Люди сбивались все плотнее, жались друг к дружке, цепенели.
— Мать моя! — не выдержал Кеша. Мутная слезинка покатилась из воспаленного глаза по щеке, застряла в густой, давно не стриженной сивой бородище — некогда было на кладбище?то бриться. — Гад я! И сволочь! Вот так же людей бросал на каторге поганой, на Гиргее проклятущей — бил вертухаев по всем зонам, давил сук, а людей?то потом оставлял… Падла я! Ведь они на меня точно так же глядели… А я думал — геро?ой! лихой малый! А они плакали вслед, рыдали, материли сквозь слезы, камни бросали. А потом их огнем жгли за меня, током, гады, трясли, распинали живьем! А это меня надо было жечь?то и гвоздьми пробивать! Вот и сейчас, повторяется…
— Заткнись! — неожиданно резко, не по?женски выкрикнула Светлана. И так поглядела на Кешу, что тот опустил глаза, растерялся.
А Иван подумал — точно, не врет Булыгин, повторяется все, только в стократ страшнее, не с отдельными изгоями общества, не с несчастными повторяется, не с судьбою позабытыми, а со всеми, с миллиардами тех, кто и ведать не ведал и знать не хотел о муках и страданиях изгоев. Это жизнь, чудовищная непостижимая жизнь! И он, Иван, для того и послан в мир этот, чтобы разобраться наконец с ним! Это он — длань Господня… Так чего ж он стоит, чего ж медлит?! Очищение. Он не прошел еще круги очищения. Но ему никто толком и не сказал, что это такое и с чем его едят. Но спокойно. Не надо суетиться. Не надо дергаться!
— Вот он, родимый! — просипел Кеша, узрев на экран& оборотня и выходя из прострации.
Хар выпрыгнул из черного «бутона» облезлой драной псиной, у которой брюхо к хребту приросло. И, ни на кого не обращая внимания, бросился к провалу. Только его и видали — мелькнул облезлый хвост, и пропал.
Но не тут?то было. От слежки щупов XXVII?ro века не скроешься. Экраны вдруг померкли, налились синевой, потом позеленели, и все увидели, как в ледяных подантаркти?ческих глубинах, за многие километры от поверхностных наросших за год льдов, плывет, стремительно перебирая мерцающими крылами?плавниками, вовсе не «зангезейская борзая» в красивом ошейнике, подаренном Таекой, а натуральный гиргейский оборотень — страшный, отвратительный и вместе с тем величавый.
Экраны вдруг померкли, налились синевой, потом позеленели, и все увидели, как в ледяных подантаркти?ческих глубинах, за многие километры от поверхностных наросших за год льдов, плывет, стремительно перебирая мерцающими крылами?плавниками, вовсе не «зангезейская борзая» в красивом ошейнике, подаренном Таекой, а натуральный гиргейский оборотень — страшный, отвратительный и вместе с тем величавый.
— Во дает, Харушка, — прослезился Кеша. И присел перед экраном на корточки. Весь его боевой запал куда?то пропал.
Но плыл оборотень недолго. Неведомо каким нюхом он нащупал в накатившей на него ледяной стене проход, просочился в промежуточный фильтр, потом в другой… и вывалился в лиловую, поросшую шевелящимися полипами утробу. Именно утробу, потому что иначе эту полость во льдах назвать было нельзя — не зал, не помещение, не каюта, не рубка, а именно утроба. Вывалился он в нее каким?то жутким и омерзительным уродом, гибридом облезлой борзой, оборотня и еще чего?то гадкого. Раздулся шаром, забился в судорогах, задергался. Затрясло его будто в лихорадке, заколотило, забило. И вырвало с мучительным кашлем и хрипом каким?то круглым, подрагивающим сгустком — будто само брюхо вывернуло наизнанку.
