Они продолжали идти: Минхо выглядел почти счастливым, а вот Томаса кое-что терзало. Он гнал от себя эту мысль, но в конце концов не выдержал:
— А что, если на Алби напал другой гривер? После того, как я увёл того, первого?
Минхо бросил на него косой взгляд, но ничего не ответил.
— Я только хочу сказать, давай поторопимся, — пробормотал Томас. Ему очень хотелось надеяться, что его усилия по спасению Алби не пропали даром.
Они попытались ещё прибавить шагу, но измученные тела отказались подчиняться. Пришлось вернуться к прежней, медленной ходьбе, несмотря на то, что нужно было торопиться. Когда они завернули за следующий поворот, Томас различил впереди какое-то движение. От неожиданности сердце у него ёкнуло, ноги заплелись, и он чуть не запахал носом. Мгновением позже его затопила волна облегчения — это были Ньют и группа приютелей. Перед ними возвышалась Западная дверь, и она была открыта. Они вернулись.
Завидев Томаса с Минхо, Ньют похромал к ним.
— Что тут произошло? — закричал он. Можно было подумать, что он сердится. — Как, к чертовой…
— Потом расскажем, — оборвал его Томас. — Сначала надо спасти Алби.
Ньют побледнел.
— Что ты такое мелешь? Он жив?!
— Пошли за мной.
Томас двинулся направо, вытягивая шею, всматриваясь в густые заросли плюща. Наконец он узрел Алби, подвешенного за руки и за ноги высоко у них над головами. Не говоря ни слова, Томас указал вверх. Он не осмеливался радоваться раньше времени. Алби всё ещё находился там, где он его оставил, и всё ещё был цел, но не подавал никаких признаков жизни.
Ньют тоже увидел своего друга, подвешенного на лианах, и обернулся к Томасу. И если раньше он выглядел потрясённым, то теперь на его лице было написано истинное ошеломление.
— Он что… жив?!
«Пожалуйста, будь жив!» — мысленно взмолился Томас, а вслух сказал:
— Не знаю. Был жив, когда я оставлял его там висеть.
— Когда ты оставлял его… — Ньют покачал головой. — Так, вы с Минхо валите в Приют, пусть Медяки вас посмотрят. Выглядите, как куча плюка. А когда придёте в себя и отдохнёте, то выложите мне всё.
Томасу хотелось подождать — узнать, жив ли Алби. Он открыл было рот, но Минхо вцепился ему в руку и потащил по направлению ко входу в Приют.
— Нам надо выспаться. И перевязку. Немедленно.
Томас знал, что Бегун прав. Он помедлил, глянул через плечо вверх, на Алби, потом подчинился и вслед за Минхо покинул Лабиринт.
Короткая дорога до Двери, а потом до Берлоги показалась им бесконечной. По пути следования с обеих сторон на них таращились приютели; их лица выражали восхищение, смешанное с благоговейным ужасом, словно мимо них дефилировали два восставших мертвеца.
По пути следования с обеих сторон на них таращились приютели; их лица выражали восхищение, смешанное с благоговейным ужасом, словно мимо них дефилировали два восставших мертвеца. Томас понимал причину такой реакции: им с Минхо удалось то, что прежде не удавалось никому, — однако всеобщее внимание его смущало.
Он чуть не остановился, завидев впереди Гэлли — тот стоял, сложив руки на груди, и пялился на них — но заставил себя идти дальше. Собрав в кулак всю свою волю, Томас взглянул Гэлли прямо в глаза, и больше не опускал взора. Когда расстояние между ними сократилось футов до пяти, Гэлли не выдержал и потупил взгляд.
Томас почувствовал такое удовлетворение, что это его даже слегка обеспокоило.
