— Как решите, так и будет, — дипломатично сказала Мими.
— Решить?то было бы просто, если б все билеты не были проданы и мы не ждали гостей, — кисло отозвался бывший тенор. — А теперь спектакль уже не отменишь.
— Не вижу причин его отменять, — сказал балетмейстер. — Если девочки, конечно, готовы на подвиг.
«Подвиг»… Он сказал это в насмешку. Ему спектакль представлялся не подвигом, а рутиной. Старая, столько раз обновлявшаяся, в основном слегка подмалеванными декорациями, постановка.
Не дождавшись ответа, сухарь объявил:
— Предлагаю разделить роль Ольги. Так вам будет легче. Ты, Мими — Одиллия, Виолетта — Одетта.
Девушки переглянулись, как бы советуясь. В больших светлых глазах Виолетты словно затаилась мольба. А может, и не мольба, может, просто глаза у нее смотрели мягко и как?то беспомощно,
— Зачем же делить роль? — спросила Мими.
— А почему бы ее не разделить? В конце концов, это ведь две разные роли.
— Да, но их всегда исполняет одна балерина.
— Ну, если ты думаешь, что потянешь всю роль… В его голосе звучала уступчивость.
— Я на это не претендую, — поспешила пояснить Мими.
— Но думаю, что вы могли бы дать ее Виолетте.
— Ну, уж нет! — решительно покачал головой балетмейстер. — Это — нет. Нам сейчас не до экспериментов. Задача у вас и без того трудная.
Взгляды обеих снова встретились, как бы для совета. И Мими опять показалось, что глаза Виолетты смотрят на нее умоляюще.
— Тогда я возьму Одетту, — предложила Мими.
Сухарь смерил ее взглядом, в котором ясно читалось: «Ты что, в сестры милосердия записалась?» Но вслух произнес:
— Честно говоря, я не очень представляю тебя в этой трогательной роли. Зато ты достаточно агрессивна для Одиллии…
— Да, на словах…
Балетмейстер хотел, видно, что?то возразить, но промолчал.
— Из Виолетты выйдет чудесная Одиллия, — сказала Мими.
— По?моему, я достаточно хорошо знаю возможности и Виолетты, и твои, и всей труппы. Я ничего против Виолетты не имею… только она… с ее наивным видом…
— Наивным?… Да коварней и демоничней ее не найдешь, уверяю вас.
— Ты своими похвалами хоть кого угробишь, — пробубнил балетмейстер и взглянул на директора.
Тот только плечами пожал, дескать, дело твое.
— В крайнем случае можете поменяться партиями, — сказал сухарь словно бы про себя. — Ладно, решим на репетиции.
Он снова взглянул на директора. Тот опять пожал плечами.
— Да… можете поменяться, — повторил балетмейстер. — Я не возражаю.
Это прозвучало как «все равно один черт», но лицо Виолетты просияло. Мими ничего не сказала. И только когда они вышли из кабинета, заметила:
— Все?таки разделил Одетту — Одиллию. Выходит, мы с тобой вместе взятые — одна настоящая прима. Значит, каждая из нас — ровно полпримы. Прямо лопнуть можно… от гордости.
Но у Виолетты не было времени для подобных размышлений, она торопилась вниз, в проходную, звонить отцу.
Вахтер, покинув свой пост, болтал у двери с ответственным за противопожарную охрану.
— Папа, мне дали роль! — крикнула она дрожащим от ликования голосом, едва их соединили.
— Поздравляю!… — голос отца звучал так отчетливо, словно они разговаривали не по междугородному, а по городскому телефону. — Очень за тебя рад, моя девочка…
И тут только догадался спросить:
— А какую?
— Одиллии.
— Одиллии?… Но ведь это… это самая трудная роль!… Это же кульминация спектакля! Очень, очень рад…
— Как ты себя чувствуешь, папочка? — прервала она его.
— Мне лучше, дочка, я же тебе говорил. А теперь, после такого известия, мне станет совсем хорошо.
