Но Время, рванувшись сначала к горлу, теперь приступало к завершению работы. Бурлящая граница между распадающейся магией и вступающей в свои права энтропией с ревом пронеслась вниз по холму, обогнав мчащуюся галопом лошадь. Всадники, будучи созданиями Времени, абсолютно ничего не заметили. Но на зачарованный лес энтропия набросилась с хлыстом столетий наперевес.
— Впечатляет, а? — заметил чей-то голос у Ринсвиндова колена, пока лошадь трусила сквозь дымку рассыпающейся в прах древесины и опадающих листьев.
В голосе слышался потусторонний металлический отзвук. Ринсвинд опустил взгляд на меч Кринг. В его рукоять были вделаны два рубина. У волшебника возникло ощущение, что меч смотрит на него.
Расположившись на простирающихся к Краю от леса болотах, они поаплодировали схватке между деревьями и временем — схватке, конец которой был предрешен. Это зрелище заменило кабаре — на самом деле они остановились затем, чтобы поглотить огромного медведя, который неосторожно приблизился к Хруну на расстояние полета стрелы.
Ринсвинд внимательно рассматривал варвара поверх своего куска жирного мяса. Хрун, занимающийся геройствованием, кардинально отличался от бражника и гуляки Хруна, который время от времени наезжал в Анк-Морпорк. Сейчас варвар проявлял буквально кошачью осторожность, был ловким, как пантера, и чувствовал себя в своей стихии.
«А я ушел живым от Бел-Шамгарота, — напомнил себе Ринсвинд. — Фантастика».
Двацветок помогал герою сортировать украденные из храма сокровища. По большей части это было серебро, утыканное неприятно пурпурными камнями. Художественный вкус бывшего хозяина драгоценностей был весьма однообразен: сплошные изображения пауков, осьминогов и обитающих на деревьях октарсеров из пустошей Пупземелья.
Ринсвинд упорно пытался не обращать внимания на скрипучий голос у себя под боком. Бесполезно.
— …А потом я принадлежал паше Ре'дурата и сыграл заметную роль в битве при Великом Нефе, где и получил небольшую зазубрину, которую ты, должно быть, заметил на моем клинке где-то в двух третях его длины от рукояти, — рассказывал Кринг из своего временного пристанища в травянистой кочке. — У неверного было на шее октироновое ожерелье, крайне непорядочно с его стороны, хотя, конечно, в те дни я был куда острее. Мой хозяин, бывало, использовал меня, чтобы разрубать в воздухе шелковые платки, и… я тебя случаем не утомил?
— А? О нет, нет, ничуть. Все это очень интересно, — отозвался Ринсвинд, по-прежнему не сводя глаз с Хруна.
Интересно, можно ли ему доверять? Они тут в глуши, вокруг бродят тролли…
— Я сразу заметил, что ты образованный человек, — продолжал Кринг. — Я так редко встречаю интересных людей, а если и встречаю, то наше знакомство крайне мимолетно. Чего бы мне действительно хотелось, так это висеть над теплым камином в тихом и спокойном домике. Как-то раз я провел пару сотен лет на дне озера.
— Это, наверное, было очень весело, — рассеянно поддакнул Ринсвинд.
— Не совсем, — возразил Кринг.
— Да, скорее всего нет.
— А чего бы мне совсем уж по-настоящему хотелось, так это стать лемехом плуга. Не знаю, что это такое, но, похоже, в подобном существовании есть некая острота.
Двацветок торопливо подбежал к волшебнику.
— Мне пришла в голову замечательная мысль, — скороговоркой выложил он.
— Ага, — устало откликнулся Ринсвинд. — Почему бы нам не уговорить Хруна сопровождать нас в Щеботан?
На лице Двацветка отразилось неприкрытое изумление.
— А как ты узнал? — полюбопытствовал он.
— Я просто подумал, что ты обязательно об этом подумаешь, — объяснил Ринсвинд.
Хрун закончил распихивать серебро по седельным сумкам и ободряюще ухмыльнулся обоим приятелям. Потом его взгляд ненароком переместился на Сундук.
