— Я чувствую, Сал, вы сомневаетесь, — говорит Оливер.
— Мм?
— Похоже, я вас не убедил.
— Убедили — не убедили, дело не в этом. Просто это чужое поле. Я ничего не знаю о Голливуде.
— Вы гораздо осведомленнее большинства «голливудских». Вы одна из немногих, так или иначе связанных с этим бизнесом, кого я действительно уважаю.
— Я совсем не «связана с этим бизнесом». Вы же знаете, чем я занимаюсь.
— В общем, вы сомневаетесь.
— Ну, если угодно, да, сомневаюсь, — говорит она. — Но какое это имеет значение?
Оливер со вздохом поправляет очки на переносице — жест, который Салли прекрасно помнит по одной из его картин, где он изображал скромного адвоката (бухгалтера? телепродюсера?), который по ходу фильма, спасая похищенную дочь, превращается в брутального супермена и в одиночку уничтожает небольшую армию наркодельцов.
— Конечно, здесь нужно действовать предельно аккуратно, — медленно говорит Оливер. — Я не утверждаю, что успех гарантирован.
— А любовник у него будет?
— Скорее напарник Друг. Как Робин у Бэтмена.
— Они будут заниматься любовью?
— В триллерах никогда не занимаются любовью.
Как Робин у Бэтмена.
— Они будут заниматься любовью?
— В триллерах никогда не занимаются любовью. Во?первых, это слишком замедляет действие, во?вторых, вы теряете детскую аудиторию. Самое большее — поцелуй в финале.
— Значит, в финале они будут целоваться?
— Ну это уж как Уолтер решит.
— Уолтер? Уолтер моргает.
— Подождите, подождите, — говорит он, — я только три минуты назад согласился попробовать. Не требуйте от меня слишком многого.
— Наполеоновских планов лучше не строить, — говорит Оливер. — Сколько раз на моей памяти люди принимались за верный хит, а заканчивалось все полным провалом. Можно сглазить.
— А вы уверены, — спрашивает Салли, — что публике это будет интересно? Я имею в виду — широкой публике?
Оливер снова вздыхает, но этот вздох по тону уже совсем не похож на предыдущий. Это выпроваживающий, финальный вздох, восходящий к носовому регистру, знаменательный именно отсутствием в нем всякого драматизма. Он как первый равнодушный вздох одного из любовников в телефонном разговоре, сигнализирующий начало конца. Использовал ли Оливер этот вздох в каком?нибудь из своих фильмов? Или давным?давно кто?то вздыхал так, беседуя с Салли?
— Ну что ж, — говорит Оливер, опуская ладони на скатерть. — Уолтер, вы все обдумайте, и давайте созвонимся через пару дней.
— Хорошо, — говорит Уолтер. — Обязательно.
Салли допивает кофе. Все правильно. Это мужские игры, мужские иллюзии. На самом деле она им не нужна. Побывав на ее шоу, Оливер по непонятной причине решил (а Оливер, будем смотреть правде в глаза, не Эйнштейн), что Салли его муза и наставница, этакая Сафо, изрекающая проникновенные мудрости со своего острова. Лучше прекратить все прямо сейчас.
Но как это ни дико, ей все равно хочется нравиться Оливеру Сент?Иву. Все равно страшно остаться за бортом.
— Спасибо, что зашли, — говорит Оливер, и Салли едва сдерживается, чтобы не залепетать, перегнувшись через стол с неубранными остатками обеда: «Я еще раз подумала и поняла, что триллер с голубым главным героем действительно может сработать».
До свидания. Пора по домам.
Салли с Уолтером стоят на углу Мэдисон и Семидесятой. Они не говорят об Оливере. Им обоим ясно, что Уолтер преуспел, а Салли проиграла, хотя — если взглянуть на это дело с другой стороны — проиграл как раз Уолтер, а Салли, наоборот, вышла победительницей. Они находят новую тему для беседы.
— Значит, вечером увидимся, — говорит Уолтер.
— Мм, — отвечает Салли. Кто же его позвал?
— Как Ричард? — спрашивает Уолтер и почтительно наклоняет голову, неуклюже тыча козырьком кепки в сторону сигаретных окурков, серых клякс жвачки и скомканной обертки от «Квотер Паундер»[15]. Между прочим, думает Салли, я никогда не пробовала «Квотер Паундер».
