Вы, мои читатели, наверняка не раз видели по телевизору имплозию зданий: да вы знаете, это когда подрывают многоэтажки динамитом. Несколько секунд обратного отсчета, здание на ваших глазах покачивается и обваливается — слоями, как торт, в тучах пыли и щебня. В точности это я и почувствовал.
Алиса с Антуаном шли к выходу. Надо было что-то делать. Я так отчетливо вижу всю эту сцену в замедленном темпе, будто это было вчера. Я вышел за ними в прихожую. Там, пока Антуан рылся в навешанных друг на друга пальто, Алиса подняла на меня свои черные глаза, они были огромные. Я прошептал:
— Не может быть, Алиса, это не ты… Разве ничего не произошло месяц назад в Гетари? А что же мне теперь делать с моей страусиной фермой?
Ее лицо смягчилось. Она опустила глаза и шепотом, тихо-тихо — так тихо, что я даже подумал, а не померещилось ли мне, — обронила всего только два слова, незаметно коснувшись моей руки, после чего скрылась за дверью со своим мужем:
— Мне страшно…
Судьба моя была решена. Я не слышал, как Анна спрашивала меня: «А кто эта девушка?» — здание вновь восстанавливалось в ускоренном темпе. Кто-то перемотал назад пленку с записью взрыва. Вострубили фанфары в честь торжественного открытия. Это был праздник почище 14 июля, с овациями-иллюминациями! Выступление мэра Парли-2! Прямой репортаж по каналу «Франс-3» на Иль-де-Франс! Массовое самоубийство толпы на радостях! Пах! Пах! Народ гуляет насмерть! В лучший мир вместе! Гвиана ликует! Ралли Храма Солнца! Все лопаются, как воздушные шары, от счастья! Ополоумели, мать вашу!
Самые лучшие праздники — те, что происходят внутри нас.
XXIII
Уйти
Меня поражает это электрическое поле высокого напряжения — осязаемое, мерцающее, — возникающее вдруг между мужчиной и женщиной, которые даже не знакомы, без видимых причин, просто так, всего-навсего потому, что они друг другу понравились и изо всех сил стараются себя не выдать.
Не нужно никаких слов. Все дело в выражении лиц, в позах. Это как загадка, и не простая, а главная в вашей жизни. Люди вульгарные называют это эротизмом, хотя на самом деле надо говорить скорее о порнографии — то есть о подлинности. Пусть рушится мир — ваши глаза видят только эти другие глаза. В самой сокровенной глубине вашего существа в этот миг наконец вылупливается знание.
Вы знаете, что можете сейчас же уйти с этим человеком, даже не обменявшись с ним и тремя фразами. «Уйти» — самое прекрасное слово во французском языке. Вы знаете, что готовы его произнести. «Давай уйдем».
Вы знаете, что готовы его произнести. «Давай уйдем». «Надо уйти». «Однажды мы сядем в уходящие поезда» (Блонден). Вы уже на чемоданах и знаете, что прошлое не более чем груда хлама за спиной, которую надо поскорей забыть, потому что как раз сейчас вы рождаетесь на свет. Вы знаете, что происходит что-то очень серьезное, и не делаете ничего, чтобы это пресечь. Вы знаете, что другого выхода нет. Вы знаете, что кто-то будет страдать, что не надо бы, что лучше не спешить, выждать, подумать, но это «Уйти!», «Уйти!» все равно сильнее. Начать с нуля. Чистый лист так много обещает. Вроде как до сих пор вы сидели под водой, задержав дыхание, этакое юношеское апноэ. А вот и будущее — обнаженное плечико незнакомки. Жизнь дает вам второй шанс, История предлагает новую перемену.
Кто-то скажет, что это влечение поверхностно, — неправда, нет ничего глубже; вы готовы на все; вы миритесь с недостатками, прощаете несовершенства, даже ищете их, не уставая восхищаться.
Ведь по-настоящему привлекают только слабости.
Алиса взволнована, ей страшно со мной! Страшно! А ведь сильнее из нас двоих перепугалась, уж конечно, не она. И все же никогда в жизни я так не радовался, что нагнал на кого-то страху.
Я еще не знал, что скоро об этом пожалею.