— Если он будет с нами, кто на нас нападет? — вопросил Двацветок.
Ринсвинд поскреб подбородок.
— Хрун? — предположил он.
— Мы же спасли ему жизнь там, в храме!
— Ну, если под «нападет» ты подразумеваешь «убьет», — сказал Ринсвинд, — то вряд ли он пойдет на это. Он не из таких. Скорее всего, он просто ограбит нас, а потом свяжет и оставит на съедение волкам.
— Ну, ты уж слишком.
Скорее всего, он просто ограбит нас, а потом свяжет и оставит на съедение волкам.
— Ну, ты уж слишком.
— Послушай, это реальная жизнь, — взорвался Ринсвинд. — Ты вот тут таскаешься повсюду с сундуком, набитым золотом… Да любой здравомыслящий человек обеими руками ухватится за возможность это золото стянуть!
«Я бы, например, ухватился, — мысленно добавил он. — Если б не видел, что Сундук вытворяет с шарящими внутри него пальцами».
И вдруг Ринсвинда осенило. Он перевел взгляд с Хруна на иконограф. Бес-живописец стирал в крошечном корытце белье, а саламандры дремали у себя в клетке.
— У меня появилась идея, — сказал Ринсвинд. — Как ты думаешь, чего хочется каждому герою?
— Золота? — предположил Двацветок.
— Нет. В смысле чего ему по-настоящему хочется?
Двацветок нахмурился.
— Не совсем тебя понимаю, — произнес он.
Ринсвинд взял в руки иконограф.
— Хрун, — окликнул он. — Подойди-ка сюда, а?
Дни проходили мирно. Правда, как-то раз небольшой отряд мостовых троллей попытался устроить друзьям-приятелям засаду, а однажды ночью их чуть не захватила врасплох банда разбойников (грабители совершили фатальную ошибку: полезли исследовать Сундук прежде, чем перебили спящих путников). В обоих случаях Хрун потребовал — и получил — двойную плату.
— Если с нами что-нибудь случится, — сказал Ринсвинд, — некому будет управлять магической коробкой. Не будет больше картинок Хруна, ты понял?
Варвар кивнул. Он смотрел на последнюю картинку и не мог налюбоваться. На ней был изображен он сам, стоящий в героической позе и попирающий ногой кучу убитых троллей.
— Ты, я и наш малыш-друг Двацветка, мы здорово гладим, — высказался варвар. — И завтра можно мы сделаем профиль получше, хокей?
Он заботливо завернул картинку в шкуру тролля и уложил в седельную сумку, к остальным своим изображениям.
— Похоже, сработало, — восхищенно заметил Двацветок, когда Хрун выехал вперед, чтобы разведать дорогу.
— А как же, — отозвался Ринсвинд. — Больше всего на свете герои любят самих себя.
— Знаешь, ты здорово наловчился пользоваться иконографом.
— Ага.
— Тогда, наверное, тебе будет приятно иметь вот это, — Двацветок протянул ему картинку.
— Что это? — спросил Ринсвинд.
— О, просто картинка, которую ты сделал в храме.
Ринсвинд в ужасе взглянул на кусочек стекла. Там, окаймленный несколькими проблесками щупальцев, виднелся огромный, кривой, покрытый пятнами от различных зелий, расплывчатый большой палец.
— Это история всей моей жизни, — устало объявил волшебник.
— Ты выиграла, — сдался Рок, толкая через игральный стол свою кучку душ.
Собравшиеся вокруг боги вздохнули свободно.
— Но мы еще сыграем, — добавил он.
Госпожа улыбнулась двум похожим на вселенские дыры глазам.
А потом не осталось ничего, кроме обратившихся в прах лесов и облака пыли на горизонте, которое медленно смещалось, подгоняемое легким ветром. И еще черной, потрепанной фигуры, сидящей на выщербленном и поросшем мхом мельничном жернове. Вид у нее был, как у человека, которого несправедливо обошли, который внушает страх и ужас, но остается единственным другом для бедных и лучшим лекарем для смертельно больных.
