— Анафема! — Отец Григорий проявил полную солидарность с моей позицией.
— Если бы Бог знал, какой бардак получится из его идеи сотворения мира, то он сразу создал бы цирк! — убежденно поддержала Оливия.
Я подняла голову и обвела шеренгу друзей сердитым взглядом. Те враз замолчали.
— Есть какие-нибудь здравые идеи, кроме шуточек и соболезнований? — требовательно вопросила я.
Идей не было.
— Значит, у меня нет иного выхода, кроме как пытаться любым способом проломиться сквозь эту треклятую дверь. С помощью Господа или без оной, — подвела неутешительный итог я.
Друзья протестующе зароптали, но я лишь безразлично пожала плечами и снова двинулась к двери, ощущая себя обреченным на заклание агнцем…
Конрада терзали неясные воспоминания. С одной стороны, он испытывал мучительный стыд от того, что не способен хоть чем-нибудь помочь своей любимой, упрямо штурмующей страшную преграду, а с другой — сила Господнего слова придавливала его, словно могильная плита, не позволяя сдвинуться с места. Вервольф почти задыхался, ибо раскаленный воздух с клекотом бурлил в его легких, выжигая их так, как огонь пожирает фитиль податливой стеариновой свечи.
Вервольф почти задыхался, ибо раскаленный воздух с клекотом бурлил в его легких, выжигая их так, как огонь пожирает фитиль податливой стеариновой свечи. Рыцарь фон Майер четко осознавал: его потраченная понапрасну жизнь подходит к концу, сгорая кривым, совершенно никчемным огарком. Он так и не совершил ничего хорошего, он бесплоден, ибо не родил ни подвига, ни благого достижения. Зачем и ради чего он жил? Обрел ли он счастье? Возможно, сейчас это прозвучало бы смешно и нелепо, но Конрад и в самом деле считал себя счастливым. Он снова встретил любимую женщину и убедился в том, что и она испытывает к нему некое странное чувство, сотканное из прочно перевившихся между собой нитей любви и ненависти. Сегодня оборотень понял: счастье нельзя найти или потерять, ведь оно зависит только от нашего внутреннего состояния. Главное определиться, чего мы хотим добиться и правда ли нам нужно именно это? А Конрад хотел лишь одного — спасти Селестину, помочь ей в достижении ее собственного, пусть не связанного с ним и непонятного для него счастья. Он убедился: счастье есть! Просто это у нас нет уверенности в том, что счастье — будет, придет к каждому из нас, ибо оно дается лишь тому, кто готов его принять.
Говорят, будто день смерти ничем в принципе не отличается от всех других дней или ночей нашей жизни, вот только протекает он на удивление бурно и стремительно, словно подводит жирную финальную черту, призванную отделить все важное и значимое от пустой, никчемной суеты. И именно в смертный момент нам становится понятно: важно не то, как мы жили, гораздо важнее то, как мы умерли. А еще зачем и во имя чего! Да, теперь Конрад осознал: всю свою долгую и сумбурную жизнь, растянувшуюся на несколько веков, он шел к сегодняшнему дню. К тому самому дню, когда ему предстоит осуществить свое предназначение, искупить совершенные грехи и заложить прочную основу для спасения этого несчастного погибающего мира. Дать миру еще один шанс на обновление. И поэтому в тот самый миг, когда Селестина упомянула про помощь Господа и шагнула к запечатанной двери, Конрад вдруг вспомнил о подарке папы Бонифация, велевшего передать священный артефакт тому, кому он и предназначался изначально. Ведь браслет должен сам выбрать своего хозяина, а к тому же на нем начертаны слова псалма, обеспечивающие Божью помощь. И тогда Конрад поспешно сорвал браслет со своего запястья, а затем бросил его Селестине, громко выкрикнув:
— Лови!
Девушка удивленно обернулась и рефлекторно махнула рукой, пытаясь отстраниться от сверкающего обруча, летящего прямо ей в лицо…
Я никогда не плачу от жалости к себе, ибо это не имеет никакого здравого смысла, не приносит пользы, а лишь еще больше ослабляет тело и притупляет волю к победе. Слезы даже не снимают стресса, ибо любое душевное потрясение проще не допустить, чем нейтрализовать. Не следует ждать от судьбы поблажек или подачек, нужно верить в себя. Колесо Фортуны не подходит для наших дорог, поэтому приходится просто упрямо идти вперед, не рассчитывая на попутное халявное везение. Просто идти, как сейчас. И я пошла… Но внезапно меня отвлек голос Конрада, громко выкрикнувшего:
— Лови!
Я удивленно обернулась и рефлекторно махнула рукой, пытаясь отстраниться от какого-то сверкающего обруча, летящего мне прямо в лицо. Признаюсь откровенно, я совсем забыла о существовании священного артефакта, некоторое время назад не позволившего мне покуситься на жизнь любимого. А сейчас я испытала кратковременную боль и изумленно воззрилась на серебряный браслет, ловко нанизавшийся на мою правую руку. Я была тут совершенно ни при чем, артефакт совершил это деяние самостоятельно, не принимая во внимание ни мое мнение, ни мою вампирскую сущность. При оном событии со мной не произошло ничего страшного: я не умерла и даже не получила ни единой царапины. Всё и все остались прежними: я, Конрад, шокировано галдящие друзья, подвал и запертая дверь… Впрочем, нет, не все: я почему-то перестала ощущать исходящий от двери жар! Я недоуменно протянула свою руку, теперь украшенную браслетом, и толкнула железную створку.
При оном событии со мной не произошло ничего страшного: я не умерла и даже не получила ни единой царапины. Всё и все остались прежними: я, Конрад, шокировано галдящие друзья, подвал и запертая дверь… Впрочем, нет, не все: я почему-то перестала ощущать исходящий от двери жар! Я недоуменно протянула свою руку, теперь украшенную браслетом, и толкнула железную створку. Насквозь проржавевший засов с грохотом обрушился на пол, и дверь медленно и как-то нехотя отворилась…
— Матерь Божья! — шумно выдохнул Натаниэль. — Сел, у тебя получилось…
Я неоднократно сталкивалась со странным парадоксом: многие люди стесняются признаться в том, что им очень страшно умирать. Им совсем не хочется умирать, и поэтому они придумывают себе красивое оправдание, утверждая: «Мы хотим выжить для того, чтобы посмотреть на будущее этого мира, чтобы узнать, а что произойдет с ним потом». Смешно. Как будто если бы не это псевдолюбопытство, то они тут же изъявили бы готовность немедленно улечься в гроб! Но ведь как не юли, а умирают все. Во всяком случае, я пока еще не слышала ни об одном человеке или не человеке, сумевшем вернуться с того света. А вы о таковом слышали?..
Я немного пригнулась под низкой притолокой и перешагнула через порог подземного узилища. Представшая передо мной тюремная камера оказалась совсем крохотной и очень грязной. На грубом каменном полу лежал толстый слой пыли, а я сразу обратила внимание на отсутствие окон и очага. Несчастная госпожа Эржебет, какие же немыслимые страдания пришлось ей перенести! Она медленно угасала здесь, пребывая в холоде, голоде и темноте, постепенно погружаясь в глубокий летаргический сон, настигающий всех стригоев, надолго лишенных подпитки человеческой кровью. Внезапно я испытала такое чувство, которое называют «морозом, пронизывающим до костей». Такое происходит лишь тогда, когда ты очень сильно замерзнешь и потом долго-долго не можешь согреться, сколько ни кутайся в одеяла и свитера.