— Вот они! — прошептала Светлана. Вытянула руку. Только сейчас стали видны, высветившиеся в утробе студенистые гадины со множеством извивающихся щупальцев. Их было не больше трех десятков. Но казалось, что их сотни, тысячи… они переливались, набухали, опадали, змеились, наползали друг на друга, и выжидательно пялились выпученными глазищами без зрачков.
— Мало я их бил. Мало! — сделал вывод Кеша. А Хар в тот же миг змеей выскользнул наружу, пропал в зеленой пучине. Щупы упустили его, вернувшись в утробу. Ибо главное происходило там. Дрожащий сгусток раздувался на глазах, становясь все больше и больше, и наконец лопнул. Дальнейшее походило на кошмарный сон. Из лопнувшего сгустка вырвались наружу вертлявые, бешено вьющиеся вокруг собственной оси крохотные копии студенистых гадин. Они были переполнены какой?то чудовищной, несдерживаемой энергией, и они сами росли, раздувались, они были уже размером с детеныша кальмара, когда первый, самый отчаянный с оглушительным визгом ринулся на офомную гадину, впился ей в студенистую полупрозрачную голову своим кривым хищным клювом, разодрал ме?дузьи внутренности и цепкими щупальцами выдрал из мозга чудовища крохотного извивающегося червячка с кровавыми злющими глазенками. Они тут же упали вниз, в слизистую мякоть утробы. Схватка была закончена — червячок дернулся последний раз, вытянулся напряженной трясущейся стрелкой, и обмяк с прогрызенной головкой, выдавленными потухшими глазками. Но не успело свершиться это действо, как примеру маленького смельчака последовали и прочие. Они вгрызались в головы, в мозги студенистых гадин с беспощадной алчью, будто их всю жизнь держали голодными псами на цепи, они вырывали червей, убивали их без малейшего снисхождения. И смотреть на это было страшно.
Иван щурил глаза. Чудовища пожрут чудовищ! Откуда это, почему вдруг припомнилось? Он поглядывал на Кешу, и тот смущенно улыбался, только они вдвоем знали, что происходило. Трогги! Это трогги?убийцы! Миллиарды лет в борьбе за выживание. И всегда верх, всегда победа! Им нет равных, потому что они перерождаются во врага своего, удесятеряя силу и ярость завоевателя?чужака. Земляне чудом избежали трагической участи. Фриада разобралась, что к чему… Фриада сама была получеловеком. И?эх, из огня да в полымя!
— Теперь на этой зоне будет тихо, — послышалось из?за спины.
Иван обернулся.
Хар смотрел на него преданными глазами. Он был сейчас больше похож на измочаленного, выжатого как лимон бродягу бездомного, чем на зангезейскую борзую, только вислый и драный хвост болтался между ног да клочья длинной бороды больше походили на шерсть. И все же Хар оставался Харом.
И все же Хар оставался Харом.
— На этой зоне, едрит твою! — проворчал Кеша. Теперь и он начинал понимать, что извести нечисть вчистую лихими налетами и резней не удастся.
Светлана молча глядела на мужа, бывшего Правителя, Верховного, и в глазах ее стыла невысказанная тоска, перемешенная с мольбой- бежать! бежать!! бежать отсюда!!!
Иван покачал головой. До него наконец?то дошло, что первый круг очищения он пройдет не раньше, чем вызволит из адского плена и тьмы всех своих близких, всех, кто верил ему, пошел за ним, и поплатился за это… За это?! Нет, поплатились они все совсем за другое — за беспечность свою и… простоту. Простота хуже воровства! Так говаривал ему Гук Хлодрик Буйный.
— Ну ладно, хватит психовать! — просипел с огромным усилием Кеша. — Мы тут философию разводим, а там в Храме с голоду пухнут. Надо жратву искать, Иван. Ведь остались же какие?то склады, стратегические запасы?!
— Нет, — Иван как ушат холодной воды вылил на ветерана и беглого каторжника, — не осталось никаких складов, все уничтожено. На кораблях были припасы, но их не хватит на беженцев. Больше ничего на Земле нет.