XXIV
Прелесть начал
В одно из наших тайных свиданий, после того, как мы любили друг друга три раза без передышки, крича от наслаждения, в отеле «Генрих ГУ» (площадь Дофина), я повел Алису в кафе «Бобур». Сам не знаю почему, вообще-то я терпеть не могу это место, унылое, как все кафе в стиле «дизайн». Эти кафе в стиле «дизайн» изобрели парижане, чтобы пристроить провинциалов, а самим спокойно обедать во «Флоре». Выйдя на площадь перед заводом Жорж Помпиду, мы остановились под «Генитроном» и посмотрели на часы, которые отсчитывают секунды, отделяющие нас от 2000 года.
— Смотри, Алиса, эти часы символизируют нашу любовь.
— Что ты несешь?
— Обратный отсчет уже начался… В один прекрасный день ты заскучаешь, я сорвусь, ты будешь пилить меня, что я не закрыл очко в сортире, а я — сидеть у телевизора весь вечер до окончания программ, и ты изменишь мне, как изменяешь сейчас Антуану.
— Ну вот, опять ты за свое… Почему ты не можешь жить настоящим, не переживая за наше будущее?
— Потому что у нас нет будущего. Посмотри, как бегут секунда за секундой, они приближают нас к несчастью… У нас только три года на любовь… Сегодня-то все чудесно, но, по моим подсчетам, это кончится у нас с тобой … пятнадцатого марта тысяча девятьсот девяносто седьмого.
— А если я брошу тебя прямо сейчас, чтобы не терять времени?
— Нет, нет, подожди, я ничего не говорил… В тот момент до меня дошло, что лучше мне заткнуться с моими мудацкими теориями.
— А… — сменил я тему, — может, лучше, ты бросишь Антуана? Тогда мы могли бы поселиться в Домике в Прерии и смотреть, как будут подрастать наши дети в Зачарованном Саду…
— Ну вот, ты еще и издеваешься надо мной! Ты такой милый, но почему, когда нам хорошо, тебе обязательно нужно все испортить своей хандрой?
— Любимая моя, если ты когда-нибудь мне изменишь, обещаю тебе две вещи: во-первых, я покончу с собой, а во-вторых, закачу тебе такой скандал, что своих не узнаешь.
Так вот мы и гуляли, тайные любовники, ходили чинно рядом, глаза в глаза, но не рука в руке, нет, на случай, если встретим кого-нибудь из друзей наших законных благоверных.
С ней я узнал, что такое неспешная нежность. Я обучался естественности, брал уроки жизни. Думаю, этим Алиса меня и покорила. В первом браке ищешь совершенства, во втором хочется правды.
Самая прекрасная женщина — здоровая женщина. Я люблю, чтобы от подруги веяло здоровьем, право, Сантэ — тюрьма удовольствия! Пусть ей хочется бегать, хохотать, нажираться до отвала! Зубы — такие же белые, как белки глаз, рот свежий, как большая постель, губы-вишни, каждый поцелуй которых — райское наслаждение, кожа тугая, как тамтам, груди круглые, как игральные шары, ключицы хрупкие, как цыплячьи крылышки, ноги золотистые, как Тоскана, попка выпуклая, как детская щечка, и главное, главное — НИКАКОЙ КОСМЕТИКИ. От женщины должно пахнуть молоком и потом, а не духами и сигаретами.
Самый надежный тест — бассейн. У бассейна ясно, кто есть кто: интеллектуалка уткнется в книгу в купальной шапочке, спортсменка устроит матч по водному поло, склонные к нарциссизму позаботятся о загаре, подверженные ипохондрии намажутся защитным кремом… Если женщина у бассейна боится намочить волосы, чтобы не испортить прическу, — бегите прочь. Если она с хохотом прыгает в воду — прыгайте следом.
Поверьте мне: я все испробовал, лишь бы не влюбиться. Поставьте себя на мое место: обжегшись на молоке, будешь бояться ошпариться. Но я не мог перестать думать об Алисе. Временами я ее ненавидел, нет, правда, на дух не переносил, находил нескладной, несуразно одетой, малодушной, вульгарной, тоже мне, мещанка с романтическими претензиями, цепляется за свою унылую и устроенную жизнь, трусиха, мелкая душонка, эгоистка, противная Оливия (женщина Попая), дура набитая с визгливым голосом и вкусами fashion victim. А в следующую минуту я смотрел на ее фотографию или слышал ее милый нежный голосок в телефонной трубке, или она появлялась, улыбаясь мне, и я млел от восторга, ослепленный этой чистой красотой — бездонные глаза, нежнейшая кожа, длинные волосы, парящие в невесомости, она была дикарка, неистовая смуглянка, жгучая индианка, Эсмеральда (женщина Квазимодо), и, боже мой, как я благословлял тогда небеса за то, что мне посчастливилось встретить такое чудо.
