— …санк жур…
— Мне, скажет, нужнее. Или, например, решит сэкономить, а разницу — себе в карман… Так вот. Если жители всех отдельных квартир и домов имеют законную и доступную возможность, чуть что не по ним, так отделать самодура прутняками, чтобы тот седмицу потом не мог сесть в свое начальственное кресло — это страна для жизни людей, и, как ее ни назови, надо ее лелеять и беречь… Как зеницу ока!
— …Комм ля прюнелль де сез ё!
— А если им до супостата не добраться, если не предусмотрены в обществе такие рычаги — обязательно развалится этот город… все плюнут на водопровод, размолотят его в сердцах и начнут сами, кто во что горазд, таскать к себе домой воду из ближайших луж. И пусть вода эта будет грязная, мутная, и ходить далеко и натужно — все равно все и каждый предпочтут это. Потому что нет для человека гаже, как зависеть от подонка, которому ты не можешь ничем ответить, когда он над тобой экс… экс… — Богдан с силой мотнул головой, словно пытаясь вытряхнуть застрявшее во рту сложное заморское слово, и вытряхнул-таки: — экспериментирует. Вот такая страна обязательно развалится раньше или позже. Маленькая она, или большая, много живет в ней народностей, или одна-единственная… Все равно.
Профессор дослушал перевод, а потом с жаром то ли закивал, то ли, наоборот, замотал головой и что-то бойко заговорил в ответ. Словно бесконечная бегучая вереница разноцветных шариков в проворных руках фокусника, в речи его так и мелькало: жюстис, друа сивиль, друа де л-омм, друа а ля пропрете персонелль… Жанна едва поспевала: правосудие… гражданские права, права человека, права частной собственности…
— Ну хорошо, хорошо! — дослушав, почти вскричал Богдан. — Ясно, права! Права людей, права для людей… А люди для чего?
— Богдан, — озадаченно сказала Жанна, переведя и выслушав ответ. — Он говорит, что не понял.
Богдан упрямо боднул головой.
— Люди — все, вообще — для чего?
— Он говорит, что для себя, — сказала Жанна, выслушав профессора сызнова. — Каждый для чего сам захочет. Это и есть их права.
— А есть мерило, по которому можно сказать: этот правильно хочет, а этот — нет? Вот один хочет пытать, а другой хочет спасать. Они оба в равной мере перед собою правы?
Профессор дослушал, весь всколыхнулся — и опять закружилась пышная карусель, побежала бесконечная гирлянда: жюстис… друа… друа… жюстис…
— Нет, я понял, — сказал Богдан, дослушав Жанну.
Они оба в равной мере перед собою правы?
Профессор дослушал, весь всколыхнулся — и опять закружилась пышная карусель, побежала бесконечная гирлянда: жюстис… друа… друа… жюстис…
— Нет, я понял, — сказал Богдан, дослушав Жанну. — Каждый — для себя. Я даже могу это осмыслить. Свобода. Каждый сам выбирает, что с ней делать. Но вот все, вообще все мы. Человечество. Для чего-то более высокого и главного, чем оно само — или просто так, для себя? Наружу — или внутрь? Ежели все мы для чего-то… значит, кто хочет прямо противуположного тому, для чего мы, тот хочет неправильно. Безо всякого жюстис ясно, что — неправильно. Ведь правда?
«До чего все-таки укоренилось в них тоталитарное сознание», — сочувственно думал Кова-Леви, глядя на Богдана.
«До чего все-таки они бездуховные», — сочувственно думал Богдан, глядя на Кова-Леви.
«До чего все-таки они оба зануды», — мрачно думал Баг; он осознал, что, получив привилегию посещения дворцового города, будет вопиющим хамством не посетить его в ближайшие три месяца.
