кажется, не происходило.
Наоборот, она смотрела на меня расширенными глазами, в которых читалась почти слепая убежденность, что я всегда, везде и при любых обстоятельствах буду победителем. Тем более что так и произошло.
Кстати, я и сам не знал, почему так получилось. Это было невероятно — пойти, считай, в лоб на такую кампанию бойцов и не то что победить, но даже не получить ни одной царапины. Если бы кто-то мне рассказал об этом, я бы не поверил. А вот поди ж ты!
— Они все были очень страшными, злобными, чужими… — она думала о том же, что и я. — Знаешь, они собирались меня убить.
— Знаю. — Я снова улыбнулся ей. — Потому и приехал сразу, как только смог.
Она кивнула, для нее это было обычным делом — муж, который спасает ее от опасностей.
— Вот только куда нам теперь отправиться? — Она восстанавливалась куда быстрее, чем я смел надеяться. Теперь она была похожа на школьницу, которая во что бы то ни стало решила трахнуть парня и выбирает, как ей эту рискованную операцию получше организовать.
— Не нам, а тебе, — сказал я. — Ты должна залечь на дно.
— Пока ты не повернешь дело в нашу пользу? — Она хотела казаться умной и выбрала одну из словесных формул, которой обычно пользовался я.
— Нет, Валента. — Мне всегда нравилось именно полное ее имя, одно время она подозревала, что я только из-за имени на ней и женился. — Это дело не повернется в нашу пользу, даже если я буду проявлять чудеса храбрости и удачливости.
— Что это значит? — Она прищурилась, вглядываясь в меня, словно я был далеким горизонтом. Потом потупилась. — Я знаю, тебя выдал этот гад из директоров. Мне сказали, ты никогда не выйдешь из той тюрьмы… — Она набрала воздуха в легкие. — И еще, ты знаешь, я спала… жила, фактически, как жена с Мелковичем. Я не любила его, но… Мне нужна была поддержка.
