— Марк, познакомься, это Робер, — говорит Соланж. — Робер — это Марк. Жара и пыль. Судя по всему, этот тип мертвецки пьян. Он расстреливает Марка взглядом.
— Можешь повторить мне, что ты сказал Соланж, если, конечно, тебя это не слишком затруднит? Мне кажется, ты был груб с ней.
— Слушайте, детки, вы очень милы, — говорит Марк, — но оставьте нас в покое, ладно? Как я мог быть нехорош с той, кого нет?
— У тебя проблемы. Ты аутист? Торопишься на тот свет? Хочешь с табуреткой поцеловаться? Вот уж не знал, что среди пиявок встречаются самоубийцы! У Марка не остается выбора. Он взвешивает все «за» и «против», целясь противнику в яйца. Будем надеяться, что у него действительно не было выбора. Errare humanum est. Далее события разворачиваются стремительно. Робер-На-Все-Руки-Мастер ловит ногу Марка и выворачивает ее.
Лодыжка хрустит. Следом он наносит ему мощный удар головой, и раздается характерный звук: «носа-сломанного-вечером-в-баре-в-пьяной-драке». Этот хруст раздается не единожды. Робер удерживает беднягу Марка одной рукой за ногу, другой — за волосы и пытается разбить его лицом угол стола. Тот безуспешно отчаянно вырывается. Лицо Марка залито кровью, лоб рассечен, нос сломан до кости, а Робер все молотит его — десять раз, двадцать, и при каждом ударе из глаз Марка сыплются искры.
К счастью, на помощь ему спешат друзья. Франк Мобер пробивает пенальти бедняге Роберу по яйцам. Матье Кокто вцепляется ему в ухо зубами. Эдуар Баэр вышибает несколько зубов новехоньким стулом в стиле Филиппа Старка. Гийом Раппно подбадривает Дерущихся криком «Бей средний класс!» и прыгает противнику на ребра обеими ногами. Когда Робер отпускает Марка, тот безмолвно падает на пол, чмокнув ягодицами по полу. Он корчится на полу от боли, а его противника волокут с поля боя санитары. Марк открывает глаза. Уф! Он снова проснулся в объятиях своей красотки и решает больше не засыпать: явь неизмеримо привлекательнее снов, особенно если ты слишком много выпил.
Марк вдыхает воздух, делает большой глоток воды, ставит стакан, протянутый ему девушкой, украдкой рыгает, распускает галстук и доверчиво смотрит в будущее.
— Мы — молодая динамичная пара, — говорит он.
— Ты — аэродинамичный юноша, — отзывается красотка, и это намек на его знаменитый двойной нос (подбородок Марка выступает вперед так сильно, что напоминает еще один нос, выросший пониже рта, — это так, и ничего тут не попишешь).
— Поцелуй меня между носами, — говорит он, и просьба его не остается без ответа.
Они решают встать и поискать местечко посуше. Например, банкетку, засыпанную конфетти. Девушка задает Марку вопросы обо всех встречных поперечных:
— Кто это?
— Он руководит страховой компанией.
— А этот что делает в жизни?
— Диктор теленовостей.
— А вон тот, сидит в углу, один?
— Этот? Он просто сентиментальная личность. Надутые, хоть и мокрые, официанты разливают луковый суп продрогшим гостям. Девушка вытирает Марку спину банным полотенцем.
— Ладно, будем считать это плановой помывкой, — говорит Марк.
— В любом случае костюм придется выбросить в помойку. Куртка Марка свернута в комок и похожа на грязную половую тряпку из «чертовой кожи».
— Весь мир носильный мы просушим, — заявляет он решительным тоном. Но и после этой реплики девушка не покидает его. Марио Тестино фотографирует Марка и его подружку. Повернувшись к ней, Марк говорит:
— В один прекрасный день мы повесим это фото над нашей кроватью. В скрученном узлом галстуке, без пиджака, с головой, обмотанной полотенцем, он напоминает украинскую крестьянку в прачечной. Девушка смеется, а он строит ей рожи:
— Я предчувствую, что буду любить эту фотку всю жизнь, — говорит он, глядя ей прямо в глаза.
