На этот раз будильник не прозвонил, поскольку было воскресенье, но когда слышишь звонок каждое утро в одно и то же время, то просыпаешься по привычке и без звонка. Она лежала, и сквозь прикрытые веки ее проникал красновато?коричневый мрак. Значит, Мими еще не вставала. Она успокоила себя, что сегодня воскресенье и спешить некуда, но, спохватившись, что сегодня не только воскресенье, но и ее великий день, вскочила и потянулась к выключателю.
Значит, Мими еще не вставала. Она успокоила себя, что сегодня воскресенье и спешить некуда, но, спохватившись, что сегодня не только воскресенье, но и ее великий день, вскочила и потянулась к выключателю.
Свет в комнате не зажигался, в ванной — тоже, наверное, пробки перегорели. Нет, не перегорели, а контролерша вывернула, потому что Мими забыла вчера заплатить за свет. Виолетта пошарила в ящике стола, потом в шкафчике, стоявшем в нише, но свечи так и не нашла. В конце концов, помыться можно и в темноте.
День начинался нормально, с обычных мелких неприятностей, и это успокаивало ее. Когда все хорошо — это не к добру, как говорит Мими. Виолетта приняла душ, вытерлась и вошла в комнату, ежась от холода. Мими все еще спала, укрывшись с головой. Она всегда спала, укрывшись одеялом с головой, чтоб было теплее, а может, чтоб ей не снилось, будто она движется в бесконечном ледяном мраке, из которого нет выхода.
Беспорядок в комнате был невообразимый. На столе — остатки вчерашнего ужина, разбросанная повсюду одежда, а в углу — раскиданные по полу пластинки и неубранная постель с разлезшимися от стирки простынями и старой наволочкой, украшенной желтым пятном. Завтра надо будет заняться генеральной уборкой, кое?что купить, первым делом — смену белья. Завтра будет день домашних хлопот. Завтра, не сегодня.
Поесть было нечего: даже безвкусное и твердое, как камень, печенье кончилось, кофе не сваришь — свет отключен. Она не стала будить Мими и вышла из дома.
В артистической и репетиционном зале было пусто. Она разделась и натянула боевые доспехи — ох уж эта наша профессия, только и делаешь, что переодеваешься. Она сделала несколько легких упражнений, чтобы разогреться, потом перешла к более сложному экзерсису, сначала — у стенки, потом — в середине зала. В огромном зеркале она видела только одинокую фигурку в черном купальнике — свою фигурку. Иногда она нравилась себе и казалась тонкой и грациозной, а иногда — просто тощей.
Зеркало. Педагог говорила: «Смотрись, чтобы видеть все свои ошибки», а балетмейстер ворчал: «Хватит тебе смотреться, как тут вжиться в роль, если ты беспрерывно смотришься в зеркало».
Она кончала экзерсис, когда в зал заглянула педагог.
— Ах, ты здесь, Виолетта.
И добавила несколько двусмысленно:
— Да и где ж тебе быть… Только не переутомляйся. Я же тебе говорила: когда у тебя вечером спектакль, не переутомляйся днем.
Виолетта кончила экзерсис, оделась и вышла, не решив еще, куда пойти: домой ей не хотелось, а столовая сегодня не работала, да и обедать было еще рано. Поэтому она почти обрадовалась, столкнувшись при выходе с педагогом.
— Пойдем попьем кофе, — предложила та.
Она была бывшая балерина и бывшая прима, хотя и не из самых известных. У нее было приятное, но уже дряблое лицо, весьма сильно накрашенное. В общем, печать лет и забот о том, чтобы их скрыть. И фигура у нее уже расплылась, видно, она отъедалась за прежние полуголодные годы. Требовательность в этом отношении, как и во всех остальных, она теперь проявляла исключительно к своим воспитанницам. Строгая, придирчивая, она не церемонилась, делая замечания, но резкий тон не мог скрыть ее доброжелательности, и большинство девушек любили ее.
