— Кто же ее не знает? Сегодня день пути к северу будет, а завтра на юг начнем поворачивать. Хотя, коли ветер попутный продержится, еще сегодня можем повернуть.
Ветер не стихал. Ладьи катились по водной глади, пуская в стороны невысокую волну, из-под носа Детки слышалось мерное журчание. Парус напористо выгибался, ни разу не хлопнув. На палубе тянулась такая же спокойная, мерная жизнь. Моряки, полтора десятка человек, сбившись ближе к корме, играли в кости. Судовая рать почти в четыре десятка мечей, полностью состоявшая из скандинавских наемников, точила клинки, разговаривала, пела протяжные песни, развлекалась с невольницами. Любовод по своему обыкновению купил на каждую команду по две девки, дабы мужи сильно по ласкам не тосковали и во время дорожных остановок глупостей не наворотили. Рабынями оказались европейки — белокожие, стройные, со скуластыми вытянутыми лицами. Блондинка, скорее, была жертвой бесконечной войны норманнов с саксами; другая, рыжеволосая, похожая на римлянку, могла действительно быть потомком разбойничьего народа, низвергнутого в руины доблестными соседями. Ныне Италия — не самое спокойное место. Ритмичные стоны женщин с удивительной точностью сливались со скандинавскими мотивами. Этакий гимн путешествующим викингам.
Еще до заката корабли выкатились на простор какого-то озера, но всего за пару часов прошли в виду берега до нового истока и опять втянулись в волжское русло. Начало темнеть.
На корабле Любовода заполоскался парус. Судно снизило ход, позволяя себя нагнать, с кормы закричали:
— Эй, ведун Олег! Ведом ли тебе человек Будута?
— Помню такого! — крикнул в ответ Середин. — А вам зачем?
— На стоянке ночной поговорим! — закричал сам купец.
— Зачем ночью стоять? — не понял Олег. — Время ведь уходит!
— Так ведь не видно пути! Налететь на отмель можно али на топляк какой!
— А мы лампу зажжем, вы на огонь и идите!
Некоторое время на Мамке молчали, потом купец решился:
— Понял, друг! Вперед идите! Мы следом!
Любовод поотстал на две сотни саженей, потом на его мачте опять поднялся парус.
— Здесь точно резких поворотов не будет? — переспросил кормчего Олег.
— До Ярославля быть не должно, — покачал головой Ксандр. — Но до него еще часов десять пути, коли повезет.
— Тогда оставь вместо себя кого-нибудь и иди отдыхать. Я на носу встану, чтобы опасность какую не прохлопать. Оттуда и буду командовать, коли что не так.
— Как скажешь, хозяин, — не стал спорить Коршунов-младший. — Токмо я еще не устал.
— Зато я в темноте видеть умею.
— А-а, — понимающе кивнул христианин и на всякий случай перекрестился. — Волостя, сюда иди! За меня до рассвета останешься. Хозяина слушай, не дури. Ну, милостью божьей, спокойной вам ночи.
— Фонарь зажгите, а то на Мамке нас не увидят, — напомнил ведун и стал пробираться вперед, перешагивая в быстро сгущающихся сумерках лежащие на палубе тела.
Добравшись до изогнувшегося над форштевнем, деревянного оскалившегося гуся, Олег пробормотал заговор на звериное чутье и в проступившей ясности первого кого увидел — это варяга без штанов, безо всякого смущения пользующего невольницу прямо у Середина под ногами.
Хотя, какой может быть стыд, когда на открытой палубе небольшого, в общем, суденышка собрано почти шестьдесят человек и на всеобщем обозрении приходится делать все — от чистки зубов до справления естественных надобностей? Чего ожидать от рабынь, на каждую из которых приходится по тридцать мужиков? Как с ума не сошли от такой участи, и то непонятно.
Ничего не поделаешь, такова она — романтика дальних странствий в понятиях и нравах нынешних времен. Так и тропили люди пути из варяг в греки, открывали Персию и Египет, Британию и Печору. Да и Америку разведывали примерно тем же порядком.