Она не отводит взгляда. Марк очарован ею. Обычно, оставаясь один, Марк любит, чтобы всЈ было грустно (в компании он предпочитает прикольную атмосферу). Но сейчас ему все равно. Он целует ее в шею, в веки, в десны. Из ее глаз изливается нежность. Она не выглядит взволнованной. Марк — да. Он поражен ее уверенностью, открытой улыбкой, тонкими изящными коленями, фарфоровой кожей, ясным личиком и голубыми, нет — голубиными, нет — ониксовыми, нет ляпис-лазуревыми глазами.
— Жосс Дюмулен сегодня в ударе, верно? — спрашивает она.
— Мгм.
— А он ничего внешне.
— Кто? Этот карлик?
— Ты ревнуешь?
— Я не ревную к гномам.
Но Марк, конечно, ревнует. Жосс его нервирует.
— Ладно, так и есть, я ревную. Ревновать необходимо. Скажи мне, к кому ты ревнуешь, и я скажу тебе, кто ты. Ревность правит миром. Без нее не было бы ни любви, ни денег, ни человеческого общества. Ревность — это соль земли.
— Браво!
— Знаешь, за что я тебя люблю? — бормочет он в перерыве между двумя поцелуями. — Я тебя люблю, потому что я с тобой не знаком. И добавляет:
— И даже если бы я тебя знал, все равно любил бы.
— Тсс! Молчи!
Она нежно прикладывает указательный палец к губам Марка, чтобы ничто не помешало земной встрече двух существ. И Марк понимает, что его обманули. Его всегда убеждали, что ощутимо лишь горе. А счастье можно осознать, только когда его у тебя отняли. И вот он чувствует себя счастливым сейчас, а не через десять лет. Он видит счастье, трогает его, целует, ласкает ему волосы, он его пожирает. Его провели. Счастье есть, он его встретил. Марк делает знак официанту и спрашивает девушку:
— Мадемуазель, позвольте угостить вас лимонадом?
— С удовольствием.
— Два лимонада, пожалуйста. Официант исчезает. Девушка кажется удивленной.
— Знаешь, можешь звать меня на «ты», могу помнить, что мое имя — Анна. Итак, Марк действительно знает ее. «Дежа-вю» не обмануло. И чувства тоже. Анна чем-то отличается от всех остальных женщин на вечеринке. Она другая, она над всеми. С чего он это взял? Так, мелочи, несколько неуловимых деталей: чуть больше невинности и чистоты, всего лишь намек на макияж, румянец на скулах. Ее хрупкое изящество и трогательные ключицы — это словно ответ на мольбу Марка. Он жаждет защищать ее, а она взяла его под крыло двадцать минут назад.
— Я тут одну теорему придумал. Хочу проверить ее на тебе. Согласна?
— И в чем твоя задачка?
— Ну, ты говоришь мне все, что угодно, а я тебя три раза подряд спрашиваю «зачем?».
— Хорошо. Я голодна. Хочу круассан.
— Зачем?
— Чтобы обмакнуть его в чашку чая.
— Зачем?
— Затем.
— Зачем «затем»?
— Низачем. Совсем не смешная эта твоя игра. Марк проиграл. Анна не станет говорить о смерти. Она слишком прекрасна, чтобы умирать. Такие девушки предназначены для жизни, жизни и любви. Впрочем, что значит «такие девушки»? Он никогда раньше не встречал подобных ей. Марк слишком любит обобщать. Он пытается объяснить с позиций здравого смысла то, что с ним происходит, но уже слишком поздно: он погрузился в иррациональное, безрассудное, антикартезианское, короче говоря, уже час он влюблен по уши, связан по рукам и ногам, тело уже «пало и онемело» (так он сочинил в своем стихотворении). Он едва не утонул; но чудом ухватился за спасительный буй; он решил, что спасен; и вот теперь снова тонет. Он почти плачет от радости в ее материнских объятиях. Да, вот уж пруха так пруха: в Париже живет слезоточивая девица, и она напоролась именно на него.
4.00
— Джеймс Элрой, есть ли что-то, что ты не любишь больше всего на свете?
