Эти люди давали собаке, издыхающей от бешенства, укусить себя, после чего пытались выжить, не прибегая к спасительным прививкам. Они полагали, будто человеческая воля способна не только обуздать смертельную болезнь, но и воспользоваться ее мощью в своих целях.
Неофит, впрочем, мог и даже должен был обратиться к врачу, но не ранее, чем через неделю после укуса; некоторым, впрочем, удавалось продержаться дольше. Сам Сэмюэль очень гордился тем, что отправился лечиться только через двенадцать дней после первого укуса, когда окружающий мир уже изменил свои цвета, а глотательные движения давались ему с величайшим трудом. Курс уколов, сделанный с катастрофическим опозданием, как ни странно, помог. Впрочем, Сэм утверждал, будто ни один из членов их тайного братства не умер на этом этапе посвящения.
За первым испытанием следовало второе — семь лет спустя, после того как организм полностью утрачивал приобретенный в результате лечения иммунитет к бешенству. После второго укуса обращаться к врачу запрещалось. Основатели братства полагали, что за этот срок неофит должен был успеть подготовить свой организм к полной трансформации.
По словам Сэмюэля, примерно четверть его товарищей погибла; остальные же, в том числе и он сам, получили право именоваться Бешеными Псами и считали себя чем-то вроде оборотней — с той, однако, разницей, что их облик практически не менялся; преображался только дух.
— Это было священное безумие, — говорил Сэмюэль, рассеянно вращая опустевший бокал. — Безумие без внешних проявлений: у нас хватало выдержки вести себя так, словно ничего не случилось. Мы продолжали жить среди людей, ходить на службу и не пренебрегали своими семейными и дружескими обязанностями. Никто не догадывался, что мы уже давно погружены в иной мир. Между собой мы называли его Радужным, поскольку это хотя бы отчасти описывало новые особенности нашего восприятия.
Прежнего Макса рассказ о двойной жизни Бешеных Псов потряс бы до глубины души; я же выслушал нового приятеля с вялым любопытством и не стал выспрашивать подробности. Я даже не попытался выяснить, какими свойствами обладал Радужный Мир — а ведь некоторые детали его лаконичного описания позволяли предположить, что Бешеные Псы каким-то образом умудрялись видеть реальный мир и его Темную Сторону одновременно. Но мне было все равно. Я и собственной-то судьбой больше не мог заинтересоваться как следует.
Не взволновала меня и исповедь Алисы — в высшей степени романтическая. Она призналась, что всегда тяготилась размеренным ритмом своего упорядоченного и, с точки зрения друзей и соседей, счастливого бытия: двухэтажный дом в пригороде, сад, засаженный яблонями и боярышником; заботливый, жизнерадостный и нетребовательный муж, обстоятельно выбранный ею когда-то из числа самых верных поклонников; двое сыновей, воспитание которых не доставляло особых хлопот…
Никто не подозревал, что приветливую красавицу Алису на протяжении многих лет преследовала одна навязчивая идея, сладостное наваждение, гремучая смесь фобии и надежды. Всякий раз, уезжая из дома — погостить у старых друзей, на курорт или просто за покупками, — она непременно набирала свой телефонный номер и измененным до неузнаваемости, чужим голосом просила позвать Алису.
Всякий раз, уезжая из дома — погостить у старых друзей, на курорт или просто за покупками, — она непременно набирала свой телефонный номер и измененным до неузнаваемости, чужим голосом просила позвать Алису.
— Я все надеялась: вдруг какая-нибудь добрая душа уже «вернулась» домой вместо меня, и значит, мне возвращаться не обязательно, — доверительно призналась она.
Постепенно детская вера в жутковатое чудо ослабла и стала чем-то вроде маленького безобидного чудачества. Иногда Алисе казалось, что муж и сыновья догадываются, что незнакомый ломкий голос принадлежит именно ей, но тактично помалкивают, желая доставить ей удовольствие.
Однажды ранней весной (Алиса только-только бурно отпраздновала свой пятидесятый день рождения) она позвонила домой из маленького курортного городка на юге Баварии. Алиса отправилась на этот курорт якобы для каких-то оздоровительных процедур, необходимых женщине, желающей выглядеть на десяток лет моложе не только в полумраке спальни, но и на солнечном пляже; на самом же деле ей просто хотелось остаться наедине с собой и понять: как следует жить человеку, который твердо знает, что боґльшая часть его жизни уже позади.
Ничего путного она так и не придумала, но за день до отъезда по старой традиции позвонила домой и, взвинтив свой низкий голос до пронзительного повизгивания, попросила к телефону Алису. Знакомый тенорок мужа беззаботно откликнулся: «Сейчас». Алиса услышала, как он говорит: «Это опять тебя, дорогая», — и, теряя сознание, опустила трубку на рычаг.
Очнувшись секунду спустя (вокруг еще не успела собраться сочувствующая и втайне благодарная за развлечение публика), она с изумлением обнаружила в своем арсенале ровно две концепции: «Я свободна» и «Такой шанс нельзя упустить». Открыла сумочку. Там лежали документы, дорожные чеки, пластиковая карта «Visa» и блокнот с адресами и телефонами многочисленных друзей и знакомых. Блокнот она тут же изорвала на мелкие клочки и сожгла в пепельнице, присев за столик ближайшего уличного кафе; все остальное справедливо сочла необходимой и достаточной экипировкой для начинающего путешественника в неизвестность.
Домой она с тех пор не звонила ни разу; тот факт, что ее никто не пытался разыскивать, ничуть ее не удивил. Работа, жилье и первый за последние двадцать лет любовник появились как бы сами собой, без каких-либо усилий с ее стороны; новые привычки то и дело возникали и тут же умирали, привлекательные и недолговечные, как бабочки.
— С тех пор я перестала вести счет прожитым годам, — задумчиво призналась Алиса, — и знаете, кажется, мне удалось избежать разрушительного воздействия времени. Только мои волосы остались в заложниках у этой стихии: они быстро поседели, а я не стала их подкрашивать. Мне казалось, это что-то вроде платы за то, что лицо и тело остаются в точности такими, какими они были в тот день, у озера Шторнберг… И, конечно, за то, что ни один из дней моей новой жизни не был похож на прочие.
«Следует запомнить эту историю, — думал я в тот вечер, возвращаясь домой. — Вот он, рецепт вечной молодости: надо просто чтобы ни один из дней твоей жизни не был похож на прочие. Может, пригодится когда-нибудь. Хотя — на кой черт мне этот рецепт здесь, в раю?!»
Ну да, ну да, в Тихом Городе дни мои были похожи друг на друга, как близнецы, а залогом вечной молодости, очевидно, являлся летаргический сон духа — дешево и сердито.
Впоследствии я выслушал еще немало импровизированных автобиографий, но все они, по большому счету, оказались похожи одна на другую. Очевидно, книга человеческих судеб скудна сюжетами, но богата интерпретациями.
Очевидно, книга человеческих судеб скудна сюжетами, но богата интерпретациями.
Возможно, именно поэтому я сам стал очень популярным рассказчиком: мои истории разительно отличались о прочих, и жители дальних окраин Тихого Города порой специально заходили в «Салон» послушать мои истории.