Олег отпихнул варяга вместе с женщиной, присел на борт, опершись рукой на шершавую шею «гуся», глянул вперед.
— Эй, на корме! Левее чуток, к берегу уходим. Еще немного. Теперь прямо держи, на стремнине держимся.
Так и просидел ведун до рассвета, короткими командами помогая удерживать ладью на фарватере, не позволяя сбавить скорость.
Когда из-за горизонта наконец выползло солнце, Олег в первый миг подумал, что в темноте завел корабль не туда, в какое-то море — вода поблескивала от горизонта до горизонта. Но потом он заметил несколько сбившихся в кучу избенок, темнеющих над «морскими просторами», одинокий стог, россыпи раскидистых крон, торчащих из волн то тут, то там, полоски кустарника, обозначающие бывшие берега реки, и сообразил: половодье. Весна. Время, когда земля на Руси становится редкостью, у крылечек к коновязи гости привязывают лодки, а рыбу селяне ловят в сеть, поставленную поперек двора.
— Твоя доля, хозяин… — Подошедший приказчик, низкий и кряжистый, с правым боком, опущенным значительно ниже левого, протянул два ломтя хлеба, между которыми была всунута солонина, и деревянную миску с кислой капустой. Запивать это полагалось, видимо, тем, что течет за бортом.
— И на том спасибо. Александр Коршунов встал?
— У весла ужо…
— Тогда я пошел на боковую.
В каюте с постели подпрыгнула сонная Урсула:
— Где ты был, господин?
— Много будешь знать, малышка, скоро состаришься.
— А что там за женские голоса?
— Да ты, никак, ревновать собралась? — стянул с себя косуху и сапоги Олег. — Не перегибай палку, девочка. Она может разогнуться и больно ударить.
Он рухнул на топчан, на густую медвежью шкуру и закрыл глаза.
Так и потянулись дни его первого торгового похода. В светлое время Олег отсыпался, ночью занимал свое место на носу, выглядывая «кошачьим глазом» повороты, топляки, упавшие в реку деревья или выпирающие со дна камни. Благодаря этому ладьи скользили по Волге без вынужденных остановок на ночлег. Дневок тоже не делали — в половодье найти место для причаливания, разведения огня не так-то просто. А без костра и вовсе какой смысл останавливаться? Всухомятку и на борту перекусить можно.
Корабли, подгоняемые то попутным, то боковым ветром, постоянно обгоняли течение, но где-то на десятый день вода начала спадать, словно незаметно прокралась к морю некими обходными путями. Правда, по берегам тянулись уже не леса, а гладкая однообразная степь, дровами не богатая. Но однажды перед рассветом Волга довольно круто повернула влево — и вдруг рассыпалась на множество небольших речек и проток.
— Табань!!! — закричал Олег, наблюдая, как влево один за другим отворачивают все новые и новые рукава, пробивая в бескрайнем поле камышей узкие водяные тропинки. — Тормози, а то сейчас река вся пропадет, одни на мели останемся.
Волостя, ночной кормчий, засвистел в переливистый ивовый свисток, закричал:
— Парус! Парус спускайте!
Сонные моряки, поднимаясь со своих мест, побежали к веревкам, ухватились всё дружно, затопали ногами по палубе, опуская поперечный брус, и сразу заворачивая его, укладывая вдоль борта.
— Тормози, а то сейчас река вся пропадет, одни на мели останемся.
Волостя, ночной кормчий, засвистел в переливистый ивовый свисток, закричал:
— Парус! Парус спускайте!
Сонные моряки, поднимаясь со своих мест, побежали к веревкам, ухватились всё дружно, затопали ногами по палубе, опуская поперечный брус, и сразу заворачивая его, укладывая вдоль борта. Позади, на Мамке, тоже засвистели, забегали. Лишившись ветряного напора, ладьи чуть осели, зашелестели водяными бурунами.
