Говорит Фридер:
— Не надо было, Катерлизхен, так делать! Не надо было маслом дорогу намазывать и сыры с горы скатывать.
— Это правда, Фридерхен; чего же ты мне раньше о том не сказал?
Поели они сухого хлеба, а Фридер и спрашивает:
— А заперла ли ты дом, когда уходила?
— Нет, Фридерхен; отчего ты мне раньше о том не сказал?
— Так ступай домой, сначала дом запри, а потом уж пойдем дальше; да принеси чего-нибудь поесть, а я подожду тебя здесь.
Пошла Катерлизхен домой и думает: «Надо будет принести Фридерхену поесть чего-нибудь другого, сыр и масло ему, видно, не нравятся, — принесу-ка ему мешок сушеных груш да кружку уксуса. Заперла она на засов верхнюю дверь в доме, а нижнюю сняла с петель, взвалила ее на плечи и пошла, думая, что если дверь возьмет с собой, то в дом никто уже не заберется. Катерлизхен идет себе медленно, не торопясь и думает: «Пусть Фридерхен отдохнет подольше». Подошла она к нему и говорит:
— Вот, Фридерхен, тебе и дверь от дома; теперь ты можешь сам дом сторожить.
— Ах, господи, — сказал он, — какая у меня умная жена! Нижнюю дверь сняла, чтобы всякий мог в дом забраться, а верхнюю заперла на засов. Теперь поздно уже домой назад возвращаться, а раз ты дверь сюда принесла, то и тащи ее теперь сама дальше.
— Дверь-то, Фридерхен, я потащу, а сушеные груши да кружку уксуса мне будет нести тяжело. Повешу я их на дверь, пускай она их несет.
Пошли они в лес, стали разыскивать плутов-продавцов, но не нашли их. Стало уже, наконец, в лесу темнеть; взобрались они на дерево и решили там заночевать. Только уселись они на верхушке дерева, как подошли к дереву люди, которые уносят то, что за ними само идти не хочет, и находят вещи, прежде чем кто-нибудь их потеряет. Они уселись как раз под дерево, на котором сидели Фридер и Катерлизхен, развели костер, собираясь делить между собой добычу. Тогда Фридер спустился с дерева на другую сторону и набрал камней, а затем снова влез на дерево и хотел убить воров насмерть. Стал он бросать в них камни, но всё не попадал, а воры и говорят: «Скоро, пожалуй, начнет светать, вот ветер сбивает уже с елей шишки».
А Катерлизхен все держала дверь на плечах, но стало ей под конец тяжело, и подумала она, что виной тому сушеные груши, и говорит:
— Фридерхен, сброшу-ка я сушеные груши вниз.
— Нет, Катерлизхен, сейчас делать этого не надо, а то воры могут нас заметить.
— Ах, Фридерхен, я не могу, очень уж мне тяжело.
— Ну, так бросай, черт возьми!
И посыпались груши вниз сквозь ветки, а плуты-продавцы внизу и говорят: «Это птицы помет сбрасывают». А дверь всё по-прежнему давит плечи; тут вскоре Катерлизхен и говорит:
— Ах, Фридерхен, надо и уксус, пожалуй, вылить.
— Нет, Катерлизхен, не делай ты этого, не то они нас заметят.
— Ах, Фридерхен, я больше не могу, уж больно мне тяжело.
— Ну что ж, выливай, черт возьми!
Вылила она уксус и облила им плутов-продавцов. Вот они и говорят меж собой: «Это падает уже роса».
И подумала, наконец, Катерлизхен: «А не дверь ли это такая тяжелая?» и говорит:
— Фридерхен, сброшу-ка я дверь.
— Нет, Катерлизхен, сейчас не надо этого делать, а то они нас заметят.
— Ах, Фридерхен, я не могу больше, уж больно мне тяжело.
— Нет, Катерлизхен, а ты держи покрепче.
— Ах, Фридерхен, я ее уроню.
— Ну, — ответил Фридер сердито, — и роняй, черт возьми!
И упала дверь с грохотом вниз; а плуты-продавцы как закричат: «Черт спускается с дерева!» — да как бросятся бежать и всё, что было у них, побросали. На рассвете спустились Фридер и Катерлизхен с дерева и нашли внизу все свое золото и понесли его домой.
Воротились они домой, а Фридер и говорит:
— Ну, Катерлизхен, теперь ты уж должна быть прилежной и хорошо работать.
— Ладно, Фридерхен, буду работать, — пойду на поле жать пшеницу.
Вышла Катерлизхен на поле и говорит про себя: «Поесть ли мне прежде, или жать, или сначала поспать, а потом уже жать? Э-э, поем я сначала». Поела Катерлизхен, а после еды ей спать захотелось; начала она жать, а была она сонная и порезала себе передник, юбку и рубашку. Вот проснулась после долгого сна Катерлизхен, встала полуголая и говорит про себя:
— Я ли это или не я? Ах, нет, это не я.
А меж тем наступила ночь; побежала Катерлизхен в деревню, стала в окошко к мужу стучаться и кричать:
— Фридерхен!
— Что там такое?
— Скажи мне, дома ли Катерлизхен?
— Да, да, — ответил Фридер, — она дома, лежит и спит.
А она говорит:
— Хорошо; стало быть, я уж дома, — и убежала.
Встретила Катерлизхен на улице воров, они воровать собирались. Подходит она к ним и говорит:
— Я вам помогу воровать.
Воры подумали: она, должно быть, здешние места знает, — и согласились. Катерлизхен подходила к домам и кричала:
— Люди добрые, есть ли у вас что? А то мы красть собираемся.
Подумали воры: «Так дело не пойдет», — и решили от Катерлизхен избавиться. Вот и говорят они ей:
— На краю деревни растет у пастора в огороде репа, ступай туда и нарви нам ее.
Пошла Катерлизхен на огород и начала рвать репу, села, и лень ей было подняться. А на ту пору шел мимо прохожий, посмотрел он, остановился и подумал, что это сам черт, должно быть, тащит репу. Побежал он в деревню к пастору и говорит:
— Господин пастор, а в вашем огороде черт репу тащит.
— Ах, господи, — ответил пастор, — нога-то у меня хромая, не могу я пойти на огород и черта прогнать.
Прохожий предложил:
— А я вам вместо костыля буду, — и он повел пастора на огород.
Приходят они на огород, а Катерлизхен в это время поднимается и встает во весь рост.
— Ох, да ведь это же черт! — закричал пастор, и как бросились они оба бежать! Ну, тут пастор со страху и хромать перестал, и бежал он со своей хромой ногой куда проворней, чем тот, кто привел его на огород на своих здоровых ногах.