— Я что, бревно, что ли, чтобы меня по воде приносило? — Местные нападать явно не торопились, а потому Середин руку с сабли пока убрал.
— Тогда скажи, мил человек, откуда ты мог приехать по Олыму-то? Вестимо, селений на нем окрест нет ни единого. И не стояло никогда!
— Как это не стояло?! — возмутился Середин. — А Кшень? А Сурава? Я с Суравы как раз и еду. Зима меня там застала, задержался.
— С Суравой ты промахнулся, чужеземец, — засмеялся бородач. — Гости мы там редкие, но бываем. И они нас навещают по-родственному. У меня там свояков двое. У Сбыслава, вон, сестра замужем. Тебе ведомо хоть, кто там за старосту считается?
— Зимой Захар был, — пожал плечами Олег. — А кто ранее, и впрямь не знаю.
— И вправду Захар, — удивился мужик. — Он ведь свояк мой, не сказывал? Промыслом меня кличут.
— Постой… — опустив вилы, подошел ближе рыжий со сломанным носом. — А Людмилы моей ты там не видел? Белян у нее еще в мужьях…
— Видел, — кивнул Середин. — Живет. Красивая. Детей трое, все здоровы пять дней назад были. Одинец с кузней управляется, так что не голодают, кормилец есть.
— Отчего Одинец? — насторожился Сбыслав. — А Белян где?
— Утонул он, — развел руками Олег. — Год назад еще. — Подробнее про свои отношения с Людмилой и о причине смерти ее мужа он распространяться не хотел.
— А в Селезнях ты не бывал? — подступили мужики слева. — Чернава там наша замужем. Одна с таким именем. О прошлом годе трое детей у нее росло.
— Нет больше Селезней. Половцы прошлым летом сожгли. За то мы зимой в отместку их кочевье разорили дочиста. Видите, юрта на возках? Это как раз моя доля в добыче. В Кшене ее продать некому, мы ведь их больше десятка захватили. Вот в Рязань и везу. Да как-то забыл про половодье, прямо во сне меня прихватило.
— Это что! — отозвались слева. — Три года тому наших аж пятеро с лошадьми и дровами на черном холме водой отрезало. Два дня сидели, пока жены лодки догадались пригнать.
— Ужели с Селезней никто не уцелел? — пытались перебить рассказчиков мужики. — Может, ты видел ее? Родинка у нее еще здесь, над бровью…
— А назад ты поедешь, мил человек? — одновременно с ними спрашивал Сбыслав. — Может, гостинец передашь?
Отчуждение пропало, будто и не бывало никогда. Чернавчане обступили гостя, оживленно расспрашивая его про каких-то родственников и знакомцев, что-то рассказывали, вспоминали. Ответить сразу всем ведун не мог — но мужики вели себя так, словно он с каждым разговаривает, и каждого слушает, понимает. Между тем, едва напряжение спало, Олег снова почувствовал озноб и думал сейчас только об одном: о жарко натопленной парилке с широким полком. Нынешняя сумасшедшая спешка даром не прошла — после бессонной-то ночи, да в мокрой одежде, да потом еще несколько часов по колено в воде, и всё на голодный желудок… Тут уже просто горячим сбитнем не обойдешься. Прогреваться надобно на совесть, снаружи и изнутри.
— Извини, зря побеспокоили, Радша. Свой он оказался, с Суравы заявился…
Во двор, прихрамывая, вошел сгорбленный старик с совершенно голой головой — даже бровей и ресниц не росло. Левой рукой он опирался на посох, на верхушке которого болтался небольшой березовый туесок, пальцы правой постукивали камушками, собранными на тонкий ремешок подобно четкам.
Левой рукой он опирался на посох, на верхушке которого болтался небольшой березовый туесок, пальцы правой постукивали камушками, собранными на тонкий ремешок подобно четкам. Облачен он был в толстую шерстяную накидку крупной вязки. Будь она надета на голое тело — ее можно было бы назвать власяницей, но на горле и в рукавах у Радши поблескивал тонкий шелк дорогой исподней рубахи.
— Зря, не зря, — склонив голову набок, пробормотал старик, — однако же сторожка не повредит… Откель бредешь, чего ищешь, мил человек?
— Олегом меня мать нарекла. Из Новгорода я, Радша, — потер тряпицу на запястье ведун. Примотанный к коже серебряный крест стремительно нагревался, показывая скрытую в старике немалую магическую силу. Похоже, мужики позвали взглянуть на странного гостя местного волхва. — Мир захотел посмотреть, себя показать. Вот и скитаюсь по свету. Где помочь кому надобно, помогаю. Где мне тяжело приходится — серебром за добро плачу.
— Не боишься серебро-то в руки брать? — крякнул волхв.
— Да вы что, за нежить болотную меня принимаете? — не выдержал Олег, дотянулся до косухи, дернул из кармана серебряный кистень, вытянул руку, сжимая его в кулаке: — А это тебе как?
— Сам вижу, не нежить, — спокойно ответил Радша и провел ладонью над туеском. Из множества щелей повалил сизый дым. Старик вытянул посох, окуривая гостя со всех сторон.
— Что у тебя там за отрава… — закашлялся Олег.
— Токмо полынь, да можжевельник, да слово Велесово, — покачал головой старик. — Не терпят их духи подлые да твари, Чернобогом придуманные. Вижу, заловил ты, мил человек, марьянок водяных, что в грудь забираются да душат смертного кого до муки, а кого и до смерти… Али еще какая ломота к тебе прицепилася.
Волхв отступил, дунул на туесок, и дымление тут же остановилось.
— Нельзя тебе, гость наш, с людьми ныне в одном доме жить. Марьянки, твари подлые, с человека на человека быстро бегают. Севар, твой двор?
— Мой, Радша, — выступил вперед один из мужиков. Как раз тот, что входил за Премыслом, в рубахе с мокрыми рукавами и короткой всклокоченной бородой.
— Баню свою истопи, в нее гостя покамест поселишь. Пока марьянок не изведем, со двора не выпускай. Завтра приду, посмотрю, каков будет.
— Так ведь вечер скоро, волхв!
— Сам вижу. Свечу жировую принесу отговоренную. Не сунется нынче нежить в баню, не боись.
— И-эх, — крякнул мужик и двинулся к дому. Хозяйка побежала следом, что-то тихо приговаривая.
Прочие деревенские наоборот, подступили ближе, с видимым изумлением рассматривая подвешенный на стальной тросик двухсотграммовый серебряный груз с множеством острых граней.
— Никак, всю казну свою в кистень перелил? — поинтересовался Премысл.
— Жизнь дороже… — отвернув голову, опять закашлялся ведун. — Коли нечисть на пути встретится, так саблей от нее особо не отмахнешься. А вот кистень из священного металла в самый раз приходится. Зачастую лишь покажешь — болотник али водяной враз в омут свой прячутся.
— И часто встречался? — поинтересовались из толпы.
— Приходилось, — кивнул Середин и, пользуясь случаем, перешел к рекламе: — Я ведь, большей частью, тем на жизнь и промышляю. Где рохлю из дома сведу, где волкодлака в лесу поймаю, где мавку или криксу изведу. Глядишь, селяне и на стол накроют, и в дорогу припасов соберут, а где и серебра отсыплют, коли тварь опасной окажется.
— То-то тебя самого марьянки оседлали, — презрительно хмыкнул кто-то из мужиков и стал пробираться к воротам. — А ведь туда же, ведуном прикидывается. И ведь имя какое выбрал — Олегом назвался! Видать, под Олега-ведуна прикидывается. Кистенем серебряным хвалится. Тьфу!
Еще несколько человек двинулись за ним.
— Знатно, знатно, — покачал головой Сбыслав. — И в лоб дать сподручно, и казна на черный день всегда под рукой. Ну, ты это, ломоту свою гони. А коли назад в Сураву сберешься, меня кликни. Кузница моя у Мокрого угла, всякий покажет.