«Хорошо, что я догадалась надеть это платье — облегающее и с вырезом, — удовлетворенно думала Стася, то и дело искоса взглядывая на Бага. — Словно знала, что здесь будут такие милые западные варвары. А в шароварах и коротком ханбалыкском халате Багатур меня еще увидит, уж я постараюсь…»
Жанна ничего не думала. Она просто радовалась возвращенной жизни. Она просто прижималась локтем к локтю хмельного Богдана, чувствовала себя очень нужной, улыбалась, превозмогая легкую дурноту — и была счастлива. «Я обо всем подумаю завтра, — вот, пожалуй, как можно передать словами то, что она думала сегодня. — Завтра. Или послезавтра. Или вообще — когда бинты снимут. Или когда срок брака истечет». Ее глаза сверкали.
А бек, сцепив на животе пальцы, тоже чуть улыбался и немного растроганно смотрел из-под бровей на Богдана и Жанну. «Обязательно расскажу Фирузе, какую замечательную младшую жену она присмотрела Богдану, — думал он. — Отличный у дочки глаз. Расскажу — ей будет приятно. Да».
— А все-таки, — вдруг заявил Баг, — ты сильно рисковал, драг еч. Си-ильно!
Все обернулись к нему, и во взгляде Стаси появился тревожный огонек. Она почувствовала, что Багу отчего-то сделалось не по себе, но отчего именно — не могла понять.
— А я не думаю, — с несколько излишней лихостью парировал Богдан.
— Наше счастье, — упрямо твердил Баг, — что асланiвцы тебя так хорошо поняли. Я, честно говоря, думал, они этих скопионов просто растерзают. Отделенцам после такого и Таймыр европейским домом покажется…
Услышав про «европейский дом», Кова-Леви, в таких-то пределах разбиравшийся в русском наречии, заинтересованно шевельнулся и закивал.
— Ну так в чем же дело? — Богдан попытался удивленно поднять брови, но они оказались для него уже слишком тяжелы и не поднялись.
— Я вот думаю… — скептически оттопырил нижнюю губу Баг. — Это хорошо, что Ордусь такая богатая, сильная, безопасная и щедрая. Ни с хлебом нет проблем, ни с птичьим молоком, ни с плодами личжи, да и гаоляна — завались… Не нападает никто. Попробовал бы кто-нибудь напасть! А вот будь у нас нестроение, неурожай, землетрясение и саранча…
— Да избавит нас Аллах от подобных бедствий, — пробурчал бек, с осуждением поглядев на Бага.
— А к тому война какая-нибудь, — Баг гнул свое. — Вот тогда еще Будда надвое сказал, кого бы асланiвцы стали за волосы таскать — Кучума или тебя!
Стало тихо. Богдан задумался на несколько мгновений — и за соседними столиками все выжидательно замерли.
— Нет, — сказал Богдан. Он даже слегка протрезвел. — Не бездомные же они собаки, в конце концов, что готовы лизать любую руку, которая кинет огрызок. Они — люди. А значит, главное для них — человеколюбие, справедливость и долг.
— Ты очень хорошо думаешь о людях, еч Богдан, — мрачно проговорил Баг.
Французский профессор, не понимая, вертел головой то в сторону одного, то в сторону другого. Жанна буквально онемела.
Она ждала, что ответит ее муж.
Богдан снял очки и некоторое время беззащитными глазами смотрел куда-то в пространство, грызя дужку; и лицо его мало-помалу пропитывала печаль. Потом он перевел взгляд на Бага и улыбнулся.
— А если думать о людях иначе, еч Баг, жить нельзя, — сказал он, пристраивая очки обратно. Потом еще подумал чуть-чуть, и решительно добавил: — Да и не незачем.
— Теперь я понимаю, еч Богдан, почему от тебя женщины с ума сходят, — проговорил Баг после паузы.
Напряжение спало. За соседними столиками возобновились разговоры. Бек шумно вздохнул и махом выпил чарку эрготоу. Крякнул. Стася поглядела на Богдана попристальней. Жанна засмеялась и показала Багу кончик языка.
— Теперь понимаешь? — звонко спросила она.
— Теперь понимаю, — ответил Баг.
Примечания
[1] На протяжении многих веков всех иностранцев в Ордуси, следуя древней китайской традиции, называли варварами. В последние десятилетия, избегая употреблять этот не вполне корректно звучащий темин, людей, по тем или иным причинам приезжающих в Ордусь из-за границы, именуют гокэ, т.е. «гостями страны».