Загорается зеленый свет. Они переходят.
— Нормально, — отвечает Салли. — Да. Он очень плох.
— Ну и времена, — говорит Уолтер. — Бог ты мой, ну и времена.
Волна дикого раздражения, поднявшись откуда?то из?под живота, жарким туманом заволакивает Салли зрение. Все?таки Уолтер невыносимый пошляк. Чувствуется, что, даже говоря вполне разумные и правильные слова и — весьма вероятно — не кривя при этом душой, он в то же время думает о себе, о том, как славно быть полуизвестным романистом Уолтером Харди, приятелем поэтов и кинозвезд, здоровым и мускулистым в свои сорок с лишним. Не будь он таким влиятельным, он, возможно, был бы просто смешон.
— Ну вот, — говорит Салли, когда они доходят до угла, но, прежде чем она успевает попрощаться, Уолтер устремляется к витрине и замирает в нескольких сантиметрах от стекла.
— Ты смотри, — говорит он, — какая красота!
В витрине три шелковые рубашки, надетые на гипсовые копии античных статуй. Одна — бледно?абрикосовая, другая — изумрудная, третья — глубокого синего цвета. На всех трех вдоль воротника и спереди — тонкий паутинообразный узор, вышитый серебряной нитью. Все три струятся и переливаются на изящных торсах статуй; из воротников торчат безмятежные белые головы с полными губами, прямыми носами и незрячими белыми глазами.
— Мм, — говорит Салли. — Да. Красиво.
— Может, купить в подарок Эвану? Вот сегодня, кстати, он бы ее и надел. Зайдем?
Салли колеблется, но потом все?таки входит в магазин вслед за Уолтером, пронзенная внезапным уколом раскаянья. Да, Уолтер мелок, но наряду с презрением Салли неожиданно испытывает острую жалость и даже нежность к этому бездарному педику, который все последние годы ожидал, что его юный безмозглый друг, его трофей вот?вот умрет, а теперь вдруг очутился перед перспективой, что тот выживет (уж не испытывает ли он смешанные чувства по этому поводу?). Смерть и воскресение, думает Салли, всегда зачаровывают, и не важно, кто тут оказывается главным действующим лицом: герой, злодей или шут.
Магазин — сплошь черный гранит и лакированный клен. Слегка — непонятно, как они этого добились, — пахнет эвкалиптом. Рубашки разложены на черных блестящих прилавках.
— Мне кажется, синяя, — говорит Уолтер. — Эвану идет синий.
Пока Уолтер беседует с красивым молодым продавцом с зачесанными назад волосами, Салли задумчиво бродит по магазину среди рубашек, нагибается к ценнику, прицепленному к кремовой с перламутровыми пуговицами, — четыреста долларов. Что это, глупая сентиментальность или героическая щедрость — покупать своему выздоравливающему (гипотетически) любовнику вот такую невероятную, фантастически дорогую рубашку? Или и то и другое вместе? Сама Салли так и не научилась выбирать подарки Клариссе. Прошло уже столько лет, а Салли так до сих пор и не знает, одобрит Кларисса ее выбор или нет. Иногда ей случалось угадать — кашемировый шарф шоколадного цвета на прошлое Рождество, лакированная шкатулка, в которой Кларисса хранит письма. Но еще чаще она промахивалась: необычные ручные часы от Тиффани (слишком официальные?), желтый джемпер (цвет? вырез?), черная кожаная сумочка (просто неправильная, и все). При этом Кларисса никогда не скажет прямо, что подарок ей не нравится, несмотря на все Саллины старания. Послушать Клариссу, любой подарок — как раз то, о чем она мечтала, и поэтому злополучному дарителю остается только ждать, что будет дальше: часы, например, были признаны «слишком хорошими, чтобы таскать их каждый день», а джемпер надет ровно один раз на какую?то дурацкую вечеринку, после чего засунут в шкаф навсегда. Салли начинает было злиться на Клариссу, Уолтера Харди и Оливера Сент?Ива, на всех этих фальшивых оптимистов, но, взглянув на Уолтера, как раз находящегося в процессе приобретения ослепительной синей рубашки для своего любовника, неожиданно возбуждается. Кларисса, наверное, сейчас дома.
