— Деревенские сказки, — фыркнула она. — Если меня не могут испугать горцы, почему ты думаешь, что я побегу, испугавшись этой выдумки?
— Элдран, — начал он с терпением, которого сам уже больше не чувствовал, но ее вопль оборвал слова киммерийца:
— Нет! Не желаю слышать об этом… бритунийце! — Задыхаясь, она пыталась вновь овладеть собой. Наконец она властно выпрямилась. — Я вызвала тебя сюда не для того, чтобы вести споры. Ты ляжешь со мной в постель и будешь говорить лишь о том, что мы делаем, либо убирайся отсюда.
Гнев Конана находился на волосок от того, чтобы вырваться наружу, но киммериец сумел сдержаться и дать ехидный ответ:
— Повинуюсь, моя госпожа.
Ты ляжешь со мной в постель и будешь говорить лишь о том, что мы делаем, либо убирайся отсюда.
Гнев Конана находился на волосок от того, чтобы вырваться наружу, но киммериец сумел сдержаться и дать ехидный ответ:
— Повинуюсь, моя госпожа. — И с этими словами он повернулся спиной к ее обнаженному телу.
Ее яростные крики раздавались Конану вслед, когда он уходил в уже тускнеющую ночь, и эхом разносились над всем лагерем:
— Конан! Вернись, Митра тебя разорви! Ты не можешь меня так оставить! Я приказываю тебе вернуться, Эрлик прокляни тебя навеки!
Ни один человек не поднял взгляда от своей работы, но по тому, с каким сосредоточением все принялись за свои занятия, было ясно, что никто не был глух. Те, кто сбрасывал палками с телег горящие свертки, вдруг удвоили свои усилия, стараясь спасти то, что еще не взял огонь. Вновь расставленные по своим местам часовые вдруг начали вглядываться в светлеющие тени, будто в каждой скрывалось по горцу.
Тамира обходила раненых, лежащих на одеялах в центре лагеря, и подавала каждому напиться из бурдюка. Она подняла глаза и широко улыбнулась, когда киммериец проходил мимо.
— Значит, сегодня снова спишь один, киммериец, — мило произнесла она. — Какая жалость.
Конан не посмотрел на нее, лишь нахмурился. Одну из телег оставили свободно догорать, и пылающие свертки валялись вокруг других телег. Толстый повар прыгал среди охотников, размахивая над головой медным подносом и громко жалуясь на то, что кухонными принадяежностями пользуются для того, чтобы закидывать землей пламя. Конан взял поднос из рук повара и нагнулся рядом с Теладом, чтобы зачерпнуть земли.
Бритоголовый охотник глядел некоторое время косо на киммерийца, затем осторожно произнес:
— Мало кто бросит ее без веских причин.
Вместо того чтобы отвечать на незаданный вопрос, Конан прорычал:
— Я начинаю думать, что мне следует привязать вашу княжну к лошади, чтобы вы отвезли ее назад в Шадизар.
— Ты совсем не думаешь, если считаешь, что можешь это сделать, — сказал Телад, кидая горсть земли и камней на пылающий сверток, — или что мы захотим сделать это. Княжна Йондра решает, куда идти, а мы идем следом.
— В Кезанкийские горы? — недоверчиво спросил Конан. — Когда племена неспокойны? Армия идет на север не на прогулку.
— Я служу дому Перашанидов, — медленно произнес бритоголовый, — с самого детства, как и мой отец до меня, и его отец. Княжна Йондра и есть теперь дом Перашанидов, ибо она последняя. Я не могу ее бросить. Но ты бы мог, я полагаю. На самом деле, вероятно, тебе даже следует это сделать.
— И зачем это мне? — спросил Конан сухо.
Телад ответил, будто вопрос действительно был серьезным:
— Не все копья бросают известные тебе враги. Если останешься, остерегайся удара в спину.
