Такая измена ставленника оказалась для лидеров ландсраата неприятным сюрпризом, но отнюдь не катастрофой. Было бы странно, если бы спикер Валуа и другие официальные лица из разных планетных систем и галактик заранее не предусмотрели подобной возможности и не подстраховались. Такой страховкой стал Арракинский договор, он же Арракинская хартия, — увесистая папка документов, подписанная Полом Атридесом еще задолго до того, как он с комфортом устроился на резной мерцающей глыбе хагальского кварца.
Эти бумаги (опубликованные, кстати, в день коронации) превращали императора в чрезвычайно мирное и безобидное существо. Под анестезией замысловатых юридических формулировок монарху удалили два наиболее опасных для парламента клыка: военный флот и контрольный пакет в СНОАМ. Не имея решающей поддержки ни одного из Великих Домов, с учетом еще нескольких деталей помельче, император из всемогущего владыки становился просто высокооплачиваемым чиновником, правда, с довольно серьезными правами. Поэтому бунт Атридеса был неожиданностью хотя и досадной, но вполне преодолимой. Само же осложнение, вызванное демаршем заартачившегося Пола, заключалось в том, что экономике, даже по самым смелым прогнозам, еще немалый срок предстояло быть спайсовой — возвращение компьютеров не могло изменить мир мгновенно, словно по мановению волшебной палочки, а поскольку Муад’Диб пока что не спешил подписывать соответствующие указы, застарелый конфликт с императором и Гильдией, хотя и утратив былую остроту, по?прежнему оставался неразрешенным.
Однако здесь история принимает уж и совсем интересный оборот. Дело в том, что Пол вовсе не торопился сжигать за собой парламентские корабли и мосты. Желая любой ценой удержаться у власти — пусть бы даже и в таком куцем, усеченном варианте, Атридес повел политику двойственную и, если смотреть со стороны, довольно лукавую. Перед ним стояла более чем определенная альтернатива: или, твердой рукой приняв бразды правления, открыто высказать ландсраату свои претензии и, опираясь на Гильдию, а также на преданную ему часть фрименов и неоспоримую в ту пору власть спайса, вступить в борьбу за мошенническим, по сути, путем украденные у него права императора, или же наоборот, послушав советов матери, заключить с парламентом союз, заранее отречься от всех монарших привилегий и попытаться заложить на Дюне тот фундамент неспайсовой цивилизации, на который можно было бы опереться в наступающую эпоху крутых перемен.
С политической точки зрения оба пути достаточно сомнительны, однако в перспективе все же сулили какие?то возможности, однако в погоне за призраком могущества Пол выбрал третий — промежуточный и, в конечном счете, гибельный, ибо тут середина оказалась отнюдь не золотой. Муад’Диб не пожелал расстаться с императорским титулом, но и не хотел ссориться с ландсраатом. Он не вернул себе ни армии, ни финансовых рычагов управления, и одновременно палец о палец не ударил, чтобы привлечь на свою сторону большинство фрименов у себя на Арракисе. Атридес брал деньги и у Великих Домов, и у Гильдии, в итоге обманывая и тех и других. Он требовал к себе отношения как к полноправному императору, но и шагу не сделал, чтобы эти права отстоять. Муад’Диб рыдал о собственной горькой доле властителя — и спокойно смотрел на уничтожение нации во время так называемого джихада.
Для Джессики тактика, избранная Полом, стала жесточайшим разочарованием, а все поведение сына — потрясение ем, особенно тяжелым в силу его неожиданности. Леди Джессика всегда считала Пола единомышленником и, приложив все усилия, чтобы возвести его на престол, она ни минуты не сомневалась, что в дальнейшем они вместе начнут осуществлять ее план постреволюционных реформ.
Об этом проекте я уже говорил — несмотря на то, что текста какого?то единого, всеохватывающего документа на сегодняшний день у нас нет, по имеющимся письмам и черновикам замысел Джессики можно представить себе достаточно ясно. Лучше очень и очень многих дальновидная жрица понимала, сколь недолог срок, отпущенный спайсу, и как важно успеть воспользоваться отпущенными на это время возможностями, поскольку вместе со спайсовым песком в часах истории убывает и императорская власть. Во?первых, Джессика предполагала как можно скорее созвать конференцию всех государств, добывающих спайс, и наконец законно распределить федеральные квоты. Это позволило бы если и не ликвидировать, то по крайней мере очень основательно пригасить пожар вековой распри между официальной и неофициальной властью, и хотя бы в малой степени приоткрыть пути к последующему объединению. Во?вторых, она полагала необходимым акционировать все добывающие предприятия, а также императорскую долю в СНОАМ, и на основании этого вступать в мировой экономический совет на общих основаниях, дабы вдруг не оказаться на финансовой обочине с никому не нужным титулом и пустыми карманами. Далее Джессика собиралась, не откладывая в долгий ящик, вложить как можно больше денег в развитие на Дюне неспайсовых отраслей индустрии и максимальному вовлечению в них фрименов, а сверх того — в разработку государственных культурных программ, поскольку нищающие и изолированные от всего мира кланы — скверная опора любому режиму.
Естественно, что ни о каком царском своеволии, императорском надзаконном произволе при подобном подходе к делу и речи быть не может, а потому для Пола, вдохнувшего отравы властолюбия, оценившего и впитавшего атмосферу всесилия и роскоши двора Шаддама, планы Джессики — полнейший зарез. Он уже видит себя властелином Вселенной, первым артистом на мировой сцене, мастером политической игры, и самые разумные доводы, разрушающие его эйфорию, воспринимает в первую очередь как угрозу, и неважно, что эта угроза исходит от такого верного друга, как родная мать.
Но именно Джессика первая указала сыну на самую что ни на есть реальную, а не мифическую опасность, выраставшую из его сознательного помрачения души. Этим ощущением тревоги, надвигающегося ужаса пронизаны все ее обращения к Полу; имя и суть ее пророческих предостережений некогда великолепно выразил Дали в своем бессмертном полотне — предчувствие гражданской войны. То, что упорно отказывается замечать Пол, для Джессики ясно, как божий день: фримены втянуты в рискованную политическую склоку, в беспощадное столкновение чужих интересов, спайсовый кризис нарастает, и если твердой рукой не удержать ситуацию, начиненная оружием Дюна быстро превратится в пороховую бочку. Магрибские кланы уже противопоставили себя всей остальной пустыне, и при неумном правлении малейшая перемена властных ветров заставит конфликт запылать ярким пламенем. На первых порах от Муад’Диба требуется совсем немного: объявить сход родов обоих Рифтов, включая оппозиционные Южные Эмираты, и ввести что?нибудь наподобие самой пустяковой конституции — уже это разрядило бы обстановку и направило неурядицы в русло переговоров. Но фримены больше не занимают Муад’Диба, он поглощен играми с парламентом и Гильдией, что же до нормализации положения на Дюне, то нового Махди хватает лишь на то, чтобы с попугайской заученностью повторять одну и ту же фразу: «То, что получат Свободные, даст им Муад’Диб». Однако что же именно Пол собирался дать соплеменникам, так и осталось загадкой.