— Только не волнуйся…
— Конечно, не буду. Чего мне волноваться? Ты же знаешь, как я в тебя верю… Но все?таки после спектакля сразу же позвони…
Она, естественно, обещала позвонить сразу же после спектакля и снова умоляла его не волноваться, как будто это зависело от него, а он убеждал ее, что верит в нее, и разговор закончился традиционным «в добрый час».
В добрый час… Был час начала репетиции, но не «Лебединого озера», а текущего репертуара, балетных партий в «Князе Игоре», и Виолетта бегом бросилась наверх в зал.
* * *
Пока кончится репетиция, пока оденешься, пока отделаешься от Мими, Тани и Васко, которые хотят затащить тебя в кафе, — вот уже и стемнело.
Эти трое прямо жить не могут без кафе, пока не убьют там два?три часа, домой не возвращаются. Для Виолетты же это значило провести два?три часа наедине с видениями и музыкой, но сейчас она почти стеснялась признаться себе в этом.
Для Виолетты же это значило провести два?три часа наедине с видениями и музыкой, но сейчас она почти стеснялась признаться себе в этом. Она старалась избегать Мими, а Мими сегодня еще раз доказала, что она настоящая подруга. Хлопотала, чтобы ей досталась вся роль, а потом уступила главную из двух партий. Партию Черного лебедя. Партию, о которой Виолетта мечтала столько лет.
Она вышла из театра и тут же очутилась в обществе виолончелиста. Ну и настойчивый, однако.
— Мое приглашение выпить кофе с коньяком все еще в силе, — заверил он ее, идя вслед за ней.
Она, естественно, не ответила. Не хватало еще разговаривать с этим пошляком.
— Не подумайте, что я хочу вас напоить, — продолжал виолончелист. — А тем более приставать. Но вы одиноки, Я — тоже. Я хотел бы поговорить с вами о тоске одиночества… И, если можно, разогнать ее.
Не слушая его болтовни, она свернула за угол, на другую улицу, и он, как всегда, потащился за ней. Одна из трех безликих улиц ее ежедневного маршрута к дому была еще более безлика сейчас, в темноте, лишь кое?где освещенная тусклым светом желтых фонарей. Улица эта не отличалась от улиц любого другого города, и она шла по ней в сопровождении какого?то типа, о котором не знала ничего, кроме того, что он играет на виолончели и что он страшный нахал.
— Где вы видали такого дурака, как я? — спросил он вдруг. — И в моем?то возрасте! Разве то, что я столько дней за вами хожу, ничего вам не говорит?
Виолетта почти не видела его. И, может быть, именно потому, что не видела, она чувствовала — его присутствие как?то действует на нее. То ли потому, что от него веяло какой?то силой в сочетании с юношеским легкомыслием. То ли потому, что к ней давно не прикасался мужчина. Или потому, что в его голосе вдруг прозвучала какая?то нотка искренности.
— Я уже давно к вам присматриваюсь. Я даже расспрашивал о вас. Оставь ее, говорят, она не горячей мороженого. Но что мне делать, если это сильнее меня.
Он продолжал излагать предысторию своего увлечения, и Виолетта, пожалуй, начала его слушать, во всяком случае, когда она поняла, что прошла свой дом, было уже поздно.
— Вы влюблены? — услышала она вдруг свой собственный голос.
И вправду совсем теплый голос. Если б мороженое могло говорить, оно говорило бы, вероятно, точно так же.
— Ну… да… как бы глупо это ни звучало… — пробормотал он с неожиданным смущением.
Она была не настолько наивна, чтобы поверить и броситься ему на шею. Она, конечно, не верила и все?таки чувствовала, что в ней зашевелились какие?то смутные и тайные желания: а почему бы… один вечер… один?единственный вечер… сегодня или завтра… без обещаний и без повторения.
«Ладно, хватит! — сказала она себе. — Повернись и ступай домой!» Она не разыгрывала из себя недотрогу, но именно потому, что она не была недотрогой, она по опыту знала, что от подобных встреч не остается ничего, кроме неловкости и скуки. И, боясь уступить соблазну, она напомнила себе, что в таком белье, какое на ней сейчас, на свиданье не ходят.