Конан остановился, набирая землю в поднос. Значит, копье, оцарапавшее ему спину, было брошено не рукой горца. Арванием, без сомнения. Или кем-то другим, долго прослужившим дому Перашанидов, кому не понравилось то, что последняя представительница рода спит с безземельным воином. Этого ему было достаточно. Враг за спиной — один по крайней мере — и горцы вокруг. Завтра, решил Конан, он в последний раз попытается убедить Йондру вернуться. И Тамиру тоже. И в Шадизаре хватит ей драгоценностей. А если они не согласятся, он их бросит и вернется один.
Он яростно загреб подносом землю и бросил ее в огонь. Он так и сделает! И пусть заберет его Эрлик, если это будет не так.
На рассвете Джинар оглядел жалкие остатки своего отряда. Пять человек с ужасом в глазах и без лошадей.
— Это все великан, — бормотал Шармаль. Тюрбан он потерял, и лицо его было измазано грязью и кровью из раны на голове. Глаза были устремлены на что-то невидимое для остальных. — Великан убивал кого хотел. Никто не мог устоять перед ним.
Никто не пытался заставить его замолчать, поскольку на безумных лежит печать древних богов и они находятся под их защитой.
— Кто-нибудь считает по-прежнему, что мы можем взять Огненные глаза у заморийской женщины? — спросил устало Джинар. Ему ответили взгляды без всякого выражения.
— Он отрубил Фарузу руку, — говорил Шармаль. — Кровь хлестала из обрубка, когда он ускакал в ночь, чтобы умереть.
Джинар не обращал на молодого человека внимания.
— И кто-нибудь сомневается в том, какую цену мы заплатили за то, что не выполнили приказ ималлы Басракана?
Опять четверо, сохранивших рассудок, промолчали, но опять ответ был в их темных глазах, окрашенных теперь ужасом.
Шармаль заплакал.
— Великан был духом земли. Мы разгневали истинных богов, и они послали его нам в наказание.
— В таком случае решено. — Джинар покачал головой. Ему придется многое оставить, включая любимое седло и двух молодых жен, но этому легче найти замену, чем крови в жилах. — Племена на юге еще не ответили на призыв Басракана. Они думают лишь о налетах на караваны из Султанапура и Аграпура. Мы отправляемся к ним. Лучше уж вероятность того, что никто нас не примет к себе, чем гнев Басракана, который нам обеспечен.
Он не видел движения Шармаля, но вдруг кулак молодого человека ударил ему в грудь. Он взглянул вниз, удивленный тем, что у него вдруг перехватило дыхание. Удар не был таким уж сильным. Затем он увидел в кулаке рукоять кинжала. Когда он снова поднял глаза, остальные четверо уже ушли, не желая вмешиваться в дела безумца.
— Ты приговорен, Джинар, — сказал Шармаль тоном, каким увещевают непослушного ребенка. — Лучше это, чем то, что ты не выполнишь воли истинных богов. Ты, конечно, понимаешь это. Нам надо вернуться к ималле Басракану, к святому человеку, и рассказать ему о великане.
Он прав, подумал Джинар. В лагере царила смерть. Он все еще ее чуял. Джинар раскрыл рот, чтобы рассмеяться, и из него хлынула кровь.
Глава 12
Ранним вечером, когда тени удлинились, лагерь, насколько это было возможно, зажил своей обычной жизнью. Костры потушили, и повозки, которые нельзя было спасти, сбросили с холма вместе с запасами, которые слишком сильно пострадали от огня. Почти все раненые были на ногах, хотя и не готовы к следующей битве, а скоро встанут на ноги и остальные. Мертвые были похоронены на склоне холма, и на могилы навалили кучи камней, чтобы их не разрыли волки. По крайней мере, так поступили с мертвыми заморийцами. Грифы и вороны кричали и дрались за соседним холмом, там, куда оттащили тела горцев.
Сейчас часовых установили не только вокруг самого лагеря, но и на соседних холмах. Дальние наблюдатели были на конях, чтобы быстрее донести весть о тревоге, — идея эта принадлежала Конану. Поначалу Йондра не обратила внимания на его предложение, а Арваний осмеял его, но часовые были выставлены, хотя и без признания в этом заслуги киммерийца.