Следующие пять минут прошли как в тумане. Пара Медяков проводила их в Берлогу. Они поднялись по лестнице и прошли по коридору мимо приоткрытой двери в комнату, где кто-то кормил лежащую в коме девушку. Томасу невыносимо хотелось увидеть её, проверить, всё ли с ней в порядке… Их водворили в отдельные комнаты, уложили в постель, накормили, напоили, перевязали раны… Всё болело. И наконец Томаса предоставили самому себе. На такой мягкой подушке ему никогда прежде лежать не доводилось- разумеется, если принять во внимание его ограниченную память.
И пока он засыпал, две вещи никак не желали оставить его в покое. Первая: в мыслях всё время мелькало слово, написанное на обоих виденных им жукоглазах — ПОРОК.
Вторая… была девушка.
Через несколько часов, показавшихся днями, его растолкал Чак. Прошло некоторое время, прежде чем Томасу удалось собраться с мыслями и сосредоточиться. Увидев Чака, он застонал:
— Шенк, дай мне поспать!
— Я подумал, может, тебе будет интересно узнать…
Томас протёр глаза и зевнул.
— Узнать что? — Он взглянул на Чака, недоумевая, с чего тот так лыбится.
— Он жив, — сказал Чак. — Алби в порядке, и сыворотка подействовала.
Сонливость Томаса как рукой сняло, и он почувствовал несказанное облегчение. Даже удивительно, до чего он был рад слышать принесённую Чаком весть. Но следующие слова мальчика омрачили его радость.
— У него как раз началось Превращение.
И словно в подтверждение его слов, из соседней комнаты донёсся леденящий душу вопль.
ГЛАВА 23
Томас долго и напряжённо размышлял об Алби. Спасти ему жизнь, вернуть домой после ночи в Лабиринте казалось большой победой. Но стоила ли на самом деле игра свеч? Ведь теперь парню приходится так туго! Он выносит кошмарную боль, проходя через то же, через что прошёл Бен. А что, если он станет таким же психом ненормальным? Было от чего забеспокоиться!
На Приют опустились сумерки, а крики Алби не прекращались. От них сотрясались стены Берлоги, от них было не спрятаться, ужасные звуки не давали никакого покою. Наконец, Томас уговорил Медяков отпустить его с миром — пусть он измождён, изранен, забинтован с ног до головы, но выносить пронзительные, полные невыносимой муки вопли их лидера он просто больше был не в состоянии. Томас просил Ньюта допустить его к человеку, ради которого рисковал жизнью, но тот отказал наотрез, заявив: «Будет только хуже». Спорить было бесполезно.
К тому же Томас слишком устал для споров. Несмотря на несколько часов сна он по-прежнему чувствовал себя выжатым, как лимон. Не в состоянии чем-либо заняться, остаток дня он провёл на скамье на опушке Жмуриков, в глубокой депрессии. Душевный подъём, вызванный удачным возвращением из Лабиринта, быстро уступил место горестным раздумьям о его нынешней жизни в Приюте. Каждая мышца ныла, на нём не было живого места от синяков и ссадин, но даже это ни в какое сравнение не шло с эмоциональной встряской, которую ему пришлось пережить минувшей ночью. Ужасная действительность навалилась на него тяжким грузом. Юноша чувствовал себя как раковый больной, которому сообщили смертельный диагноз.
«И как кто-то может при таких обстоятельствах радоваться жизни? — размышлял он. А потом ему пришло в голову: «Какой же злобной сволочью надо быть, чтобы учинить над нами такое?!» Он как никто другой понимал теперь страстное желание приютелей вырваться из Лабиринта. Речь шла не только о побеге. Впервые за всё время он ощутил дикую жажду расквитаться с теми, кто заслал его сюда.
Но такие мысли лишь возвращали его в состояние безысходности, в которое он и раньше уже впадал неоднократно. Если Ньют и другие не в сумели раскусить Лабиринт за два года исследований, то, по всей вероятности, дело обстоит так, что никакого решения вовсе не существует! То, что приютели не сдавались, очень красноречиво говорило о душевных качествах этих людей.