Они отправились в «Алый мак», да и куда еще пойдешь. День был сырой и серый. Всю ночь лил дождь, тротуары не успели высохнуть. Стволы деревьев вдоль улицы казались совсем черными от влаги, так же, как и ветви, неподвижно застывшие в сером осеннем небе.
По дороге и в кафе они молчали. Только когда они уже допивали кофе, педагог спросила:
— Отчего ты одна? Где Мими?
— Отдыхает.
— А ты почему не отдыхаешь?
Виолетта не знала, что ответить.
Та, два раза жадно затянувшись сигаретой, — явно добирала за все прошлые годы, когда приходилось воздерживаться и от курения, — заметила:
— Балет — это еще не все, Виолетта… И сцена тоже.
Уж не забыла ли ты, что, кроме балета и сцены, есть еще и жизнь?
— А для меня жизнь в этом.
Она сделала еще одну затяжку, потом резким движением смяла сигарету в пепельнице.
— Все мы так думаем… По крайней мере, какое?то время и до какого?то возраста… А потом… Потом видишь, что и ты проживешь без балета и балет без тебя.
— Вы еще приносите большую пользу, — решилась сказать Виолетта.
— Будем надеяться… Только разве мы этого хотим — приносить пользу? Или мы просто увлеклись, втянулись, привыкли, как к сладкой отраве. Не можем вырваться из этой обстановки, не можем жить без этой атмосферы — суеты репетиций и лихорадки премьер, и толпы у входа, и софитов, и афиш, и даже неприятностей…
Она взяла пачку «Стюардессы», достала сигарету, но положила ее на стол.
— Слишком много курю…
И, задумчиво посмотрев на Виолетту, неожиданно спросила:
— Ты, к примеру, спрашивала себя, ради чего ты надрываешься?
— Чувствую, что еще не достигла всего.
— А кто всего достиг? — подняла аккуратно подведенные брови бывшая балерина. — Одной того не хватает, другой — другого…
— Да, но они все?таки отличаются…
Она снова потянулась за сигаретой и на этот раз закурила. Взглянула на Виолетту, словно спрашивая, как понимать ее слова, но, очевидно, поняла их по?своему, потому что сказала:
— Верно, отличаются. И некоторые только и думают о том, чтобы отличиться. Все мы слишком много думаем об этом. Рвемся получить медали: не золотую, так серебряную, не серебряную, так бронзовую. Но сейчас, когда я давно занимаюсь не собой, а другими, всеми вами, мне все чаще кажется, что искусство — не состязание… конечно, если ты служишь ему, а не оно — тебе. Тогда ты будешь продолжать работу и не считать ее состязанием. Будешь делать ее как можно лучше, насколько можешь лучше и — точка.
— Но ведь талант…
— Что ты знаешь о таланте? — снова подняла она брови. — Я уже десять лет педагог и ничего не знаю о таланте. Знаю многое о физических данных, знаю все об упражнениях, но о таланте — ничего, кроме известной всем нам притчи.
— А я даже не слыхала про такую притчу.
— Я ее тоже подзабыла. Но ты все?таки знаешь, что «талантами» в древности называли золотые монеты. Так вот, господин дал самому верному из слуг пять талантов, второму слуге — два и третьему — один, — не помню точно сколько, но какая разница, — и уехал. В один прекрасный день он вернулся и потребовал отчета. Первый слуга своим трудом приумножил деньги, второй зарыл их для сохранности в землю, а третий растратил свой талант. И господин вознаградил первого, отобрал деньги у второго и прогнал третьего. «Лукавый раб!» — сказал он ему и вообще велел убираться с глаз долой.
Посмотрев на Виолетту, она еще раз затянулась сигаретой и прибавила:
— Думаю, достаточно ясно. Наше дело умножить то, что нам дано.
— Но это зависит и от того, сколько нам дано.
Бывшая балерина развела в затруднении руками:
