Весенние грозы

Весенние грозы

Автор: Виктор Ночкин

Жанр: Фэнтези

Год: Год издания не указан.

Виктор Ночкин. Весенние грозы

Мир короля Ингви — 7

Король-демон Ингви — 7

Часть 1 ГРЯЗЬ
ГЛАВА 1 Альда
— Как-то не вовремя весна начинается…
— пробурчал Ингви, с хрустом разминая пальцы.
Всадники конвоя, хотя и с трудом, пробирались по обочине, там земля все еще сохраняла ледяную, более или менее прочную, корку. А вот фургоны то и дело вязли в раскисшем сером месиве. На обочину их не решались вывести из-за кустарника и торчащих из-под снега переплетенных корней. Все это было перемешано со слоями замерзшей грязи, слиплось неровными буграми и ухабами. Так что фургонам оставались только лужи на дороге. Там повозки, хотя и вязли, но все же продвигались. Хотя и продвигались, но вязли!
Вот и теперь король-демон готовился вытаскивать фургон, завязший в покрытых талой водой колеях. Прочитав нужные заклинания, Ингви сполз с седла в дорожную грязь — медленно, нащупывая опору. Положил ладони в грязных перчатках на задний борт фургона.
Ннаонна, наблюдавшая за действиями короля, крикнула вознице: «Давай!». Тот щелкнул кнутом, прикрикнул, усталые лошади переступили на месте, уперлись в склизкую кашу копытами… Ингви толкнул фургон сзади. Грязь вокруг лошадиных копыт вспенилась, надулись и с чавканьем лопнули серые пузыри… Сапоги Ингви погрузились в вязкую массу… Повозка со скрипом, хлюпаньем и треском поползла из лужи.
Король выбрался на обочину. Потопал, стряхивая грязь… Ннаонна протянула ему повод, и Ингви взобрался в седло.
— Как-то не вовремя весна начинается…
— Это ты уже говорил.
— И буду повторять всякий раз, когда проклятая телега увязнет снова.
Ингви пустил коня шагом — вслед за удаляющимся караваном.
— Но мы должны были все это взять с собой!
— бросила ему в спину вампиресса.
Вообще-то, на том, чтобы прихватить повозки, настояла она, так что ей было жалко Ингви, и даже неловко. Но теперь отступать уже поздно, все равно отправлять фургоны назад смысла нет, они слишком далеко от столицы. Когда выходили из города, весна почти не ощущалась, дорога была твердой… кто же мог подумать, что здесь, ближе к Мокрым горам, такая слякоть? К тому же солнце почти не показывалось, небо затянула серая дымка, больше похожая на сгустившиеся клубы тумана, чем на тучи, несущие дождь. Туман заволакивал округу, мягкий, податливый, теплый. Снега таяли и оседали, исходили тяжелым паром… Серая дымка справа и слева, спереди и сзади, да и вверху — такая же. И грязь под ногами — серая!
Хотя и дождь вполне может зарядить, все-таки Мокрые горы совсем недалеко, а свое название этот край получил неспроста.
Когда Никлис принес известие о том, что в королевство явились некие новые люди, демон с Ннаонной загорелись идеей — поехать поглядеть на пришельцев. Кто они, откуда взялись, что погнало их в путь среди зимы? На всякий случай, собираясь в Мокрые горы, прихватили кое-какие безделушки, которым могли стать подарками для чужих людей. Это было идеей вампирессы — заранее приготовить подходящие подношения вождям дикарей… Ингви не спорил, в самом деле, мысль показалась здравой. А теперь приходится мучиться с неуклюжими фургонами.
Отставшие нагнали голову колонны. Начался подъем, уже чувствовалась близость Мокрых гор, местность сделалась более холмистой.
Никлис придержал лошадь, дождался короля и крикнул, указывая рукой:
— Эвона, гляди, твое демонское величество, горы, что ли?
Туман впереди, там, где в серой пелене скрывалась раскисшая дорога, сгустился и был темнее, чем прежде. Показались Мокрые горы.
Ингви поглядел и кивнул.
— Да, похоже, подъезжаем.
Дорога перевалила через гребень холма, спустилась в лощину, на дне которой колеи снова скрывались под слоем воды.

Возницы, покрикивая на лошадей, направили их ближе к обочине. На этот раз удалось миновать топкое место, не увязнув.
— Как-то не вовремя весна начинается…
— в очередной раз заявил Ингви.
Ннаонна вздохнула. Король обеспокоен, а ей, напротив, не терпелось дождаться какого-нибудь миротрясения.
*** Из-за распутицы до жилья не добрались — заночевали, съехав с дороги на холмик. Хотя бы не посреди лужи. Ингви, забираясь в фургон, заметил, что вот, наконец, теперь он знает, зачем они тащили с собой обоз. По крайней мере, переночевать можно под тентом, не тратя времени на то, чтобы поставить шатер в грязи.
Ннаонне не спалось, она долго вертелась под ворохом одеял и плащей. Снаружи все было отсыревшим, волглым, противным на ощупь, да и поклажа постепенно впитывала влагу, которой был насыщен воздух Мокрых гор. Пока вампиресса устраивалась поудобней, Ингви молчал. Наконец девушке надоело возиться, и она позвала:
— Ингви! А о чем ты сейчас думаешь?
— Как ни странно, ни о чем. Мысли все куда-то разбрелись. Мне кажется, что это — последняя ночь, когда можно ни о чем не думать, вот я и пользуюсь возможностью.
— Как это — последняя ночь? Почему ты так говоришь? Ты всегда очень сложно говоришь о простых вещах! Как скажешь, то сперва кажется, что ты о чем-то невиданном заговорил, а потом объяснишь и выходит — все просто.
— Просто? Нет… Не знаю. Понимаешь, сегодня у нас еще есть выбор.
— Какой выбор? Ты о чем?
— девушке не хотелось спать, и она старательно поддерживала разговор.
— Выбор, это значит, мы сейчас свободны, можем поступить так или этак. Мы едем в Мокрые горы глядеть на новых людей… пока что ничего не случилось. Потом мы расспросим этих пришельцев, конечно, окажется, что с ними связана какая-то история. Мы захотим встрять в эту историю, начнутся приключения, и тогда уже выбора не будет. Всякий раз нам придется что-то делать быстро, не задумываясь. Мы будем куда-то спешить, чего-то добиваться… Если новые люди не принесли ничего интересного, то у нас в запасе золото эльфов. Возможно, мы отправимся за ним в Семь Башен. И снова — дорога, спешка и никакого выбора.
— А разве это плохо?
— Наверное, нет, не плохо. Выбор — это не всегда свобода, а отсутствие выбора — не всегда неволя. Тот, кто мчится, не задумываясь — тот выглядит куда более свободным, чем сидящий в задумчивости. Тебе такое не приходило в голову?
— Не-а, это опять какие-то сложности. Мне в голову всегда приходит что-то простенькое, а ты чего-то…
Девушка зевнула.
— Ладно, — решил Ингви, — давай спать.
Под утро упал густой туман, окутал стоянку, задушил звуки, насытил воздух влагой… Разведенные вечером костры давно погасли и остыли, угли покрылись росой. Отсыревшая одежда не спасала от зябкой мокрети. Продрогшие путники заторопились в дорогу, оседлали и запрягли лошадей. Конвой спустился на дорогу, под колесами и копытами захлюпала вода. Раздвигая тяжелые ватные клубы тумана, путники двинулись по тракту…
Стало светлей, но туман не рассеялся. Дорога спускалась в лощины, взбиралась на холмы, которые становились все выше и круче. Тракт стал петлять, огибая особенно отвесные склоны. Конвой уже достиг Мокрых гор, невысокие хребты маячили сквозь туман темной стеной. Туман редел очень медленно, а солнце по-прежнему скрывалось в серой дымке — Мокрые горы оправдывали свое название. Здесь такая погода являлась обычным делом.
Наконец показалось жилье — вырубки вдоль тракта, шалаши пастухов на склонах. Снега здесь почти не осталось, только редкие белесые заплаты на северных склонах, где была тень.
— Слышь-ка, твое демонское, — окликнул Никлис, — подъезжаем! Здесь знакомец мой живет, свернем к нему?
— Так его же нет, он нас на постоялом дворе принимал?
— припомнил король.
— Тем и лучше!
— бодро откликнулся начальник стражи.

— Стало быть, места в доме хватит. У него на хозяйстве сынок младшенький, он и встретит, он и за старшинами здешними сгоняет.
Тут серая пелена наконец лопнула, в прорехе показался бледный солнечный луч.
Ингви поглядел вверх и заключил:
— Ладно!
*** Ферма, к которой вывел Никлис, представляла собой группу строений, обнесенных плетнем. Ограда была высокая, в рост человека. Здесь люди жили не деревнями, а вот такими поселениями, потому что места под пашни в горах не хватало. Крестьянские роды занимали подходящие участки подальше друг от дружки, ну а в долинах межу их владений сохранились леса, так что от хищников приходилось защищаться постоянно.
Младшенький сынок никлисова компаньона оказался тощим долговязым парнем. Завидев подъезжающий конвой, он сперва растерялся, потом узнал короля, сдернул с головы шапку, поклонился — и вот тут-то обалдел по-настоящему. Только теперь мокрогорец осознал, что стряслось.
— Ну, чего рот разинул?
— гаркнул на пацана Никлис.
— Давай, веди в дом, приглашай гостенечков дорогих! Не видишь, какая тебе удача, слышь-ка выпала? Самого короля принимать будешь!
Впрочем, приглашений не требовалось. Сопровождавшие Ингви солдаты из отряда Воробья, отлично разобрались сами. Завели фургоны, распрягли лошадей. Никлис распоряжался так уверенно, что хозяйский сын и не подумал возражать. Впрочем, его бойкий начальник стражи тут же услал за местными старшинами. Парень умчался, разбрызгивая грязь — похоже, ему не терпелось поскорей избавиться от необходимости что-либо делать. Обернулся он часа за полтора. Конечно, никого не привел, а обошел хозяев соседних хуторов, велел звать выборных старост. Так, от подворья к подворью, передаются новости в здешнем краю.
Когда паренек возвратился, в печи уже развели большой огонь, гости разделись, насколько позволяли приличия, и сушили мокры плащи. Юный хозяин сунулся туда, сюда… его суета не требовалась, в фургонах нашлось достаточно припасов, чтобы накрыть стол. Затем парня кликнули к королю. Ингви хотел расспрашивать мокрогорца, что за новые люди объявились в пределах державы, но юноша ничего не знал толком. Его оставили на хозяйстве, теперь приходится одному за всем присматривать — головы не поднять, не то, что еще куда-то отлучаться, на чужаков глядеть.
— Надо же, — заметила Ннаонна.
— Тут миротрясение начинается, народы с места сдвинулись, того и гляди все кругом задрожит и развалится, а ему головы не поднять…
— Люди не любопытны, — поддакнул Ингви.
— Тем более, здесь, на окраине Мира.
Юнцу, должно быть стало обидно за себя и за родные края. Во всяком случае, он набрался смелости буркнуть:
— И вовсе не окраина Мира у нас, а самое, что ни есть, замечательное королевство!
— Я знаю, — кивнул Ингви.
— Замечательное.
— И хозяйство, опять же!
— разошелся паренек.
— Куда я от него? Мне батя велел. Ну, побегу я на этих оборванцев глядеть, на пришлых, а ну как лиса опять ограду подкопает? Или еще чего? Как я бате на глаза покажусь, ежели беда какая стрясется? Опять же, налоги вашему королевскому величеству платим исправно, мы добрые подданные! Миротрясение или еще чего, а нам хозяйство содержать надобно.
— Вот видишь, — обернулся король к Наонне, — как рассуждают мои подданные? Налоги им платить надо, значит, любопытство подождет.
Ннаонна не нашлась, что ответить, поэтому на всякий случай показала верноподданному мокрогорцу язык.
— А чего?
— покраснел юный фермер.
— Разве не так?
— Воистину так, — торжественно провозгласил Ингви.
— К тому же Гуэнверны еще не протрубили. Пока что можно заниматься хозяйством.
Всем ведомо, что конец Мира будет возвещен призрачными всадниками — Гуэнвернами. Пока не звенит над Миром вой серебряных труб, значит, рано волноваться.

Пока не звенит над Миром вой серебряных труб, значит, рано волноваться.
ГЛАВА 2 Ванетиния
Услыхала ли Гунгилла Прекрасная молитвы верующих, или решила так по иным причинам — но весна в этом году выдалась ранняя. В течение двух недель снежные одеяла, укутавшие столицу Империи, осели, прохудились, истаяли. Повсюду журчали ручьи, все пело, звенело и пробуждалось. Столица преобразилась. Улицы в центральной части вокруг Валлахала, омытые талой водой, сияли чистотой. Прохожие останавливались, подставляя лицо теплым солнечным лучам, блаженно жмурились… На окраинах, конечно, повсюду была грязь, но и беднота радовалась приходу тепла. Люди весной частенько радуются просто так, без причины — радуются тому, что пережили зиму с метелями и холодами, дотянули до теплых дней. Весной легко надеяться на лучшее…
Алекиан, приняв решение о предстоящем походе, сразу успокоился. Если прежде было заметно, каких усилий стоит юному самодержцу поддерживать равнодушную маску, то, едва энмарские послы торопливо отбыли восвояси, Алекиан преобразился. Теперь он стал медлительным, немного рассеянным, движения утратили нервную быстроту. Санелана с тревогой приглядывалась к мужу — слишком уж часто он меняет повадки. Да и император стал внимательней к супруге, не напоказ, а в самом деле. Мало-помалу и жизнь Валлахала сделалась спокойней. Установились порядки, собрался круг придворных — хорошо одетых знатных бездельников обоего пола, без которых невозможно представить себе императорский дворец. Сперва, напуганные суровыми мерами Алекиана, царедворцы разъехались по своим поместьям и, сидя в глуши, жадно ловили новости, исходящие из столицы. Постепенно они вновь потянулись ко двору. Зимняя тоска, любопытство, надежды занять при заново формируемом дворе более высокие, чем прежде, должности — все это подталкивало в путь. Кто привык жить при дворе, в центре Империи, кто привык ощущать сопричастность дыханию Мира, тому нелегко обходиться без привычного наркотика. Многие поместья к югу и востоку от столицы были разорены прошлогодними войнами, жить там стало тяжко и неуютно. На западе тоже стало страшновато — сантлакскую границу стерегли, но слухи о бандах мародеров не стихали… а на севере — беженцы из Анновра. Рассказы о жесткости и коварстве нелюдей заставляли забыть о страхе перед суровым императором. Выходило, что в столице сытней и безопасней.
Явившись в Валлахал, господа нашли, что слухи о безумии и жестокости Алекиана оказались сильно преувеличены. Его величество выглядел скорее замкнутым, чем сердитым, а с императрицей бывал по-настоящему нежен.
Придворные дамы приглядывались к округлым формам ее величества — искали признаки того, что Санелана в тягости. Никаких поводов для подобных предположений не было, но дамы поопытней подмигивали: мол, мы-то видим, как они смотрят друг на друга, их величества.
Вместе с тем Коклос Полгнома так и не сумел возвратить влияния на «братца». Император глядел холодно и время от времени напоминал о предстоящем походе, куда карлику надлежит отправиться с войском.
Проповедник Когер по-прежнему находился при особе императора и ежедневно молился в часовне вместе с его величеством. Когеру также было велено готовиться к походу, и архиепископ даже не пытался спорить с решением Алекиана. Мунт намеревался отправляться на север к войскам Белого Круга, и хотел, чтобы вдохновенный чудотворец следовал в архиепископской свите, но решения его величества не подлежали обсуждению.
Придворных мало интересовали предстоящие походы. Они распределили должности, заново обжили покинутые покои. Кто был робок — избегал императора, зато Санелана всегда оказывалась готова принять и выслушать…
Весной, когда стало ясно, что холода больше не возвратятся, неожиданно для всех при дворе объявился король Сантлака Метриен Первый. Прежде придворные слыхали, что верзила содержится под стражей, как изменник — теперь они не знали, как следует держать себя с поверженным королем.

Впрочем, на людях Метриен почти не показывался, лишь несколько раз на торжественных приемах верзилу демонстрировали двору и послам. Держался Метриен сдержанно и скромно. Его неизменно сопровождали гвардейцы с оружием наголо и несколько Изумрудов — и эта свита куда больше напоминала конвой, нежели почетный караул.
Не укрылся от внимания царедворцев и металлический ошейник на мощной шее Метриена, однако назначение такого странного украшения оставалось тайной… Опального монарха старались не поминать, при дворе и без него хватало тем для бесед. Праздных обитателей Валлахала куда больше занимала погода. Весной всех занимает погода.
***
С возвращением придворных у Коклоса прибавилось забот. Теперь повсюду можно было столкнуться с праздными вельможами, занятых единственно поисками развлечений в унылом Валлахале. Скучающие кавалеры и дамы слонялись там и сям, так что карлику приходилось теперь трижды оглядеться, прежде чем лезть в какой-либо из тайных проходов. К тому же Полгнома взял себе за правило присматривать и за этими ничего не значащими людишками — не для какой-то пользы, нет, от бездельников не зависело ровным счетом ничего, они исполняли в Валлахале роль мебели. Но Коклос не упускал случая подглядеть какой-нибудь мелкий секрет, подслушать невзначай произнесенную шутку с двусмысленным подтекстом. В конце концов, рассуждал карлик, если придворные — мебель, то ведь и за мебелью следует следить.
Единственным местом во дворце, которого шут старательно избегал, оставалось логово Изумрудов. Во-первых, подобраться к чародеям было трудно, они давно обнаружили и замуровали большую часть тайных лазов, которые вели в их покои. Во-вторых, никогда не знаешь, что под силу тому или иному магу, а что нет. А ну как он тоже следит за тобой? Между тем именно Изумруды интересовали сейчас Полгнома. Гиптис явно был осведомлен относительно положения короля Метриена, да и кому, как не магам, знать о загадочном даре проповедника Когера? Чудесная сила, которой владел провинциальный клирик, некоторое время оставалась предметом придворных сплетен, но к ней привыкли, перестали удивляться. Появились новые темы, легкомысленные валлахальские щеголи увлеклись другими новостями, а Коклос никак не мог успокоиться. Разумеется, он частенько следил за Когером, но ничего особенного в неуклюжем увальне не находил. Внешне — обычный клирик, каких в империи сотни и сотни, ничего примечательного.
Наконец Коклос решился — если за Изумрудами не получается следить тайком, остается пойти и поговорить с Гиптисом открыто. Только момент подходящий улучить. Придворный чародей редко бывал в хорошем настроении. Забот у него много, а численность клана порядком сократилась, да отношение к Изумрудам из-за предателя Велиуина стало куда как менее почтительным. Гиптис убил изменника своими руками, но человека погубить легко, куда сложней одолеть вздорные слухи… Словом, Коклос решил дождаться удобного момента и потолковать с магом начистоту — ну, разумеется, настолько начистоту, насколько это возможно между придворным магом и придворным шутом.
Улучив момент, когда никого не было поблизости, Полгнома забрался в тайную галерею и побрел в полумраке, держа курс к части дворца, отданной Изумрудам. Изредка мелькали пятна света, там были оконца, завешанные гобеленами. Однажды карлик расслышал приглушенные голоса. Слов было не разобрать, но интонации, как показалось Коклосу, выдавали волнение и спешку.
— Хм, — буркнул Полгнома, — неужто у нас тут зреет заговор? Сейчас мы его быстренько раскроем и всех изобличим. Давно я не спасал империй…
Карлик крадучись подобрался к тупику, которым оканчивалось боковое ответвление галереи. Привстал на цыпочки, и стал шарить ладонями по холодной пыльной стене. Отыскал впадину и гвоздь под ней. Снаружи на этом месте крепился подсвечник, и если вытащить нижний гвоздь, металлическую пластину, которая служила основой конструкции, можно было повернуть. Коклос аккуратно извлек кривую ржавую железку, и чуть надавил на впадину.

Коклос аккуратно извлек кривую ржавую железку, и чуть надавил на впадину. Подсвечник пошел в сторону, и Полгнома приник к образовавшейся щели.
— Ну же, любовь моя, счастье мое, ну почему вы столь холодны?
— голос Кенперта Вортинского прерывался страстными вздохами и в самом деле звучал взволнованно.
Его собеседница, дама лет тридцати, улыбалась и делала вид, что отталкивает ухажера. На самом деле она отражала приступ не слишком усердно.
— Ах, мой добрый сэр Кенперт, мой герой, — ворковала она, — что же вы так?.. Разве я подавала хоть малейший повод для подобной дерзости?
— Повод? А огонь ваших глаз? А трепет ваших ресниц? Разве я мог не заметить?..
— Кенперт тесней прижался к женщине.
— Ах, неужто я похожа на распутницу?
— дама заерзала в объятиях рыцаря, но не стала отстранять его ладони.
— Разве я одна из этих, вроде графини Кларенты? Неужто я из дам, к которым можно так дерзко подступать среди бела дня? Ночью, друг мой, приходите ночью! Я буду одна, муж собирается нынче после обеда уехать… Приходите ночью, я отошлю прислугу…
— Ах, я не доживу до ночи!
— Постарайтесь дожить, — красавица наконец вывернулась из объятий, — и приходите ночью!
— О, венец совершенства!..
Коклос закрыл отверстие, возвратил на место гвоздь и передразнил кавалера: «О, венец совершенства! Вот донесу ее императорскому величеству, тогда будет тебе венец… А что такого, все доносят, чем я хуже? Но нет, нет, мы прибережем этот донос. Вдруг пригодится? А сейчас нам недосуг, недосуг!»
*** Во владениях Изумрудов карлик стал осторожнее — мало ли, какие чудеса могут здесь случиться… Но все обошлось, ему даже удалось по дороге подслушать беседу двух молоденьких учеников. Отбросив капюшоны зеленых плащей, мальчишки увлеченно, перебивая друг друга, пересказывали, какие секреты Валлахала они постигли, исполняя поручения старших чародеев.
Разумеется, как и любые подростки, Изумруды в основном вспоминали дам и дев из свиты ее величества, но кое-что любопытное шуту тоже удалось вызнать. В частности, Коклос услыхал занятные нюансы об ошейнике, который носит король Сантлака. Это оказалось счастливой случайностью, с Гиптисом карлик собирался обсуждать не Метриена, но и послушанное нынче было не лишним. Полгнома решил, что станет наведываться сюда почаще, а сам, оставив мальчишек обсуждать прелести придворных дам, двинулся к кабинету, прежде принадлежавшем Гимелиусу Изумруду.
В самом деле, как Коклос и надеялся, Гиптис оказался там, раскладывал бумаги покойного колдуна, листал древние книги, перебирал занятные безделушки… Похоже, тощий маг пребывал в достаточно благодушном настроении, лишь бы не разозлился из-за того, что отвлекают.
Долго оставаться рядом с магом карлик не рискнул и поспешно ретировался. Покинув владения чародеев, он стал подыскивать местечко, где окажется удобно покинуть секретную галерею. Исследовав несколько выходов, он повсюду слышал голоса и видел людей. Появляться на свет при свидетелях в его планы никак не входило. Так что приходилось двигаться дальше. Карлик ругался и постепенно закипал — развел, дескать, братец бездельников… Наконец нашлась пустынная комната, где Коклос выбрался из мрака. Ворча и на ходу отряхивая паутину, Полгнома снова двинулся к части дворца, где разместились Изумруды — но теперь уже обычным путем.
Добрался до выкрашенной в зеленое двери, постучал. Отворил ученик в капюшоне. Клан Изумрудов понес большие потери, вот и встречать гостей приходится ученику, прежде это было миссией кого постарше… Ученик поглядел на Полгнома сверху и довольно равнодушным тоном поинтересовался, чего надо.
— Не «чего надо», а «чего угодно»!
— с возмущением поправил Коклос.
— Нашей светлости желательно переговорить с мастером Гиптисом, и немедленно! Он сейчас в кабинете покойного Гимелиуса, веди туда!
— А захочет ли почтенный Гиптис принять вашу светлость?
— все так же равнодушно осведомился паренек.

— О чем вы хотите с ним говорить?
— Это мое дело, о чем я хотел говорить до сих пор, — отрезал карлик, — но сейчас я, пожалуй, захочу побеседовать о нерадивых учениках Изумрудах, которые, используя магию, подглядывают за дамами, вместо того, чтобы постигать премудрости ремесла.
Коклос не знал, виноват ли в подобном нерадении юный привратник, но резонно полагал, что любой юнец в Валлахале поступает упомянутым образом. Во всяком случае, намек подействовал. Изумруд, хотя и двигаясь по-прежнему лениво, впустил Коклоса в покои клана. Затем снял с полки на стене колокольчик (таких имелось с десяток) и встряхнул. Звуков Коклос не расслышал, должно быть, безделушка была магическим приспособлением. Изумруд-ученик молчал, так что и карлику ничего не оставалось, кроме ожидания. Через несколько минут появился Гиптис.
— Мастер Изумруд, — обратился к нему Полгнома, — мне необходимо переговорить с вами!
Глава чародеев Валлахала помолчал немного, затем кивнул:
— Следуйте за мной.
Затем маг повернулся и зашагал прочь. Коклосу ничего не оставалось, кроме как броситься едва ли не бегом, чтоб не отстать от долговязого колдуна. Гиптис привел посетителя в собственный кабинет и усадил на стул. Подождал, пока карлик вскарабкается на слишком высокое для него сидение.
— Итак?
— Мне необходимо проконсультироваться относительно Когера. Имеют ли его дарования магическую природу?
Гиптис чуть раздвинул бледные губы — так он улыбался.
— А знаете, господин Полгнома, — промолвил маг, — я уже и не упомню, сколько раз этот вопрос мне задавали до вас… Нет, он не маг. Во всяком случае, я не чувствую в нем ни капли Дара.
ГЛАВА 3 Гева, замок Вейтрель — замок Анрак
Когда маршал некромант возвратился из столицы с принцессой Глоадой, черные маги были бесконечно удивлены. Впрочем, сам мистик был удивлен не меньше, чем сподвижники. Спроси его кто, маршал не сумел бы толком объяснить, что с ним происходит. Чародей забросил дела, и месяц они с Глоадой не вылезали из постели. Им было хорошо и спокойно — никогда прежде некромант не ощущал подобного спокойствия. За окнами завывали метели, серые хлопья вертелись в безумной пляске, иногда казалось, что крепость содрогается под напором пурги… но в камине жарко пылало пламя, и — Глоада, жаркая, сухая, тощая. Она гладила тонкими пальцами пласты мышц на широченной груди чародея и удивлялась:
— Твердый… Почему ты такой твердый?
— Я воин… Ты никогда прежде не обнимала мужчин?
— Мне не встречались до сих пор настоящие мужчины.
— Я первый?
— Ты единственный.
Руки принцессы Болотного Края ползли по мускулистым бокам, забирались под одеяло, опускались все ниже, и Глоада хрипло смеялась, обнаружив что тело маршала твердое не только сверху…
Подручные чародея не смели тревожить его покой. Изредка они забегали принести еды или дров, и тут же поспешно удалялись. Влюбленные будто не видели пришельцев, полностью увлеченные друг другом. А Глоада даже не удосуживалась прикрыть наготу, когда торопливо ловила своего ручного дракончика, заслышав стук в дверь. Бесстыдство принцессы весьма смущало молоденьких учеников.
Дни и ночи сменяли друг друга, но некромант с возлюбленной не замечали течения времени, они были полностью увлечены друг другом. Чародеи не решались беспокоить маршала, замок Вейтрель жил прежней жизнью, маги занимались с учениками, ковали оружие и ждали. В Могнаке Забытом их научили ждать.
И только когда за окном заунывный вой ветра сменился звонким ясным стуком капели, некромант впервые вспомнил о прежних обязанностях.
— А ведь я не поднял ни одного мертвеца с тех пор, как ты поселилась в Вейтреле, — задумчиво промолвил чародей, в то время как горячие ладони принцессы снова и снова исследовали покрытую шрамами грудь.

— А ведь я не поднял ни одного мертвеца с тех пор, как ты поселилась в Вейтреле, — задумчиво промолвил чародей, в то время как горячие ладони принцессы снова и снова исследовали покрытую шрамами грудь.
— Что толку в твоих мертвецах…
— буркнула Глоада.
— А как тебя зовут?
— Почему ты вдруг надумала об этом спросить?
— Да так… Не говори, если не хочешь… Мне ни к чему твое имя… Какой ты твердый!
— Твердый…
Малыш Дрендарг, всю зиму продремавший на полу перед камином, пошевелился, покрытая колючими выростами чешуя с шорохом проехалась по доскам.
Маршал подумал: а в самом деле, десятки лет его никто не называл по имени. Он был чародеем, мистиком, братом маршалом… Имя? Зачем ему? К чему имя брату маршалу Черного Круга, ведь он — единственный в своем роде. Но вот женщина, она хочет звать его по имени. Из темных глубин памяти всплыло слово:
— Кевгар. Так меня звали прежде. Смотри-ка, за окном течет вода… уже весна.
— И что с того?
— Скоро можно будет отправляться в поход. Ты хочешь?
— Конечно! Давай что-нибудь разрушим, погубим, сожжем! Объявим Миру о своем присутствии!
— Обо мне Миру хорошо известно. Но мои неупокоенные, я совсем забросил их!
— О неупокоенных Мир знает, это верно…
— Глоада тесней прижалась тощим торсом к массивному телу некроманта.
— Какой ты твердый… Нужно придумать что-то новое. О, какой ты весь твердый!..
Некромант довольно хрюкнул и потянулся.
— Придумай, придумай для меня что-нибудь новенькое. Нашему Черному Кругу как раз не хватало фантазии, мы всегда следовали единожды предначертанному, и даже не задумывались о том, что наш глава — мелкий интриган, неудачник и бездарь. Придумай что-нибудь для меня, и мы воплотим твои фантазии в реальность. Самые мрачные и злые фантазии!
— О, какой ты твердый…
Чародей осторожно обхватил широченными ладонями хрупкое тело принцессы, приподнял и перенес, так чтобы Глоада оказалась сверху. Девушка склонилась над ним и медленно провела пухлыми губами по лицу некроманта.
— Я уже придумала, Кевгар, любимый. Я знаю, кто тверже, чем ты. А теперь…
*** Мало-помалу подручные некроманта привыкли обходиться без него. Строгий порядок, установленный чародеем в Вейтреле, соблюдался неукоснительно — маги исполняли обязанности, как было заведено, несли стражу… когда маршал неожиданно появился во дворе замка, они немного удивились. Маршал обошел мастерские, склады и хранилища, затем велел магикам собираться в путь.
Привыкшие ничему не удивляться колдуны переглянулись — выступать в начале весны? В самую распутицу?
— Это будет военный поход?
— решился спросить старший.
— Нет. Не военный. Неупокоенных с собой брать не станем. Потребуются повозки, чтобы доставить в Вейтрель особый груз. У нас нет таких, что мне нужны, придется соединять по два самые крепкие и вместительные фургоны, какие только найдутся. И возьмем побольше мешковины, чтобы укутать поклажу. Выступаем через неделю.
Неделю в Вейтреле стучали топоры и грохотали магические заклинания. По приказу некроманта были подготовлены сцепленные попарно фургоны. В каждый впрягали восьмерку, к тому же маг велел прихватить запасных лошадей на смену. Ровно через неделю распахнулись ворота замка, и три десятка магов — едва ли не все взрослое население Вейтреля — двинулись по раскисшей дороге.
Глоада также отправилась с конвоем, это не обсуждалось, влюбленным даже в голову не пришло, что можно расстаться. Они соединились на всю жизнь и теперь не мыслили, что смогут порознь. Верхом принцесса не ездила, некромант также предпочитал пеший способ передвижения, да спешить было некуда, в их распоряжении оставалась вся весна — так что тяжелый обоз медленно двигался по чавкающей грязи.

Мокрое королевство…
Принцесса Болотного Края ехала в собственной кибитке во главе конвоя, некромант старался держаться рядом. Направлялись они на юго-восток. Когда черный караван проходил через селения, жители в ужасе прятались — о некромантах здесь уже были наслышаны. Поскольку упорно ходили слухи, что черные маги забирают детей, при появлении колдунов малышню прятали или отправляли в лес. Но обоз, возглавляемый некромантом в рогатом шлеме, миновал поселения, не задерживаясь.
Кавалеристы, высланные окрестными сеньорами, следили за колонной, всадники то и дело мелькали на вершинах далеких холмов, собирались отрядами в отдалении, но приблизиться не решались. Колдуны поглядывали на них, но также не выказывали желания вступить в контакт. Постепенно стала ясна цель похода. Они двигались к Анраку. Усталых лошадей сменяли, колонна нигде не задерживалась, те, что утомился, дремали в дороге, забравшись в пустые фургоны.
Маги-подручные не задавали вопросов, но сами терялись в догадках — что пришло в голову мистику? Что он задумал?
Наконец вдалеке показалась громада замка. Здесь колонна снова сменила направление, повозки двинулись окольным путем в обход Анрака. Судя по тому, что на башнях не были выставлены знамена, младший король отсутствовал. Но маршал не обращал внимания на замок, даже головы не повернул, когда проезжали мимо.

Когда конвой достиг поля, на котором в прошлом году состоялась великая битва, мистик велел остановиться и разбить лагерь. Повозки расположили по периметру, вбили в вязкую, не вполне оттаявшую, почву колья, на которые насадили некое подобие чучел — деревянные каркасы, на которые были наброшены просторные черные хламиды. На истуканов повесили амулеты с охранными заклинаниями…
Пока подручные готовили стоянку, мистик отправился побродить по полю, Глоада, как обычно, увязалась с ним… Магики провожали взглядами два удаляющихся силуэта, широкий, массивный — маршала, и тонкий, неуклюжий — принцессы. Проваливаясь в лужи и оскальзываясь в не растаявшем снегу, они брели туда, где громоздились обломки башен и неуклюже топорщились безобразные останки троллей, наполовину ушедшие в вязкую почву. Глоада спотыкалась, маршал бережно поддерживал спутницу под руку, а она осторожно прижимала к себе клетку с недовольным замерзшим Дрендаргом.
*** Вскоре идти стало труднее, земля оказалась перепахана, изборождена рытвинами и ямами. Из промерзшей почвы, из груд синего ноздреватого снега торчали древки сломанных пик, раскрошенные щиты, обрывки одежды. Все — промерзшее, вывалянное в грязи, растоптанное тысячами ног. Отпечатки сапог и копыт застыли в густо замешанной грязи, окоченели, обернулись льдом.
Некромант выпустил руку спутницы, стащил тяжелый рогатый шлем и, задрав голову, оглядел поле.
— До этого места, — объявил он, — мы дошли. Здесь в начале битвы располагались порядки их пехоты. Потом имперское войско атаковало, оттеснило гевцев до линии башен, а затем мы перешли в наступление. До этого места. Да. Казалось, что все окончено.
— А потом?
— живо спросила Глоада.
— Потом этот безумец, Когер, призвал людей императора, и они снова набросились на наш строй. Мы не отступили ни на шаг, сражались стоя здесь. Погляди — вон там.
— Я вижу.
В самом деле, хотя тела павших унесли и предали земле на краю бранного поля, несложно было заметить треугольный контур, образованный обломками оружия и черным тряпьем. Зомби и управлявшие ими магики полегли, не отступив ни на шаг, их клинообразный строй под ударами имперцев подавался внутрь, но не назад…
— Ну что ж, идем, — со вздохом позвал принцессу чародей.
Они заковыляли дальше — туда, где обломки башен и тела троллей образовали продолговатую груду высотой в рост человека. Останки великанов и были целью экспедиции. Глоада присела на угол опрокинутой башни, прижимая к себе клетку.

Глоада присела на угол опрокинутой башни, прижимая к себе клетку. Ящерица возилась, перебирая замерзшими лапками. Девушка поставила клетку рядом с собой на почерневшие доски, отперла дверцу, вытащила любимца и прижала к груди, прикрывая полой плаща. Дрендарг тут же успокоился и замер. Принцесса не глядела на ящерицу, она наблюдала за громоздким силуэтом чародея.
Колдун бродил среди неуклюжих громад, отряхивал куски льда, похлопывал по бездыханным каменным телам. Эти в самом деле тверже, чем он. Никто прежде не пытался поднять мертвого тролля, но если это удастся — что выйдет? Послушный слуга или непокорное чудовище? И какое время потребуется сгустку янтаря и магии, чтобы овладеть каменной громадой, если и на податливое человеческое тело ему требовалось три дня?
Маршал не ломал голову над сложными вопросами высокой магии, он решил просто попробовать. Оглядев останки, он возвратился к обрушенной башне, где ждала Глоада.
— Ну что?
— Я думаю, трех можно попытаться поднять. Они сильно повреждены, значит, потребуется изготовить недостающие части из металла. Идем. Сегодня мы отдохнем после трудного пути, а завтра приступим к погрузке. Из Анрака наверняка наблюдают за нами.
— Они могут нам помешать?
— Нет, напротив, пусть смотрят. Но я думаю о другом… Даже если твоя идея сработает, у нас все равно слишком мало людей для хорошего похода. И живых и мертвых — слишком мало.
— Найми солдат в Ренпристе.
— Просто нанять солдат в Ренпристе?
— А почему бы и нет. Если ты не враг Миру, то живи, пользуясь его благами.
ГЛАВА 4 Альда, Мокрые горы
На следующий день после приезда короля начали собираться местные старшины — наиболее авторитетные главы семейств, пользующиеся в сообществе мокрогорских крестьян уважением и доверием. Кто жил неподалеку — приходили пешком, кто издалека — приезжали на повозках. Каждый приносил и привозил выпивку и еду. Таковы были местные представления о гостеприимстве — хозяева совместно принимали важную персону. Ингви не удивлялся, все это он видел в прошлом году.
В здешнем краю было немногим больше двухсот хозяйств, некоторые стали центрами деревенек — там, где размер долины позволял родне селиться вместе. Где пахотной земли оказывалось недостаточно, вошедшие в возраст женатые сыновья уходили на новое место и ставили собственное хозяйство. Новым поселенцам помогали сообща — обустраивали подворье, раскорчевывали поля.
Теоретически короне было выгодно расселение — это увеличивало число податных единиц; фермеры, соответственно, старались держаться кучно. Тем не менее, в горных долинах было тесновато, и время от времени возникали новые хозяйства. По мере того, как множились фермерские поселения, граница королевства продвигалась на юго-запад — в Мокрые горы. Свободной земли в долинах хватало, на склонах, обильно орошенных дождями, лежали тучные пастбища, а по ту сторону гор не было ничего. Во всяком случае, в Альде не было известно о каких-либо людях, живущих между Мокрыми горами и морем. На карте Ингви, сшитой из клочков, была обозначена безымянная река, устье которой обратилось в большой залив, изобилующий островами — и ничего более. Так что никакой беды со стороны моря фермеры не ждали и постепенно осваивали долины все дальше к югу. Каждый шаг колонизации — новое подворье, новые подати в пользу альдийской короны.
По большому счету для казны было не слишком существенно — чуть больше или чуть меньше зерна и шерсти поступает из Мокрых гор, все равно мало. Но в глазах местных их оброк был важнейшей вещью в Мире. Посему каждый вновь прибывший считал своим долгом похвалиться перед его величеством, что он оброк внес сполна и только первосортными продуктами. Ингви терпеливо выслушивал, кивал, милостиво одобрял… и интересовался новыми людьми. К его удивлению, рассказы старейшин оказывались скудными и маловразумительными.
Ну, заявились такие вот посреди зимы.

Ну, заявились такие вот посреди зимы. Дикие совсем, в шкурах облезлых, тощие да голодные. И вороватые, помилуй Гилфинг, так и тянут, что плохо лежит. Самую ерундовую дребедень без присмотра не оставь, если эти дикие рядом крутятся — стянут, оглянуться не успеешь. Вот какие! Но, правда, не страшные и очень пугливые. Открыто никакого зла не чинят.
Добрели с юга до жилья в самую студеную пору, когда хозяин и собаку не выгонит за дверь… кто таковы, откуда взялись? Да Гилфингу то ведомо… Накормили их, конечно, пропасть не дали. Хоть и не правильной веры людишки, а все — душа живая. Выделили им жратвы, разумеется, из одежки чего попроще… А расспрашивать их — зачем? Да и лопочут они непонятное, кому охота вникать?
Ингви в очередной раз убедился, как нелюбопытны люди Мира. Ведь удивительнейшее событие — объявились невиданные чужеплеменники, никогда прежде подобного не случалось, а никому и дела нет! Фермеров господский интерес, напротив, не удивил. Его величеству и должно быть любопытно, что в державе да окрестностях творится, ну а маленьким людям оно ни к чему.
Под вечер устроили что-то вроде пирушки. Пили привезенное королем вино да местную брагу, угощались подношениями, которые привезли мокрогорские старшины. Ингви снова предпринял попытку расспросить о пришельцах. Но и выпивка не разбудила в фермерах ни памяти, ни любопытства.
— Что ж, — подвел итог король, — придется съездить поглядеть на этих… новеньких…
Оказалось, что ехать придется довольно далеко. Пришлых не пустили близко к жилью, держали в стороне. Опасались воровства, конечно. Сперва, пока разобрались, боялись, что странные оборванцы станут всячески озоровать, но те были совсем смирными и робкими, однако всегда готовы стянуть любую оставленную без присмотра вещицу — даже самую, что ни есть, ненужную дрянь. На то, какие пришельцы вороватые, мокрогорцы жаловались королю частенько. Именно эта черта пришлых особенно занимала крестьян.
— Так что, ваше величество, — подвел итог старший мокрогорец, — живут себе эти людишки. В сторонке, стало быть. И нам спокойнее, и им, опять же, тихо да укромно. И пускай, раз уж они такие боязливые.
— Ладно, проводите меня к ним. Сам хочу поглядеть.
— Отчего ж не поглядеть, проводим, покажем. Эх, жалко ваше величество не зимой пожаловали. Нам бы еще лесу побольше заготовить. Так оно славно мечом вашим выходило.
Ингви не удержался, стал хохотать, а Никлис встрял:
— Но-но! Ты, слышь-ка, думай, чего болтаешь! Будет тебе его королевское демонское величество мечом за так махать! Нашел себе дровосека…
— А я чего ж, я бы разве за так?
— крестьянин был искренне удивлен.
— Я бы со всем превеликим удовольствием стол накрыл, покушать, выпить… Разве же за так?
— Ладно, лучше выпьем!
— примирительно объявил король.
— Ну а завтра — на новеньких глядеть!
*** Наутро Ингви, сопровождаемый полудюжиной старшин, отправился на юг, туда, где обосновались пришельцы. Конвой углубился в горы. Здешние хребты были невысоки и пологи, широкие склоны густо поросли хвойным лесом. Дорога петляла по долинам, огибая скаты. Там, где тракт приближался к обрывам, громоздились груды камней, осыпавшихся с вершин. Через ручьи были переброшены мостики с аккуратными перилами. Местные поддерживали дорогу в хорошем состоянии, а почва здесь была каменистая, твердая — так что, несмотря на весеннюю распутицу, фургоны продвигались достаточно бодро. Тем не менее, странствие по владениям мокрогорцев заняло большую часть дня. По пути остановились пообедать в доме одного из старшин.
Наконец ближе к вечеру, когда распухшее красное солнце уже ползло по гребню невысоких гор, провожатые торжественно объявили, что уже скоро.
Пришлые расположились в широкой холмистой долине между отрогов, поросших лесом. Ингви оглядел стойбище чужаков с перевала.

Несколько десятков конических палаток из шкур группировались неровным кругом, в центре — два шатра побольше. Неподалеку журчал ручей. Сейчас из-за талой воды поток поднялся, но летом он наверняка будет по колено в самом глубоком месте.
Кое-где громоздились кучи хвороста, в нескольких местах на кольях сушились шкуры. Между палатками и грудами хвороста расхаживали взрослые, носились детишки. Тут и там поднимались дымки. Караван заметили, дикари столпились между убогих жилищ и разглядывали гостей, указывая друг другу пальцами.
Когда конвой приблизился к кругу палаток, толпа выступила навстречу. Возглавляли шествие двое стариков. Один высокий, тощий, в грязных белых шкурах. На тощей жилистой шее — огромное количество ожерелий из зубов, когтей и тому подобного хлама. Седые волосы стянуты потертым шнурком. В руке — копье со здоровенным костяным наконечником.
Другой — напротив, с ног до головы укутанный в черные шкуры, опирался на посох, расщепленный сверху. В трещину был вставлен матово светящийся шарик размером немного побольше голубиного яйца. На голове у этого старца был колпак со свисающими краями, почти закрывший лицо, только смуглый нос торчит из тени. В отличие от долговязого спутника, этот был кривобокий, согбенный, приволакивал левую ногу и на посох опирался не для вида, а по-настоящему, из-за увечья. На шее этого деда также болтались бусы, но не когти и клыки, а камешки, кусочки кожи, а больше всего — раковин. Довольно необычно для жителей гор.
Соотечественники молча толпились позади, только дети перекликались и хихикали. Теперь стало видно, что все, без исключения, дикари выглядят изможденными и усталыми. Взрослых мужчины было очень мало, больше женщин. Да и детей, как показалось Ингви, среди дикарей маловато. Одежда варваров была из шкур, причем большей частью — сшита из небольших кусков. На крупного зверя, пожалуй, эти люди охотились редко. Во всяком случае, никто, за исключением вождя, не таскает ожерелье с клыками.
Ингви спешился и, сопровождаемый мокрогорскими старшинами, двинулся к предводителям странных людей.
Старик в белом с любопытством уставился на одежды Ингви, должно быть, прежде подобного не видал, а спутник его замер, тревожно поводя носом. Что-то в облике демона насторожило кривобокого старца.
Неожиданно для всех, в том числе и для того, что в белых шкурах, шаман повалился на колени, посох задребезжал по камням. Подвывая, то и дело тычась лицом в землю, старикашка пополз назад. Вождь с копьем покосился на него и тоже опустился на колени. Толпа дикарей попятилась, наряженные в шкуры варвары удивленно взирали на шамана…
Ингви прислушивался к причитаниям старикана и задумчиво гладил заросший подбородок. Ему показалось, что речь варвара отдаленно напоминает язык жителей Архипелага, а его самого старичок именует «защитником Великого Черного Угвана». Ну, защитник, так защитник — почему бы и нет?
*** Мокрогорцы и солдаты, сопровождавшие Ингви, с любопытством взирали на дикарей, их вовсе не удивляло, что с королем-демоном связаны всякие странные дела.
Ингви шагнул к чужакам, те попятились, даже белый старик с копьем. Ннаонна пристроилась рядом с демоном и поинтересовалась:
— Чего это они? Боятся тебя, что ли?
— Сейчас узнаем, — Ингви пожал плечами и, старательно припоминая речь островитян, обратился к вождю в белом.
— Кто вы и откуда? И почему этот старик так странно себя ведет?
Рослый варвар с копьем поднялся с колен, покосился на спутника (тот успел отползти достаточно далеко) и заговорил. Его речь в самом деле напоминала язык островитян Архипелага, но звучала со странным акцентом, старик растягивал гласные и делал длинные паузы.
— Мое имя Ранвар, я глава народа аршванов, — объявил он.
— Мой шаман признал в тебе защитника Великого Черного Угвана, того самого, что поразил Злого Несмышленыша и помог Великому победить в Главной Битве.

Позволь пригласить тебя к моему костру, чтобы воздать почести и поблагодарить за спасение Мира!
— Если подумать, то я, пожалуй, и есть великий защитник, — согласился король, — и спаситель Мира.
Старик, опираясь на копье, снова тяжело опустился на колени. Следуя примеру вождя, варвары дружно повалились в грязь. Впрочем, одежки их были изрядно выпачканы, так что не особенно пострадали.
Ингви оглянулся на мокрогорцев, те мало что разобрали в речи вождя аршванов. Король вздохнул. Очень жаль, фермеры не поняли. Им бы не мешало поучиться у дикарей обхождению!
— В общем, они почитают в моем лице великого воина и знаменитого героя, — со вздохом пояснил демон, — и приглашают в гости. Ну, понятно, что гостить мне у них некогда… но поговорить любопытно. Посидим у костра, поболтаем. Ну и вы со мной тоже.
Вскоре страсти улеглись, дикари были людьми простецкими и явление героя не показалось им чересчур великим событием. Их крошечный мирок был переполнен богами и духами, да и Великий Черный Угван (одно из воплощений Гангмара, разумеется) являлся к их шаманам достаточно часто. Похоже, примитивные варвары не делали различий между духами, которые незримо сопровождали человека повсюду — и теми сверхъестественными существами, которые являлись во плоти. Пожалуй, те, что во плоти, даже могут считаться менее могущественными, ибо не брезгуют людьми — а значит, не столь высоко сами себя ставят. Только шаман ощущал истинное положение дела, он не мог не оценить ауру, окружающую фигуру короля, и особенно — Черную Молнию.
Словом, Ингви без особых церемоний пригласили к костру. Со стороны дикарей в пиршестве участвовали вождь с пугливым шаманом, да еще после того, как к огню подсела Ннаонна — к дикарям присоединилась массивная, широкая в кости, тетка. Видимо, старшая женщина рода. От угощения, предложенного Ранваром, король отказался, и велел притащить из фургонов припасы. Начался неспешный разговор. Аршваны сперва наблюдали за гостями, потом их наделили снедью из фургонов, варвары расселись в сторонке и стали меланхолично жевать. Щедрость гостей их не удивила — должно быть, подобное вполне к лицо славному герою, «защитнику Великого Черного Угвана».

Из рассказа стариков Ингви понял следующее: аршваны — довольно большой народ, живший к югу от Мокрых гор на берегах моря за большой рекой. Река — видимо, та самая, что обозначена карте. Значит, не слишком дальние края… Жили аршваны мирно, ловили рыбу в море, поклонялись духам-хранителям, да Великому Черному Угвану, который выбрал среди народа шаманов и научил их чудесам. Старый шаман, тот, что в черном, участвовал вместе с прочими колдунами племени в сражении Угвана и его подруги против Злого Несмышленыша и страшных подручных последнего, молодых и яростных. Там-то шаман и заметил короля-демона, который своим волшебным оружием сразил главного противника Великого Черного. Победу аршваны праздновали десять дней, съели все припасы, а некоторые так обожрались, что не могли подняться… С тех пор Угван ни разу не появлялся. Аршваны рассудили таким образом, что Великий Черный празднует и веселится так же, как и его верные последователи. У великого бога и праздники, должно быть, великие — так что вполне могло выйти так, что Угван теперь обожрался и не может встать… а может, он подъел с подругой припасы и теперь охотится в океане на китов и морских змеев, чтобы запасти впрок еды для себя и возлюбленной? Им ведь тоже зимовать…
ГЛАВА 5 Ванетиния
Беседа с Гиптисом разочаровала Полгнома. Чародей не поведал ровным счетом ничего интересного о загадочных способностях Когера. Коклос был изобретателен и настойчив, намекал, что желает заключить с магом секретный договор, грозил, что предаст огласке делишки Изумрудов — от мелких шалостей учеников чародея до секрета ошейника короля Метриена. Не подействовало. Колдун то ли не желал делиться тайнами, то ли в самом деле не знал.

Колдун то ли не желал делиться тайнами, то ли в самом деле не знал. Из этой братии не выжмешь признания, что они чего-то не знают…
В общем, беседа почти ничего не дала карлику. Разве что показала: Гиптис Изумруд тоже не в восторге от власти, которой нынешний император наделил святош… Под конец Гиптис заявил, что ему нужно работать и решительно поднялся — дал понять, что разговор окончен. Делать нечего, Полгнома был вынужден удалиться. Напоследок Изумруд похлопал карлика по плечу и заявил, что благородный господин Полгнома всегда может рассчитывать на помощь придворного мага. Пусть только позовет, если что.
Покинув жилище Изумрудов, он побрел по пустому коридору, бормоча себе под нос:
— Итак, что же у нас получается? Если этот придурок не маг, то, стало быть, его в самом деле вдохновляет Гилфинг Светлый. Если он маг, то почему мастер Гиптис не признает этого? Боится? Почему?
Коклос выглянул из-за угла — никого. Тогда карлик двинулся дальше, рассуждая:
— Если Когер колдун, то Изумруд должен быть заинтересован в том, чтоб его опорочить и дискредитировать. Потому что конкурент, все же понимают: Гиптис стал придворным магом лишь потому, что рядом не случилось более толкового колдуна в тот миг, когда назначали на должность… Вообще-то в Мире немало магов поспособней Гиптиса… Если же Когер не маг, то мастер Гиптис еще больше заинтересован, чтобы этот поп провалился, сгинул, исчез, потому что магу невыгодно, что рядом с братцем имеется сила, превосходящая магию Изумрудов и действующая сходным образом. К тому же святоша недолюбливает магов, это очевидно. Следовательно, проблема одна — как бы мне убедить колдуна в том, что наши интересы совпадают настолько, чтобы он решился на?.. Гм, не вслух, не будем об этом вслух! Задача… Ну ладно, займемся делами.
Карлик как раз оказался в галерее, обитой дубовыми панелями. Огляделся, прислушался — тишина. Убедившись, что свидетелей нет, Коклос сдвинул панель и проник в темный ход. Его путь лежал в скрипторий. Там сейчас трудились в основном монахи, и дело шло к тому, что они окончательно приберут к рукам писарские должности. Карлик затаился у тайного оконца и стал глядеть. Писцы старательно скрипели перьями, переписывая, что им было поручено. В основном — книги, но за столами у двери шла другая работа. У двери сидели те, кто умел трудиться быстро, туда приносили переписать начисто приказы, письма и подобные срочные заказы. Сейчас этим писарям работы прибавилось, приказы и архиепископские буллы поступали непрерывно. Коклос ждал. Вот зазвонил колокол в часовне, гулкие звуки проникли и сюда. Монахам переписчикам колокол возвещал перерыв. Они поднялись и гуськом двинулись из помещения. Те, кому были доверены бумаги, не предназначенные для чужих глаз, сдавали документы старшему писарю. Он складывал листы в массивный ларец. Когда все писцы покинули комнату, старший запер ларец, повесил ключ на пояс и вышел. Грохнула дверь, проскрежетал замок… Теперь более чем на час комната была в распоряжении Коклоса. Разумеется, оригиналы дворцовых секретов заперты в ларце, но то, что старательные труженики успели переписать набело — так и осталось на их столах.
Коклос выждал еще немного — мало ли, вдруг кто припомнит, что забыл в скриптории нечто важное да и вернется… никого. Полгнома навалился на стену в том месте, где один камень проворачивался на шарнире. Проникнув внутрь, карлик сразу же, не теряя времени, устремился к столам у двери.
— Так, так… что тут у нас? Ничего важного… Ага! Приказы графам западного Ванета, целая куча! Ну-ка…
Шут погрузился в чтение. Приказы были одинаковыми, и писец перебелял их один за другим, оставляя место для имен, названий городов и численности вооруженных отрядов. Всем было назначено отправить отряды конных латников и пеших стрелков в Эгенель, где оным отрядам стать под начало сэра Войса.
Следуя давней привычке рассуждать вслух, карлик принялся подсчитывать, сколько людей окажется в распоряжении Алекиана, когда он выступит на Сантлак.

*** Коклос еще раз перебрал бумаги, пересчитал, загибая пальцы. Карлику было немного не по себе, казалось, будто кто-то следит за ним, хотя в скриптории было, разумеется, пусто. Закончив подсчеты, Полгнома стал раскладывать недописанные послания по местам, бормоча:
— Ну вот, даже если все эти господа выполнят приказы в точности, наберется около шестисот… А ведь не выполнят, я их знаю! Братец ошибся. Повели он явиться графам лично — они бы прихватили с собой лучших людей, а так отправят в поход, кого поплоше и с дрянным оружием. Разве братец этого не понимает? Понимает. Почему он так поступает? Потому что верит в силу проповеди нашего серенького дурня Когера. Графов оставляет на местах, чтобы порядок был, а с собой — неважно кого, если Когер дунет-плюнет, и все сладится чудом гилфинговым. Это опасно, очень опасно… С шестью сотнями негодных латников и горсткой дворян бросаться на весь Сантлак. Суеверие погубит братца, и что тогда?.. Так, а что у нас здесь?
Карлик перешел к другому столу.
— Ну, это я уже читал. Графам восточных провинций — оказывать всяческое содействие капитану Роккорту ок-Линверу, назначенному сенешалем Востока. Вот еще один старый дурак… Ну, авось управится… а здесь? О, здесь письма северянам!
Коклос стал оглядывать незаконченные послания сеньорам северных земель. На север письма отправлялись непрерывно, многие документы являлись ответами или сообщали о чем-то, адресату давно известном… потому из обрывков, оставшихся сейчас на столе, сложно было бы вывести цельную картину. Но Коклос постоянно следил за перепиской императора, а потому свежие тексты разве что дополнили его понимание планов Алекиана и Мунта. На севере назревали грандиозные события, неспроста архиепископ предполагал отправиться туда лично.
Намечалось нанести удар по эльфам, засевшим в Феллиосте, используя воинство Белого Круга. Огромное войско должно было прокатиться по марке железным валом, сметая все на пути. Алекиан и Мунт велели быть беспощадными и, не зная жалости, карать и нелюдей, и подданных императора, запятнавших себя подчинением эльфам. Крамолу следовало выкорчевать с корнем, выжечь каленым железом — именно такие выражения использовал Мунт. Его величество изъяснялся более сдержанно, напоминая своим людям, что следует проявлять твердость…
Коклос быстро пробежал глазами листки, поминутно косясь на дверь. Никто не появлялся, но карлик по-прежнему чувствовал себя странно, как будто за ним наблюдают. Поспешно закончив «работу», Полгнома заторопился из скриптория. Уходил он, разумеется, прежним путем — используя лаз в тайную галерею. Когда карлик, придерживая полы плаща, протискивался в узкий лаз, зацепился за рычаг механизма, запирающего проход. Здесь следовало соблюдать осторожность, так что Коклос задержался и, неловко вывернув шею, медленно отцепил застрявшую одежду. На глаза ему попалась крошечная блестка.
Шут аккуратно подцепил булавку с круглой янтарной головкой. Вопреки привычке болтать без умолку, он старательно молчал. Эта булавка — откуда она взялась? Гиптис Изумруд! Точно, он ведь похлопал Полгнома по плечу, прощаясь! Вот тогда и булавочку подвесил! Как он тогда сказал? «Всегда может рассчитывать на помощь придворного мага. Если что случится — только позовите». Что Гиптис имел в виду? Для чего вздумал следить за Коклосом? Решил воспользоваться карликом, чтобы вызнать то же, что знает Полгнома? Или в самом деле желает помочь, если с шутом стрясется беда? Загадка!
И как теперь поступить с булавкой? Выбросить или, напротив, повсюду таскать с собой? Вот ведь как трудно с чародеями, которые никогда не говорят прямо, что у них на уме…
Полгнома был достаточно знаком с азами теоретической тавматургии и умел обезопасить магический артефакт. Шелк, как известно, препятствует магии. Коклос вытащил шелковый платок и аккуратно завернул находку — так, чтобы янтарная головка оказалась покрыта несколькими слоями ткани.

Коклос вытащил шелковый платок и аккуратно завернул находку — так, чтобы янтарная головка оказалась покрыта несколькими слоями ткани.
После этого карлик с наслаждением нарушил молчание.
— Взирайте, как наш герой преодолел могущественные чары коварного мага!
— объявил карлик и потянул рычаг, закрывая вход в скрипторий.
*** Утомленный похождениями, Коклос отправился на кухню. Там он потребовал на пробу яства, приготовленные к обеду их величеств. В прежние беззаботные времена Полгнома выпросил, чтобы поварам был отдан приказ, позволяющий ему подобные привилегии. Хотя воды с тех пор утекло изрядно, указ действовал по-прежнему, и Коклос регулярно им пользовался. Поварам он объяснял, что избегает парадных обедов, потому что человек он простой, церемоний не любит, да к тому же в императорской трапезной слишком высокие стулья.
Отобедав, шут отправился в собственный закуток, понадежней спрятал зачарованную булавку и завалился на кровать. Разглядывая трещины на потолке, он обдумывал ситуацию, по привычке бормоча вслух все, что приходило в голову.
— Итак, — продолжал он нескончаемый спор с собой, — следует признать, что Когер в самом деле блаженный в высоком смысле. И чудотворец настоящий, без обмана. Если болвану помогает божество, а я считаю, что действия его братцу во вред — значит, в битве с Когером мне следует заручиться сильным союзником. Самым сильным, какой только сыщется, ибо мне придется иметь дело с врагом, которого поддерживает Пресветлый. Кто силен настолько, чтобы уравновесить шансы?.. Да, пожалуй, так. Больше не к кому обращаться.
Приняв решение, шут, однако, с места не двинулся. Он пролежал часа два — ждал, пока закончится обед. Разглядывал трещинки и бугорки, которые сплетались в своеобразный узор, закрывал то один глаз, то другой. Странным образом в воображении шута разводы на потолке переплетались с его мыслями и составляли единое целое. Наконец Коклос задремал.
Проспал шут не больше получаса. Затем вскочил, встряхнулся, зевнул, протер глаза и отправился к императрице. В этот час она обычно отдыхала в своих покоях, окруженная придворными дамами. Коклос явился, громко топая сапожками, чтоб привлечь внимание к своей скромной особе. Колотил подошвами карлик так громко, что все смолкли и уставились на него.
— Ваше императорское величество!
— выкрикнул шут.
— Прошу личной аудиенции!
— Для вас — все, что угодно, прекрасный сэр, — улыбнулась Санелана.
— Прошу!
Ее величество махнула пухлой ручкой. Дамы, пересмеиваясь, потянулись из комнаты. Они полагали, что намечается некая шутка, которую им покажут после. Когда дверь за последней захлопнулась, Коклос приблизился к Санелане, восседающей в массивном кресле и заговорил тихо, чтобы его не могли подслушать любопытные вертихвостки, которые, разумеется, сейчас торчат в коридоре.
— Ваше императорское величество, я совершенно серьезно хочу спросить, что вы думаете о нашем чудотворном болване Когере? Скажу сразу: мне сдается, он влечет братца к краю пропасти.
Санелана перестала улыбаться и отвела глаза.
— Он спас Алекиана…
— Ха, он спас бренное тело, но погубил душу и разум. Спасение тела — ерунда! Помнится, я, когда был помоложе, занимался этим постоянно. Вспомните же, за что пожалован мне высокий титул и право отведывать все, что сыщется на кухне!
— Это верно, — согласилась императрица.
— Признаюсь: мне страшно, когда я вижу этого человека. Он имеет странную власть над Алекианом, он вселяет в мужа удивительные мысли… и он неуправляем.
— Воистину так! Я считаю, братца нужно избавить от этого гилфингова чуда.
— Но я не имею такого влияния, он просто не слушает, когда я заговариваю на эту тему, — пожаловалась императрица.
— К тому же Алекиан собирается в поход, а я останусь здесь, в Валлахале. День выступления уже назначен, ничего изменить не удастся.

День выступления уже назначен, ничего изменить не удастся.
— Да, я помню. На запад!.. С шестью сотнями дрянных солдат против всего Сантлака. И это все — проповеди Когера! Уж не знаю, как я уберегу братца в Сантлаке, тем более что он сам не слишком-то позволяет себя спасать.
— Милый Коклос, спасите его. Я знаю, вы можете куда больше, чем можно бы заключить по вашему виду… Он погубит себя этим походом…
Голос императрицы дрогнул. Шут покосился на собеседницу — она едва не плакала.
— Хорошо, — объявил Полгнома.
— Я обещаю сделать все, что в моих силах… но мне потребуется поддержка.
ГЛАВА 6 Гева, окрестности замка Анрак
Некромант с подручными чародеями расположился на поле недавнего сражения. Особо не обустраивались, поскольку задерживаться здесь колдуны не собирались. Кстати, пригодились обломки башен — доски пошли на сооружение шалашей и навесов. Устроив стоянку, черные маги занялись останками троллей. Они возились среди завалов, осторожно высвобождая из плена грязи огромные тела. В ход шла магия, в воздухе метались разноцветные искры, иногда от неудачно наложенного заклинания взлетали фонтаны грязи, окатывая тружеников с ног до головы.
Со стен Анрака за действиями союзников наблюдали воины Гезнура. Должно быть, они так и не смогли разобраться, чем заняты колдуны. Во всяком случае, на третий день в лагерь прибыли посланцы. Должно быть, солдаты младшего короля были изрядно перепуганы, но старались держаться бодро и не выказывать страха.
Маршал находился на поле, возился среди раскопов. Когда латники Гезнура явились в лагерь, колдун возвратился, чтобы принять их. На ходу отряхивая ладони, чародей вышел к послам.
— Могу ли я поинтересоваться, — начал старший, — чем заняты…
— Можете даже наблюдать, только не лезьте слишком близко, — отрезал колдун.
— Это все? Или вам еще чего-то надо? Говорите скорей, я тороплюсь!
Солдаты смутились еще больше и заверили, что не собирались отвлекать уважаемого господина. Напротив, они готовы предложить любую помощь, какая только потребуется. Помощь некромантам не требовалась, и солдаты остались наблюдать. Лезть «слишком близко» они и не пытались — более того, держались подальше, потому что боялись ненароком попасть под руку магам, которые, используя чары, копали мерзлую землю, перемешанную со льдом.
Колдуны извлекали из грязи тела троллей, очищали, осматривали. Разумеется, мертвые гиганты были сильно изуродованы, и некроманты занимались теми, что пострадали меньше. Тролль и при жизни напоминает каменную глыбу, а уж когда его умертвить — и вовсе обращается в скалу. Разумеется, троллиные останки не вечны, они разлагаются, однако очень медленно. Тлен веками будет овладевать гигантскими покойниками.

Глоада торчала на поле вместе с магами, ее занимало все — и мертвые тролли, и заклинания, творимые черными магами, и всевозможные вещицы, которые случалось извлечь из смерзшейся почвы вместе с мертвыми великанами. Принцесса могла часами наблюдать за работой. Клетку с Дрендаргом она повсюду таскала с собой, ящерица мерзла и тревожно свистела из колючего домика. Тогда девушка кутала клетку полой плаща, не заботясь о том, что колючие прутья, из которых состоит жилище рептилии, разрывают ткань… Глоаду не смущали ни ветер, который иногда нес острые кристаллы льда, ни запах гниения, источаемый замерзшей грязью, ни мрачное уродство троллиных останков.
Наконец первый тролль был извлечен на поверхность и полностью очищен. Это заняло два дня. Маги подкатили сдвоенный фургон и погрузили огромное тело. Глоада направилась к солдатам Гезнура, которые мерзли в сторонке, кутались в плащи, но не покидали наблюдательного пункта. У них принцесса потребовала цепи. Некроманты не позаботились захватить с собой из Вейтреля, а мертвого тролля необходимо было укрепить для перевозки. Цепи были без промедления выданы, уж чего-чего, а цепей в анракских подземельях был изрядный запас! Чародеи тщательно накрыли каменное тело наскоро сколоченными щитами и тряпьем, затем прикрутили цепями к настилу.

Цепи были без промедления выданы, уж чего-чего, а цепей в анракских подземельях был изрядный запас! Чародеи тщательно накрыли каменное тело наскоро сколоченными щитами и тряпьем, затем прикрутили цепями к настилу. Груженые повозки откатили в лагерь и занялись следующим троллем.
Из Анрака ежедневно отправлялись в столицу гонцы. Сенешаль докладывал сеньору о происходящем поблизости от замка и спрашивал, какие будут инструкции. Через несколько дней, когда маги уже заканчивали возиться со вторым гигантом, пришел ответ: ничего не делать, по-прежнему наблюдать и оказывать любую помощь, какую только потребуется. Гезнур обещал, что, как только освободится, прибудет самолично полюбоваться на занятия некромантов.
*** Забот у Гезнура было, как обычно, полным полно и помимо загадочной возни некромантов. Чем ближе теплые деньки, тем больше дел у короля! Из гор Страха добрался караван — золотые рудники дали первый урожай. Часть пути гевцы проделали по льду Золотой, торопились до начала ледохода.
Пока что золота было очень мало, гевские рабочие только начали осваивать оставшееся после имперцев оборудование. Но и этой скудной добыче мигом нашлось применение. Часть пошла на оплату энмарских товаров, приобретенных в кредит у тех негоциантов, что остались на зиму в Геве. Другая — через доверенных лиц была отправлена в Ванет, шпионам.
Когда королевские чиновники выкупили долговые обязательства, энмарцы приняли золото, не скрывая удивления, они-то были уверены, что нищая Гева — плохая замена Ванету. Впрочем, все равно остались недовольны, восточный рынок оказался слишком скудным по сравнению со столицей Империи.
Ванетские шпионы, чье усердие колебалось в зависимости от гевского золота, тут же оживились. Из их донесений следовало, что Империя не собирается воевать на гевской земле. Гвардейские гарнизоны готовят замки и города к обороне — выходит, они сами опасаются нападения. К сожалению, подумал Гезнур, опасаются напрасно, сил для нового похода у гевского короля недостает. Ресурсы королевства исчерпаны прошлогодней кампанией… Хотя к союзу восточных государей наконец-то присоединился Фегерн, это не слишком помогло. Армия нищего герцогства не могла существенно изменить баланс сил.
Вместе с тем, Гезнур понимал, что ему нельзя оставить империю в покое. Гева с союзниками в прошлом году отстояла независимость, использовав все, чем располагал восток. Зато ресурсы запада Империи отнюдь не исчерпаны. Едва Алекиан соберет под свою руку всех, кто до сих пор уклонялся от участия в войне, он снова станет намного сильней, чем правители непокорных провинций. Нельзя давать ему возможности укреплять имперскую власть. Гезнур вел оживленную переписку с Грабедором, упирая на то, что враг у них с королем-под-горой сегодня общий, но гном отвечал уклончиво. Писал, что, дескать, очень ценит дружеские порывы гевцев, но имеет собственные планы… Ленотский принц предпочитал сохранять нейтралитет, Глорьеля вполне устраивало положение перевалочного пункта для южных товаров, которое теперь занял Ленот. Но и окончательно бить горшки с империей он не желал. Болотный Край также сулил нейтралитет… Безопасный тыл — совсем неплохо, однако Гезнуру нужны были новые союзники для наступательной войны. Он искал таких союзников, но не находил.
Погруженный в эти заботы, король сперва не обратил внимания на сообщения из Анрака. Ну, затеяли что-то некроманты — и ладно. Новые письма заставили его задуматься. Мертвые тролли? Заинтересовали некромантов? Это будило фантазию! В конце концов, Гезнур раздал отцовским чиновникам распоряжения и собрался наведаться в Анрак. Снег к этому времени растаял, дороги разлились жидкой грязью… Путь был труден, однако Гезнура это не могло остановить. Когда он с превеликими трудностями добрался к замку, некроманты уже снялись с лагеря. Выходит, они также не желали терять времени.
Анракский сенешаль, разводя руками, доложил: его величество опоздал всего лишь на день, черные маги ушли вчера.

Путь они, должно быть, держат в Вейтрель. Гезнур длинно выругался, присовокупив «дыррыдам умгррумргх», и взобрался в седло. Его телохранители едва не взвыли, видя, что король собирается снова двигаться в путь по раскисшей дороге… Но делать нечего — если упрямый Гезнур решил, что грязь его не остановит, значит — придется барахтаться в грязи.
К счастью, черные колдуны, обремененные тяжелой поклажей, двигались очень медленно, увязали в раскисшей глине, перепрягали отдохнувших лошадей, толкали застрявшие фургоны, используя заклинания силы.
Гезнур догнал их и оглядел — массивной фигуры маршала в приметном рогатом шлеме не видать. Колдуны довольно равнодушно пояснили — мистик с принцессой Глоадой отправился в другую сторону от такой-то развилки. Король кивнул и потер подбородок — куда же это? Ну что ж, остается надеяться, что колоритных путников — верзилу в рогатом шлеме и с огромным мечом, а также злюку с болотной ящерицей в клетке — не могли не запомнить. Разыскать их будет несложно!
Гезнур кивнул спутникам и развернул усталого коня.
*** Некромант ехал по обочине дороги, взгляд мага скользил по серым окрестностям. Унылый край, но чародею из Черного Круга он был по душе. Рощицы искривленных голых деревьев сменялись заболоченными пустошами. Из-под снега торчали бугорки, увенчанные ржавой прошлогодней травой. Там и сям в отдалении поднимались дымки, отмечая людские поселения. Вокруг них — расчерченные бороздами поля. Снег сошел там, где громоздились гряды отваленной плугом почвы, но сохранился в бороздах. Изредка на холмах маячили серыми громадами замки сеньоров.
По тракту, чуть отставая от всадника в рогатом шлеме, ползла кибитка, обитая облезлым мехом. Двое магиков в черных накидках скорчились на облучке, кутаясь под порывами стылого ветра.
Некромант задумался о предстоящей работе с троллиными тушами — нелегкая задача, которая потребует изобретательности и смекалки, подлинный вызов мастерству чародея. Подготовку он уже начал, посадив янтарное «семя» в развороченный загривок дохлого тролля. Сейчас магический артефакт пускает отростки, овладевает каменным телом. Человека следует обрабатывать свежим, только что умерщвленным, но у троллей процессы разложения идут куда медленней, к тому же холод препятствует тлену — возможно, павших в Анракской битве гигантов удастся поднять.
Маг настолько погрузился в раздумья, что даже прозевал, когда из придорожных зарослей выступили вооруженные оборванцы, преграждая путь кибитке.
— Стойте!
— велел предводитель разбойников.
— Остановитесь, именем благородного и могущественного сеньора Реддиля из Меорна, по землям которого вы проезжаете.
Кибитка замерла. Магики привстали на облучке, один с хрустом размял пальцы, другой вытащил из-под сидения моргенштерн на короткой рукояти. Некромант развернул коня и подъехал к кибитке.
— Прочь!
— коротко велел он.
Оборванцы переглянулись, из толпы выдвинулся всадник на тощей лошади, в шлеме, украшенном петушиными перьями, и ржавой кольчуге. Сразу видно — не участвовал в минувших битвах. Кто принял участие в схватках с имперцами, тот нынче щеголяет в хороших доспехах, а этот — шваль, разбойник. И, должно быть, так оголодал да отощал за зиму, что рискует нападать на вооруженный конвой. Некромант вытянул из-за плеча длинный клинок и пустил коня шагом — прямо на преградившую путь толпу. Чародей решил, что даже слова тратить на мерзавцев не стоит.
Вж-жик!
— взмах темного лезвия смел с седла благородного и могущественного сеньора. Маршал ткнул пятками в бока лошадь, направляя ее в скопление оборванцев, меч, описав круг, снова обрушился на злодеев. Мертвый предводитель бандитов рухнул на мерзлую землю, грохоча кольчугой. В воздух взлетела отрубленная рука, рассыпая алые капли… Завопил человек, сжимая обрубок, из которого хлестала кровь. Тут только разбойники сообразили, что происходит.

Тут только разбойники сообразили, что происходит. Трусливые помчались наутек. Те, кто посмелей, бросились в атаку — и налетели на длинное лезвие, завершающее очередной оборот.
Несколько человек подскочили к кибитке, возница пустил серию магических искр, другой взмахнул могенштерном, стальной шар, соприкоснувшись с каской гевца, вспыхнул зеленоватым пламенем.
Еще двое разбойников крадучись пробрались мимо упряжки и дернули обитую черным дверцу повозки. Первый сунулся внутрь, но Глоада, только того и ждавшая, ударила каблуком в лоб — бандит отскочил. Следом за ним из кибитки вылетел Дрендарг, принцесса метко швырнула ящерицу в лицо второго разбойника. «Малыш», распуская на лету шейные складки, впился острыми зубами в нос гевца, Глоада выскочила из кибитки, воинственно размахивая колючей клеткой — но все было кончено. Уцелевшие вояки покойного господина Реддиля разбегались кто куда. Тот, которого принцесса Болотного края ударила сапогом в лицо, отполз на четвереньках, вскочил и бросился следом за товарищами. Глоада сплюнула, подхватила на руки хрипло урчащего Дрендарга, по мордочке которого стекала кровь, и полезла в кибитку. Маршал оглядел побоище, аккуратно сунул меч в петли и пустил коня шагом…
…Когда Гезнур во главе конвоя показался на дороге, разбойник, искусанный ядовитой ящерицей, был еще жив. Он уже ничего не соображал, корчился в замерзающей луже, с хрустом обламывая лед по краям и всплескивая черной водой… Изо рта его стекала пена и мешалась с кровью, сочащейся из ран…
Окинув взглядом побоище, король заключил:
— Отлично, мы отстаем от нашего дружка совсем немного!
ГЛАВА 7 Альда, Мокрые горы
В рассказе вождя жизнь аршванов представлялась этаким буколическим счастьем, идеальным существованием в ладу с природой. Варвары охотились в море, растили детей и свободное время посвящали поискам духовного совершенства — то есть пиршествам, когда ели до отвала и плясали у костра. Если Великий Черный Угван бывал милостив, то еды оказывалось так много, что приблизившиеся к совершенству аршваны объедались и не могли плясать. Когда еды случалось мало, плясали с удвоенным усердием, чтоб умилостивить Великого Черного, дабы послал побольше добычи…
Однако недавно всё изменилось, на аршванов напало соседнее племя скотоводов. Название племени «зенгеды» говорило демону ничуть не больше, чем «аршваны». В Мире об этих народцах не было известно ровным счетом ничего, их словно бы не существовало. Почему зенгеды вдруг надумали прогнать аршванов с пустынного берега, неясно. Вряд ли кочевникам скотоводам могли приглянуться земли рыбоедов, однако появилась, значит, некая причина, по которой зенгеды вдруг напали на миролюбивых соседей. Насколько Ингви мог судить — прежде особых конфликтов между племенами не случалось. В рассказе старика зенгеды представали вовсе не исчадиями гангмарова Проклятия, как если бы война была давней. Когда народы долго сражаются между собой — противная сторона естественным образом превращается в часть фольклора, темную сторону бытия, так сказать.
Однако здесь все было иначе — скотоводы зенгеды никак не входили в описание прежней, идеальной жизни аршванов. Более того, когда вождь устал и его сменил приятель в черном, он даже припомнил, что, хотя зенгеды поклонялись не истинному богу, а Отцу Быков, их шаманы также сражались на стороне Великого Угвана. Ингви понимающе кивнул, имя Гангмару — легион!
Тем не менее, началась война, скотоводы явились на побережье и вознамерились изгнать рыбаков аршванов с исконных земель. Была великая битва, в которой сражались воины и шаманы обоих народов. Зенгеды победили, а разбитые аршваны частью разбрелись кто куда, а частью — пошли в услужение скотоводам.
Ннаонна зевнула и буркнула:
— Скучно!
— Да, — согласился Ингви, — старичок повествует о походах и битвах таким же тоном, каким Мертенк высчитывает расходы казны.

— Нет бы, загнул чего-нибудь о необоримом натиске воинов, бешеной отваге героев, о стремительных ударах и прочем таком… Но послушаем дальше!
Дальше стало еще хуже. Род старика Ранвара, отколовшись от остальных, отступил на север, укрылся в скалах… затем они отыскали подходящее местечко — там, где ручеек, берущий начало в горах, стекал по узкой долине и впадал в море. На каменистом берегу род обосновался, чтоб попытаться жить по-прежнему… пока не появились рогатые.
— Рогатые?
— здесь даже Ннаонна заинтересовалась.
— Кто это? Откуда взялись?
Рогатые — то есть, воины в шлемах, украшенных рожками, приплыли на большом длинном корабле, сделанном из многих деревьев. Последнее обстоятельство было удивительно для аршванов, которые плавали в лодках из шкур, а больших деревьев отродясь дотоль не видели, разве что плавник, который приносило морем. Так что большой длинный корабль под широким полосатым парусом оказался в диковинку. Рогатые были очень злыми, побили, кого смогли застать на берегу, так что бедняги аршваны разбежались, бросив скудное имущество и засоленную впрок рыбу. Потом они бродили в горах, мерзли и голодали, удаляясь все дальше и дальше от берега — пока не вышли к поселениям альдийцев.
— Так напугал вас корабль рогатых, что вы всю зиму без оглядки бежали?
— спросила Ннаонна.
— Такова была воля Угвана, — развел руками старый шаман.
— Все, что творится, все от него! Значит, он и рогатых послал, чтоб нас в путь направить… Да вот здесь, по эту сторону гор, я чувствую дыхание Великого Черного!
Шаман показал свой посох — да, разумеется… здесь маны достаточно, чтобы он мог наконец заниматься волшебством. Теперь старик уверен, что воля божества привела род Ранвара в здешние края.
— Что скажешь, Никир-викинг?
— обратился Ингви к начальнику королевской стражи.
— Не твои ли прежние дружки приплыли, а?
— Похоже, слышь-ка…
Никлис стал расспрашивать стариков, как выглядел корабль рогатых пришельцев. Большого толку не добился — собеседники не присматривались к рогатым, бежали без оглядки, уж очень страшными показались злодеи. Однако по скудным описаниям было похоже, что к мокрогорскому побережью принесло корабль северян.
— Это, слышь-ка, твое демонское, — заявил Никлис, — зимовать, значит, морские люди надумали. Дело-то было к осени, холодало уже, старички твердят — первые снегопады начинались. Точно говорю — драккар и ныне там торчит, а как льды отойдут, северные разбойнички его снова на воду спустят и уйдут.
— Вот тебе и способ!
— воскликнула оживившаяся вампиресса.
— Они нас отвезут к Семи Башням, минуя Энмар!
*** Старики аршваны вертели головами, пытаясь угадать, о чем кричат странные собеседники. Настроены они были весьма благодушно. С одной стороны, для нищих оголодавших беглецов подарки, выгруженные из фургонов, оказались великим благом, с другой стороны — доставил сокровища великий герой и защитник! Члены племени рангом пониже, толпились поодаль, почтительно выдерживая расстояние, и также разглядывали пришельцев.
— Да чего тут думать, — гнула свое девушка, — соглашайся быстрее, что ли?!

— Ты так думаешь?..
— Ингви задумчиво поскреб подбородок.
— А как же венчание?
— Если поторопимся, как раз к возвращению гонца из Ванетинии появимся дома с золотом. Золото будет очень даже кстати! Ох, и праздник устроим!
Ннаонна уже все продумала. Когда Ингви пустился в путанные рассуждения, что с одной стороны, ему нельзя сейчас бросать королевство, а с другой стороны, когда же и бросать, если не сейчас, во время весенней распутицы — вампиресса выложила решающий козырь:
— Ты как знаешь, а этот вариант — единственный! Другой возможности у нас уж точно не будет! Нет, я не понимаю, чего раздумывать!
— Эх, ладно! Будь по-твоему!
— Ингви ухмыльнулся.

— Не по-моему, а по-правильному, — важно поправила Ннаонна.
— Значит, так, завтра выступаем…
— Завтра не надо бы, твоя вампирская милость, — встрял Никлис, — я тут с местными переговорил — завтра буря будет к югу от здешних краев, они приметы знают. А если уж зарядит, считай — на неделю.
— Если так, — вынес вердикт король, — отправим гонцов в Альду. Нужно предупредить, что я отправляюсь в заморский поход, не то они опять демона вызывать затеют. За неделю как раз можно обернуться, в столицу и обратно. Кого с собой возьмем? Карикана, думаю, будет не лишним иметь под рукой, он прохвост, но толковый. Тонвера с Дунтом тоже прихватим — все-таки, как-никак, их идея, они про золото эльфов рассказали. Кого еще?
— Хватит, хватит!
— замахала рукой Ннаонна.
— Ты что, весь королевский двор с собою потащить надумал? Хватит и этих!
— Кари — мужик тертый, бывалый… А ежели Кари с собой потащим, то попов точно надо брать, — рассудительно заметил Никлис.
— Я им велел следить друг за дружкой, очень, слышь-ка, удачно получается. Ну и пацаненка, который с Кари, Аньга этого, тоже бы, а?
— А он зачем?
— Аньга Ннаонна старалась избегать, девушке было не по душе, что она тоже чувствует окружающую паренька ауру симпатии и притягательности. Вампирессе было бы приятно думать, что она — единственная в своем роде, но чары Великого Пацана действовали на нее не хуже, чем на любую деревенскую дурочку.
— Вот уж этого дурашку нам не надо!
— Не скажи, твоя вампирская милость, — стоял на своем начальник стражи, — Кари говорит: парень удачу приносит. Нам удача до зарезу нужна будет.
— Согласен, — кивнул демон, — возьмем и этого. Если придется иметь дело с загадочными чарами, наложенными на Семь Башен, это великовозрастное чудо-дитя может оказаться не лишним.
Тут наконец старики не выдержали и поинтересовались, о чем спорят гости.
— Когда минует буря, — важно ответил Ингви, — я отправлюсь на побережье. Аршваны проводят меня, и я постараюсь отвадить рогатых от ваших берегов.
Потом он вспомнил и обернулся к Ннаонне.
— Послушай, что я надумал! Надо будет намекнуть епископу, что в его епархии объявились язычники. Пусть присылает проповедников, дабы несли слово гилфингово.
— Вот уж не думала, — заметила Ннаонна, — что ты настолько привержен истинной вере и столь ревностно следишь за делами Альдийской епархии.
— Да при чем здесь дела епархии! Я думаю только о себе. Видишь ли, у аршванов я не наблюдаю должного уважения к нашим персонам. После обработки гилфинговым словом они, несомненно, станут куда как правильней относиться к демонам и вампирам.
*** Ночевать у костров Ингви не решился — путешественники перебрались в ближайший фермерский дом, оттуда в столицу отправили гонцами двух солдат. А наутро в самом деле началась непогода. Сперва повадили снег — огромные пушистые хлопья, их было так много, будто снова пришла зима. Затем поднялся ветер, снег сменился дождем. Мутные потоки хлестали в окна, пузырь, которым были затянуты проемы, гудел, точно бубен. Стены дома, сложенные из толстых бревен, как будто дышали, когда по ним ударяли особенно сильные порывы урагана, пробравшиеся к жилью между горных склонов.
В помещении было темно. Ингви, расположившись за столом, писал. Свеча на столе подрагивала в такт завываниям бури, оранжевый круг смещался по столешнице, тени метались по углам. Семья хозяина убралась на кухню. Не то, чтобы мокрогорцев смущало пребывание на их ферме короля — таким способом они демонстрировали уважение к гостю, дескать они понимают, какие важные дела бывают у его величества и изо всех сил стараются не помешать.
Солдаты спали, пользуясь случаем. Никлис пошел поболтать с хозяином… Зато Ннаонне было скучно. Она слонялась по комнате, заглядывала в темные углы, пыталась рассмотреть хоть что-то сквозь мутное окошко, но видела разве что потоки дождевой воды, стекающей по стенам.

Никлис пошел поболтать с хозяином… Зато Ннаонне было скучно. Она слонялась по комнате, заглядывала в темные углы, пыталась рассмотреть хоть что-то сквозь мутное окошко, но видела разве что потоки дождевой воды, стекающей по стенам.
— Что пишешь?
— поинтересовалась девушка, подсаживаясь к столу.
— Да всякое, — пробурчал Ингви, старательно покрывая клочки пергамента убористыми строками.
— Мертенку в основном распоряжения. Эх, столько всего в голове скопилось, думал, сам буду помаленьку разгребать… Знаешь, думал как: вот придет весна, займусь тем, займусь этим… Ничего, зато канцлеру скучать не придется.
Ингви снова углубился в писанину.
— А теперь чего пишешь?..
— протянула вампиресса, водя пальцем по колеблющейся поверхности пузыря.
— А теперь — графьям. Чтобы не расслаблялись в мое отсутствие. Фильку инструктирую, пусть своим в головы вбивает серьезность.
— Как это?
— Честно говоря, не представляю. Ну, может, они сядут в кружок и попросят Мать Гунгиллу, чтоб серьезности ниспослала хоть чуточку… Кроме великой богини, наверное, никому не под силу подобное чудо сотворить… Ну а Кендагу — дела посерьезней. Гонзорскую границу держать. Эх, как же они без меня-то?…
— Ничего! Справятся.
Ннаонне было по-прежнему скучно. Она стала возить пальцем по подоконнику, вытягивая просочившиеся внутрь капли в замысловатый узор.
— Я тоже думаю, что справятся…
— вздохнул Ингви.
— Но все же как-то… По-моему, светлей стало, нет?
Ннаонна снова вгляделась в мутную пелену.
— Нет, показалось. Точно — неделю будет лить теперь!
Непогода длилась пять дней. Ветер волок тучи, рвал в клочья о скалистые пики, швырял с размаху на покатые склоны невысоких гор… Тучи разбивались от этих ударов, стекали селевыми потоками в долины. Звонкие прозрачные ручейки, которые бойко журчали в расселинах, теперь обратились в грозно ревущие потоки… Между тем, к северу от Мокрых гор как ни в чем не бывало светило солнышко, тихо сходили снега, весна вступала в свои права.
На седьмой день ожидание закончилось — прибыл конвой из Альды. Карикан лукаво улыбался и непрерывно шутил — похоже, волновался. Аньг блаженно жмурился под солнечными лучами, он как обычно был всем доволен и ничему не удивлялся. Тонвер с Дунтом держались скромненько, как и подобает смиренным слугам Гилфинга Пресветлого… Пестрая компания!
Как раз и в Мокрых горах стало тихо, схлынули воды. Можно было выступать в поход.
ГЛАВА 8 Ванетиния
К концу марта, когда снег еще не сошел, и повсюду звенели и пели талые воды, в Ванетинию начали прибывать тильские сеньоры. Призывы им разослали заблаговременно — от имени юного герцога Тегвина III, который был «удостоен чести» провести зиму в столице империи — иными словами, оставался заложником. Паренек тихо жил в дальнем крыле Валлахала, под неустанным наблюдением. Большую часть слуг при нем составляли ванетцы. Молодой господин всех их считал шпионами — и, разумеется, ошибался. Шпионов среди прислуги было не так уж и много — едва ли полдюжины среди двух десятков человек, приставленных к «почетному гостю» императором. Впрочем, герцог относился с равной ненавистью ко всем ванетцам, так что и те, кто не состоял на жалованье в качестве осведомителя, настолько прониклись к тильскому сеньору антипатией, что были готовы донести на парня при малейшем намеке на бунт.
В январе герцогу велели отдать приказ вассалам: к началу весны двигаться с Ванетинию для участия в походе — и вот они начали являться в столицу. Усталые, злые, на изнуренных лошадях, покрытых пятнами засохшей грязи. Дворян и их латников размещали в опустевших казармах гвардии, за стенами Валлахала. Радости столичной жизни оказались для них недоступны, ибо за зиму цены поднялись, а мятежная провинция была разорена контрибуциями, так что денег у сеньоров было в обрез.

Тильцы сидели в отведенных им казармах и злились. Когда прибывали новички, им мигом разъясняли ситуацию те, кто прибыл днем или двумя раньше и уже успел оценить, насколько скверно обстоят дела.
Едва переодевшись в чистое платье, вновь прибывшие тильские господа шли к юному сеньору и первым делом сердито жаловались. Они не успели отдохнуть и залечить раны после осеннего похода в «мокрое королевство», их поместья разорены, дела приходят в упадок без присмотра… Они, вассалы, обязаны служить в дальнем походе сорок дней в году, таков обычай! Нынче же их призвали ранней весной — явно не для того, чтобы распустить по домам еще до прихода лета, да и год ведь не миновал после предыдущей кампании! В раздражении господа попрекали герцога — он, дескать, совсем не забоится о правах верных вассалов…
Тегвин выслушивал упреки, краснел, тискал рукоять кинжала… в ответ жаловался на произвол императора — что он, герцог, может поделать? Он сам здесь, в Валлахале, словно пленник. Алекиану, разумеется, доносили о крамольных разговорах — император удовлетворенно кивал и не выказывал ни гнева, ни раздражения. Он прекрасно понимал, что Тегвин стал ему вечным врагом, но это императора не беспокоило. Он не нуждался в друзьях, и ему было абсолютно неважно, служат ему из страха или из искренней преданности. Лишь бы служили.
В конце концов, подзуживаемый вассалами, герцог потребовал аудиенции у его императорского величества, чтобы принести жалобы. Алекиан соизволил предоставить юноше «малый прием», то есть просто принял его, сидя за столом и разбирая бумаги. Рядом стояли секретари — большей частью клирики. Поочередно подавали бумаги императору, Алекиан просматривал и прикладывал печать, иногда (если требовалось) ставил подпись. Коклос с важным видом расхаживал позади и делал вид, что погружен в раздумья. Во всяком случае, время от времени карлик тяжело вздыхал, закатывал глаза и картинно прикладывал ладонь к наморщенному лбу.
— Итак, мы слушаем, сэр Тегвин, — буркнул император.
— Как видите, мы решили дать вам аудиенцию незамедлительно, едва вы попросили о встрече. Надеюсь, дела разрешатся быстро. Что у вас?
Немаловажный нюанс — Тегвину не предложили сесть. С одной стороны, император намекнул на спешку, с другой стороны — ничто не мешало побеседовать точно так же быстро, но если бы герцог сидел, а не стоял.
— Ваше императорское величество, — ломающимся голосом заговорил тилец.
— Мои вассалы недовольны. Они жалуются мне, что их призвали в поход с нарушением всех оговоренных обычаем сроков! И они правы! К тому же, никто не верит, что по истечении сорока дней им будет позволено возвратиться…
— Империя переживает тяжелые времена, — Алекиан отложил очередной документ и поднял голову.
— Ради всеобщего блага нам всем приходится идти на жертвы. Объясните это своим вассалам, если они настолько недогадливы.
— Если они настолько недогадливы, что не испытывают радости от имперского кнута, — вставил Полгнома, — то мы с братцем обучим их радоваться топору имперского палача! Объясните им, дружок, что кнут все же предпочтительней!
Алекиан снова уткнулся в документы. Минуту царила тишина, затем император, не поднимая головы, произнес:
— Коклос, мы не желали бы, чтобы наши слова были истолкованы настолько точно.
— Но ведь я истолковал точно, да?
— шут привстал на цыпочки, скорчил смешную гримасу и подмигнул Тегвину.
— Да, — тем же ровным бесцветным голосом подтвердил император, — Сэр Тегвин, это все? Если так, мы не станем вас долее задерживать. Объясните вассалам, что империю следует защищать, не считаясь со старыми обычаями. Но было бы хорошо, если вы подыщите другие формулировки, не такие откровенные, какие к лицу разве что моему дурню Коклосу. Вы ведь не дурак, верно? Умные люди всегда найдут более подходящие слова.
*** Герцогу достало мужества еще раз спросить: «Другого ответа не будет, ваше императорское величество?» Когда дверь за ним закрылась, и гвардейцы в коридоре с лязгом опустили на пол алебарды после салюта, Коклос заметил:
— Очень смелый мальчик.

Вы ведь не дурак, верно? Умные люди всегда найдут более подходящие слова.
*** Герцогу достало мужества еще раз спросить: «Другого ответа не будет, ваше императорское величество?» Когда дверь за ним закрылась, и гвардейцы в коридоре с лязгом опустили на пол алебарды после салюта, Коклос заметил:
— Очень смелый мальчик. Ни дать, ни взять — ты в его годах.
Алекиан не ответил, углубился в очередной документ.
— Я говорю, — не отставал Полгнома, — такой же наивный идеалист. Но теперь-то ты стал другим, верно? И ведешь Империю новым курсом? Смотри, братец, нас воспитывали в добром старом духе, а ты, обращаясь с вассалами, как с малюткой Тегвином, взрастишь поколение прагматиков.
Император отложил бумагу, не подписав, и заметил клирику, секретарю епископа Фенокса: «Мы полагаем, здесь нужно будет увеличить финансирование, этой суммы недостаточно. Пусть его священство проверит снова». Затем, обернувшись к шуту, бросил:
— И что с того? Новому времени — новое поколение.
— А то, что прагматикам ни к чему империя. Она непрактична.
— Ты заблуждаешься, — коротко отозвался Алекиан.
— Пояснишь?
— Дело привычки. Если новое поколение привыкнет, что живет в империи, и не будет знать иного устройства Мира — молодежь не станет искать иного для себя. Хороша империя или плоха, но если не будет иных вариантов — империя окажется незыблема.
Коклос, до сих пор разгуливавший по комнате, живо подскочил к столу и спросил:
— А вывод? Братец, какой вывод?
— Очень простой. В Мире не должно остаться ничего, не входящего в Империю. Мир станет Империей, Империя станет Миром.
— Алекиана не смущало присутствие секретарей, он говорил уверенно и спокойно.
— Отец этого мальчика прячется от нашего гнева в Энмаре, граф Ирс — в Сантлаке. Мы уж не говорим о предателе Гратидиане, который укрылся за гномьими спинами.
— Да он просто карлик! Спрятался за гномами!
— всплеснул ладошками Коклос.
— То ли дело мы с тобой, мы-то прячемся не за гномьими, а за поповскими спинами! Мы просто гиганты!
Алекиан не ответил, он уже просматривал новый пергамент, предложенный клириком из канцелярии Фенокса. Коклос с минуту ждал, что император продолжит, потом махнул рукой и продолжил хождение взад и вперед. Он бормотал:
— Да, да, я понимаю, конечно… если бы Энмар подчинялся Ванетинии, герцог Фенгим не укрылся бы там. Если бы гномы служили императору, Гратидиан не понадеялся бы на их поддержку и не стал бунтовщиком. Пожалуй, мысль здравая… Если держать человека с юных лет во мраке, он не станет стремиться к свету, поскольку не будет знать, что свет существует в Мире. Рассуждая логично, этот тезис можно усовершенствовать — если убивать всех во младенчестве, то уж точно никто не будет стремиться к свету. Да, непременно так! Убивать во младенчестве! Ибо если воспитанный во мраке однажды узреет луч света, хотя бы тоненький лучик — то он возненавидит мрак. Слышишь, братец? Что скажешь о моей идее? Давай издадим указ — перебить всех подданных Империи, дабы некому было бунтовать?.. Что скажешь?.. Молчишь?.. Да слышал ли ты меня?
— Коклос, мы тебя слышали. Нам понравился ход твоей мысли…
— Ай! Я не хотел!
— Ничего. Однако нам хотелось бы заметить, что в твои рассуждения вкралась ошибка. Империя — это не тьма, а свет. Мы желаем взрастить поколение, которому будет чужда тьма, и потому даем подданным света в избытке.
— Да? Ну, пойду, укроюсь в тени. Там, по крайней мере, я сберегу свое умение видеть и способность отличать черное от белого. Если, братец, пользоваться твоей метафорой — ты взрастишь поколение слепцов.
Карлик гордо выпрямился и, старательно изображая оскорбленную премудрость (насколько вообще возможно изображать подобные материи крошечной спиной), направился к выходу.

Однако едва он приблизился к двери, раздался стук — и карлику пришлось посторониться, чтобы входящий не зашиб его.

— И тут не повезло!
— злобно прошипел Полгнома, проскальзывая мимо шагающего через порог сэра Войса.
*** В коридоре карлик остановился, тщательно оглядел гвардейцев, застывших по обе стороны входа. Показал одному язык, другому кивнул и дружески улыбнулся — ни для чего, просто чтобы вояки поломали свои отягощенные касками головы, почему сэру Коклосу было угодно поступить именно так. Без подобных выходок жизнь стала бы слишком пресной!
Солдаты удивленно переглянулись. Полгнома, удовлетворенно улыбаясь, зашагал прочь. Ненадолго настроение было поправлено, но затем шут припомнил размолвку с Алекианом и снова загрустил. По привычке обращаясь к себе вслух, Коклос стал причитать:
— Зачем я завожу эти разговоры? Надеюсь пробудить дремлющий разум? Да, сперва я так и думал, что разум его дремлет… но нет, братец по-своему вполне рассудителен. Только в его голове все странным образом перевернуто, он потерял чувство цвета. Верней, чувство света. Путает светлое и темное. Да, в этом-то дело! Именно в этом! Возможно, умение отличить черное от белого и называется душой, я не священник и не чародей, так что не собираюсь судить о душах… но я, кажется, знаю, какое подлое колдовство похитило душу братца!
Шут остановился и положил руку на гобелен, драпирующий стену. Потом убрал ладонь и снова заговорил, обсуждая с собой новые мысли:
— Гиптис сказал, что это не магия. Не магия! Ха! Называй как хочешь, стручок зеленый, а это точно некий род колдовства. Беда только, сам я в магии не силен… Но уж простые-то средства всегда сыщутся. Хорошо, что сестрица согласна со мной. Итак…
Полгнома снова взялся за гобелен и потянул в сторону — здесь был спрятан вход в потайную галерею.
— Стоп!
— скомандовал себе карлик.
— А чего я, собственно, жду? Разве весь разговор братца с Войсом не известен мне наперед? Не хочу за ними глядеть, сами справятся. Вот сейчас, небось, братец дает приказ: отправляйся, старина Войс, в Эгенель, туда сходится сброд со всего западного Ванета, все подонки и мерзавцы, какие только сыскались в хозяйстве наших верных графов и сенешалей, кого не жалко оказалось послать на убой. Их там сотен пять-шесть, и вооружены они, разве что, погаными дубинами, но едва этот сброд заслышат прекрасную проповедь остолопа Когера — они чудесным образом преобразятся в великолепных рыцарей, ни дать, ни взять, Авейны с Гвениадорами… Так что не нужно заботиться о таких мелочах, как вооружение и дисциплина.
Полгнома отдернул руку, позволяя ветхой ткани возвратится на место, и снова укрыть едва заметные щели в облицовке стены.
— Не пойду на них смотреть, вот и весь сказ! Отправлюсь-ка лучше дрыхнуть. Перед походом мне надо набраться сил. Единственный подвиг, который случится в сантлакском походе, предстоит совершить мне, так что отважному герою нужно отдохнуть.
Именно в эту минуту Алекиан, наставляя сэра Войса, монотонно бубнил:
— Да, сэр. Никакой пощады лодырям и растяпам. У вас будет не больше месяца, чтобы сделать из этого сброда войско.
— Но, прошу прощения…
— Не говорите ничего, сэр. Не говорите, что это невозможно. Скажем так: это может случиться только чудом. Устраивает вас такая формулировка? Так вот, именно чудо и произойдет… если нам доведется вступить в сражение. Однако я надеюсь, что сражения не будет, и Сантлак достанется нам без боя Гилфинговой милостью. Если же все-таки будет битва, эти люди, предоставленные нам графами Ванета, должны будут не разбежаться до того, как протрубят трубы. Вколотите в них хотя бы столько отваги, чтобы не сбежали прежде, чем будет подан сигнал к атаке. Остальное — в руках Светлого. Сейчас там, в Эгенеле, заправляет делами некий Канлей, викарий. Он передаст вам дела и останется, чтобы оказывать помощь.

Он передаст вам дела и останется, чтобы оказывать помощь. Ступайте, сэр. Нам желательно, чтобы вы завтра с рассветом отправились в Эгенель. Мы доверяем вам и ждем, что это доверие будет оправдано.
Рыцарь поклонился и вышел вон, с тоской размышляя, что снова не удалось отдохнуть и наведаться в собственное поместье. Доверие — это, конечно, лестно… Но милости его императорского величества дорого обходятся верным слугам.
ГЛАВА 9 Гева, город Ренприст
Есть в Мире места, где веками ничего не меняется — по крайней мере, с виду. Разумеется, таких местечек немного, ибо ничто не вечно под луной… Как бы люди ни стремились к постоянству, как бы ни цеплялись за старые привычки и вещи, но все, в конечном счете, подвержено изменениям… тем более ценными кажутся островки постоянства в изменчивом Мире. Одним из таких островков является заведение «Очень старый солдат» в городке Ренприст.
Не меньше сотни лет этому зданию — чересчур огромному для маленького городка. Такое большое сооружение не смогло бы устоять не то, что веками — и года не удержалось бы без магических ухищрений. Вход украшает вывеска, на которой изображен скелет в полном пехотном доспехе. Колдуны, состоящие на службе в вольных отрядах, не только поддерживают заклинаниями прочность постройки, они и развлекаются здесь. Неизменно находится шутник, украшающий глазницы скелета на вывеске алыми огнями, пылающими ночью, словно два уголька… Еще маги-наемники знамениты турнирами, состязаниями в волшебном искусстве, которые они устраивают, когда отдыхают между походами. Магией трудно удивить кого-либо в Ренпристе. Но когда маршал некромант шагнул под знаменитые своды — здание словно вздохнуло, ощутив явление чужого, незнакомого… Хлопнула, затворяясь, дверь — пронесся холодный ветерок, напоминающий о минувшей зиме, снегах и морозах.
Управляющий «Очень старого солдата» мастер Энгер поднял голову и оглядел пришельцев — массивного воина в рогатом шлеме, вооруженного чудовищным двуручным мечом и тощую девушку, прижимающую к костлявому боку клетку с невиданной ящерицей.
Крепкие парни, подручные управляющего, встали, приветствуя гостей. Энгер, одноногий инвалид, отмеченный и другими увечьями, приподнялся, опершись о столешницу. С поклоном осведомился:
— Чем могу быть полезен почтенным гостям «Очень старого солдата»? Желаете поступить на службу? Или, напротив, ищете солдат?
— Мне нужны люди, — коротко отрезал некромант.
Энгер опустился на стул.
— Как много людей, позвольте узнать? Мое любопытство направлено лишь к вашей пользе. Если вы скажете, не указывая, разумеется, подробностей, какого рода службу собираетесь предложить — я постараюсь помочь вам подобрать нужных.
Начало весны — не слишком сытая пора для постояльцев «Очень старого солдата». Обычно в это время года с наймом туго, и в большом зале множество бойцов, предлагающих свои услуги. Но нынче крутые деньки, лучшие наемники провели зиму на королевской службе, да и впредь не останутся без дела. В большом зале сейчас в основном новички, управляющей их не знал и не мог оказать большой помощи в выборе бойцов. Но его весьма заинтересовал наниматель, он надеялся услышать подробности.
— Мне нужны хорошие воины, — буркнул некромант, так и не снявший, к удивлению Энгера, глухого шлема.
— Цена не так важна, я богат. Как можно больше хороших дисциплинированных солдат.
Управляющий тяжело вздохнул. Его помощники переглянулись.
— Увы, мастер… или, прощу прощения, сэр?..
— Энгер выдержал паузу, чтобы пришелец назвал титул. Тот безмолвствовал, и это не понравилось калеке.
— Так вот, нынче хорошие воины легко находят найм. Желающих в зале довольно много… но не могу поручиться, что они хороши. К тому же это большей частью одиночки, так что и с дисциплиной у них тоже… Давайте сделаем так, вы займете место на балконе нанимателей, осмотрите заведение.

. Давайте сделаем так, вы займете место на балконе нанимателей, осмотрите заведение… Ручаюсь, его стоит осмотреть… Поужинаете, поглядите на людей внизу. Через час я пришлю человека, он обсудит с вами дела, подскажет, что известно о солдатах, которых вы приметите в большом зале.
Один из помощников Энгера подошел к двери, ведущей на лестницу — он был готов проводить нанимателей к столу и принять заказ.
Маршал стащил наконец рогатый шлем. Оттянул ворот подшлемника, охватывающего голову, и исчезающего под тускло блестящими шейными латами.
— Вообще-то я спешу, — буркнул он.
— А пожрать бы не мешало, — впервые подала голос спутница чародея.
— Малыш проголодался, да и у меня живот подвело. Вели подать еды, в самом деле! Поглядим на этот знаменитый кабак, один-то вечер мы можем себе позволить?
— С балкона нанимателей вам будет хорошо видно, — вставил управляющий.
— Он верхний.
— Ладно. В самом деле, поглядим…
— кивнул маршал.
— Поглядим, — подхватила болотница.
— Может, я даже плюну сверху раз-другой…
*** Помощник управляющего пригласил гостей следовать за ним. Прислуга, изо всех сил притворяясь равнодушной, провожала странную парочку любопытными взглядами. Их, обитателей «Очень старого солдата», сложно было удивить, в этих стенах они насмотрелись на самых экзотических посетителей, но нынешние гости пробудили любопытство даже в них.
Когда шаги пришельцев на лестнице стихли, Энгер велел помощнику пригласить чародея Ролоха Белого. Старик, который прослужил около сорока лет отрядным колдуном, теперь вышел на покой и за небольшую плату присматривал за порядком в «Очень старом солдате». Ролох был известен, его магическое искусство и огромный опыт внушали уважение к ветерану. Теперь он коротал дни у камина в большом зале среди сержантов и являлся чем-то в качестве вроде талисмана — к нему привыкли как к непременной части ренпристской жизни; пожалуй, все нынешние наемники явились искать службы под сводами «Очень старого солдата», когда Ролох уже ходил с отрядом.
Огромный старик, в белом и с длинной седой бородой, которой мог бы позавидовать гном, вышел из зала и остановился перед столом Энгера, опершись на длинный посох.
— Послушай, старина, — обратился к нему управляющий, — только что сюда вошел человек…
— Я почуял его появление, — кивнул маг.
— Пламя в камине замерло на миг, когда он вошел.
— Это правда? Ты не преувеличиваешь?
— Конечно, я выразился фигурально. Но холодом в самом деле потянуло. Он очень умелый маг, этот пришелец. И довольно силен. Ищет найма?
— Нет, нанимает сам. Если он силен, ты, должно быть, что-то слышал о нем. Кто это?
— Не знаю, не знаю… то, что я почуял, ни на что знакомое не походит. Как он выглядит?
— Ростом почти с тебя, широкий и грузный, похоже…
— Похоже?
— Его не разглядеть, он так и не снял ни подшлемника. В тяжелых доспехах, но движется легко. Вооружен двуручным мечом.
— Не знаю о таком. Но буду глядеть в оба, пока он здесь.
— Именно об этом я собирался тебя попросить.
Маршал с принцессой расположились за столом, откуда хорошо был виден зал внизу. Глоада велела «тащить жратву», некромант уточнил, что предпочитает мясные блюда, и, разумеется, пусть принесут вина.
Заказ был доставлен с похвальной расторопностью — еще бы, гости из Вейтреля были нынче единственными, кто занял верхний балкон. Ранняя весна — неподходящее время для найма. Маршал бросил человеку, который принес ужин, несколько монет и принялся за еду.
— Не угодно ли господам?..
— начал было слуга.
— Пшел!
— коротко отозвалась Глоада.
— Сами разберемся.
Слуга неуверенно попятился.

Некромант проглотил огромный кусок мяса, который сорвал с кости, запил вином и буркнул:
— Этот, внизу, сказал — через час. Вот и придешь через час.
Произнеся эту, слишком длинную для него, речь, чародей уткнулся в говядину. Принцесса ела, как всегда, медленно, не забывая подкармливать Дрендарга. Здесь, в новом месте, она не решилась выпустить «малыша» из клетки, так что животное недовольно ворочалось в тесноте. Утолив голод, девушка спросила:
— Ты смотрел вниз? Что скажешь?
— Шваль.
Глоада сплюнула на пол, жалея, что сидит далеко от края помоста, и сказала:
— Вот гадство, и здесь соврали. Зачем люди постоянно врут? Мне рассказывали, что в «Очень старом солдате» собираются отличные воины, и что к началу весны они сидят на мели и готовы принять любой найм.
— Отличных я видел осенью, когда мы сражались с императором… Их здесь нет.
— А?..
— Гезнур нанял их на королевскую службу. Здесь только сброд.
Глоада привстала, чтобы осмотреть публику внизу. Потом пожала плечами.
— Не знаю, как ты их различаешь… Значит, там только плохие воины?
— Да.
— Гангмар дери… Это осложняет задачу?
— Напротив, облегчает — не придется выбирать. Если они все одинаково плохи — возьму первых попавшихся.
— Возьми больших и толстых, — посоветовала болотница.
— Таким уж точно сыщется применение.
— Отличная мысль. Если я не смогу сделать их хорошими солдатами до того, как издохнут, сделаю после.
*** Часом позже явился помощник Энгера.
— Итак, почтенные господа, сделан ли ваш выбор? Могу ли я быть чем-либо полезен при заключении сделки?
— Чем полезен?
— буркнула Глоада.
— Этим мерзавцам достаточно показать монету — и дело сладится, разве не так?
Слуга пожал плечами.
— Истинно так, моя прекрасная госпожа. Достаточно показать монету. Однако, бывает, гости не желают показываться в большом зале, тогда мы берем на себя обязанности посредников. Или, бывает также, гостям угодно послушать истории из жизни завсегдатаев…
— Довольно!
— перебил маг.
— Завтра с рассветом мы выступаем. Значит, сейчас я иду в зал, потом — нам потребуется комната.
Слуга поклонился, тщательно скрывая недовольство. Работники этого заведения гордились своим местом, и отказ послушать байки — был обиден.
— Приятно видеть деловой подход, — сухо произнес мужчина, — следуйте за мной.
По другой, внутренней, лестнице некромант с Глоадой спустились в зал, минуя холл, где находился стол Энгера. Едва заказчики показались внизу, все тут же уставились в их сторону. Солдатам, разумеется, объявили, что на балконе заказчиков появились посетители — нечастое событие в это время года, так что вояки не расходились, хотя час был достаточно поздний. Нынешние постояльцы все, как один, поиздержались, кое-кто уже получил в заведении кредит. Они нуждались в найме.
Некромант двинулся между столов. Он не знал, с чего начать и чувствовал себя несколько неловко, давно уже ему не приходилось чувствовать себя новичком и пришельцем. Где бы ни появлялся чародей, он неизменно оказывался в положении хозяина — а здесь нет, здесь он не обладал должным статусом… Колдун обернулся к слуге и спросил:
— Как у вас заключают сделки?
— Я предупреждал: гости частенько предпочитают действовать через посредников… Но если желаете самостоятельно, то сейчас я объявлю, что открыт найм, а вы можете занять стол вон там, у стены, и принимать желающих по одному. Обычно они сами подходят, даже спорят, кто будет первым.
Некромант кивнул.
Служащий громким голосом воззвал:
— Почтенные мастера! Объявляется найм! Вот этот господин набирает людей. Кто желает получить службу, обращайтесь к нему.

Пока маг с девушкой шли по залу, разговоры стихали, солдаты оборачивались поглядеть на странную пару. Принцесса обеими руками осторожно несла клетку, стараясь не слишком раскачивать — ее любимец задремал. После объявления снова начались разговоры, но негромкие — наемники вполголоса делились впечатлениями. Некромант с Глоадой двинулись в угол, где, как указал помощник Энгера, надлежит принимать добровольцев. Наиболее нетерпеливые постояльцы «Очень старого солдата» уже двинулись следом за нанимателем, чтобы оказаться первыми в очереди… Тут кто-то громко крикнул:
— Это некромант! Я видел его под Анраком! Парни, он сделает из нас ходячих покойников!
Крик подхватили, солдаты угрожающе сдвинулись вокруг некроманта. Глоада снова сплюнула и взялась за дверцу клетки, в которой уже беспокойно завозился Дрендарг, разбуженный гомоном. Некромант выступил, заслоняя девушку, пинком отшвырнул попавшиеся под ногу стул и положил ладонь на рукоять меча.

— Стойте, мои добрый мастера! Остерегитесь действовать опрометчиво, ибо этот господин умеет делать не только ходячих, но и лежачих покойников!
— веселый зычный голос перекрыл нарождающийся шум.
Солдаты остановились, узнав голос любимого короля. В дверях, широко улыбаясь, стоял Гезнур.
ГЛАВА 10 Альда, Мокрые горы
Проводниками Ранвар назначил двоих пожилых соплеменников. Молодежи среди аршванов почти не осталось, и Ингви полагал, что старик вождь не решается рисковать наиболее ценными для рода юношами. Вот и отрядил проводить пришельцев тех, кто не так уж важен. С другой стороны, можно было понимать и таким образом, что Ранвар шлет опытных проводников, а не молокососов… Впрочем, Ингви не ломал себе голову над этим вопросом — какая разница? И вообще, вопросы в этом походе задавал Никлис. Обычно его речи — с теми или иными вариациями — сводились к следующему:
— Эх, и понес нас Темный в такую даль… Жили бы себе спокойно во дворце, по-королевски, как подобает демонскому величеству…
Ингви обычно помалкивал (тем более что поначалу казалось, будто спутник в занудстве сильно уступает канцлеру Мертенку), но на второй день пути Никлис так надоел, что демон приказал ему заткнуться.
— Эх, не любит твое демонское правду, слышь-ка, из уст простого подданного слушать, — горько пожаловался Никлис.
— Простого? По-моему, ты начальник королевской стражи, а не простой подданный. Или ты желаешь, чтобы мы это исправили?
— Да какой я начальник без стражи?
В самом деле, какой? Ингви подумал и осторожно предположил:
— Трезвый?
Никлис испустил долгий вздох, исполненный невыразимой тоски. Разумеется, он покривил душой, так как оба его подручных участвовали в походе. Могло бы показаться странным, что Карикан, обычно разбитной и говорливый, теперь помалкивает. Демон понимал так, что бродяга боится спугнуть удачу. Он давно упрашивал отправить его из Альхеллы с каким-нибудь поручением, пусть даже самым рискованным и сложным. И вот — Карикан снова в странствиях. Однако он все еще одиночка среди слуг альдийского короля, здесь ему никто не симпатизирует. Даже Аньг… да Аньг вовсе не в счет, его будто и нет здесь, мысли его далеко… Так что Кари предпочитает молчать и не напоминать о себе, лишь бы Ингви не изменил решения.
Удивительней всего, что помалкивала Ннаонна. Вся ее болтливость улетучилась, едва они ушли прочь от жилья. Девушка стала собранной, внимательной, настороженной. Ингви с удивлением наблюдал, как она втягивает воздух, подняв голову — будто ловит запахи… Эльфийская кровь пробудилась?..
Тонвер с Дунтом также держались скромненько. Хотя они были привычны ко всяким передрягам, но в горах чувствовали себя неловко, им было непривычна дикая местность. Каждый вечер, перед тем, как отойти ко сну, монахи истово молились, опустившись на колени.

Как-то Карикан, ухмыляясь, спросил:
— А что, отцы, вы всегда так устав соблюдаете? Сдается мне, в Альхелле ни разу вечернюю молитву не прочли, а?
— В Альхелле я к этому времени бывал пьян, — кротко пояснил Тонвер, — а здесь вина нам не дают… приходится употреблять святое слово. Прочел «Гилфинг, отче» трижды кряду, и в голове шумит, будто пьян в телегу. Так заповедал блаженный Энтуагл нам, сирым — восполнять духовной пищею недостаток пищи телесной.
— Я бы предпочел вина, — возразил Кари.
— Я бы тоже. Но вина нет.
Путники шагали, держась пологих склонов, потому что на дне ущелий журчали ручейки, потоки талой воды скрывались ямы, топкие участки, коварные трещины. Так что вниз спускаться не следовало.
Старики аршваны вели из долины в долину, выбирая удобные перевалы через омытые дождем гряды скал. В самом деле, местность они худо-бедно узнавали. Иногда варвары останавливались, совещались, тыкая пальцами в приметные скалы или причудливо искривленные деревья, отыскивали знакомые приметы. Здесь они брели зимой, увязая в глубоком мягком снегу, ночевали в пещерах, тревожно прислушиваясь к реву ветра наверху, в скалах. В этих же пещерах и сейчас они устраивали ночевки, разводя огонь в старых кострищах.
Проводники вели без спешки, очередной переход назначали, только окончательно удостоверившись, что выбрали верное направление. На третий день Ингви сообразил: аршваны идут от могилы к могиле. Пирамидальные груды камней отмечали места, где нашли последний приют единоплеменники стариков. Им, обитателям побережья, пришлось платить дорогую цену за опыт выживания среди скал. Впрочем, старики не слишком переживали, проходя мимо могил. Не в обычае аршванов было сожалеть о невозвратном. Куда больше этих варваров занимало будущее — им объяснили, что они ведут защитника Великого Черного Угвана, чтобы тот прогнал морских разбойников из бухты, которую род Ранвара облюбовал после бегства от зенгедов. Ингви не разубеждал спутников, он был уверен, что морские разбойники не станут задерживаться в пустынном краю дольше, чем вынудит погода. По опыту зимовки на островах северян он полагал, что как раз сейчас подходящее время готовить драккар к плаванию. Так что рано или поздно, с его участием или нет — а викинги уберутся из бухты. Стало быть, он всегда сможет приписать себе успех. Хотя планы, вообще-то, были несколько иные…
Погода благоприятствовала странствию. Дождей больше не было, дни стояли солнечные, ясные, что нечасто случается в Мокрых горах — доброе предзнаменование. По ночам, правда, было холодно, и наутро по берегам ручьев появлялся тоненький ледок. Но едва вставало солнце, как тут же становилось теплей, весна вступала в свои права. На шестой день пути старики объявили — уже показалась гряда, за которой будет видать море. Странники уже сейчас подходят к долине, по которой течет речушка, с берегов которой аршванов прогнали рогатые.
*** Проводники подозвали Ингви (поскольку он лучше других понимал их речь) с принялись подробно описывать маршрут. Нужды в этом не было, поскольку дальнейший путь казался очевидным — вдоль ручья, который хорошо было видать со склона.
Ннаонна, которая тоже сообразила, о чем речь, поинтересовалась:
— Чего это деды так разговорились?
— Дальше не пойдут, — пояснил Ингви, — побоятся. Там же, за горой, уже берег, а на берегу — северяне.
— А мы пойдем?
— робко поинтересовался Дунт.
— Конечно, — вздохнула Ннаонна.
— Мы морских разбойников не боимся.
— Удивительно отважная дама, — ткнул приятеля локтем Тонвер, — не боится морских разбойников.
— Если бы я боялась морских разбойников, в зеркало бы не смогла глядеть, — отрезала вампиресса.
— Ну, так мы идем или что?
— Чудны дела твои, о Гилфинг Светлый…
— протянул Тонвер.
— В самом деле, нужно идти, — согласился Ингви и двинулся вниз по склону, к ручью, журчащему на дне долины.

— В самом деле, нужно идти, — согласился Ингви и двинулся вниз по склону, к ручью, журчащему на дне долины.
Спускаться к воде по-прежнему было рискованно, поток был слишком бурным. Сюда, в эту долину, стекала вода с окрестных гор, так что весной ручей обращался в ревущую мутную реку. Путники двинулись по пологому скату среди невысоких искривленных деревьев. Здесь уже чувствовалась близость моря — вдоль ущелья дул ветер, солнце скрылось за серой дымкой — те самые испарения, несущие дождь, которым Мокрые горы были обязаны своим названием.
С перевала открылся вид на бескрайний простор — до самого горизонта морщилось под свежим соленым ветром зеленоватое море, тянулись и тянулись волны, равномерной чередой набегали на серую гальку, разбивались о выступающие далеко справа и слева скалы. Ручей, прорывший за века дорогу в скалах, сбегал в небольшой залив. Бурая грязная вода, бегущая с гор после бури, выделялась в зеленом море. Течение было таким сильным, что серо-коричневый поток не терялся в океане еще очень долго…
На берегу, у самого берега взбухшего по весне потока, расположилось продолговатое темное сооружение — северяне вытащили драккар из моря, укрыли шкурами и ветвями. Подле стояли шатры — не такие, как у аршванов, намного больше. Рядом с кораблем по берегу разгуливали люди — с перевала они казались крошечными.
Морские разбойники, должно быть, чувствовали себя в безопасности на пустынном берегу. Оружия при них не было, насколько удалось разглядеть. Да и то сказать — какая же беда могла им грозить в таком захолустье? Рыбаки аршваны в ужасе сбежали несколько месяцев назад, от здешнего побережья до морских торговых путей далеко. Беспечность северян казалась вполне объяснимой.
— Ну что, идем?
— ни к кому не обращаясь, бросил Ингви.
Все молчали, никто не двинулся с места. Пока шагали через горы и ущелья, все было ясно — нужно выйти к морю А теперь что? Просто так явиться на глаза страшным морским разбойникам? И что будет? Интересный вопрос.
— Я думаю, можно спуститься во-он там, там склон пологий, — предложил Кари. И махнул рукой куда-то далеко.
— Склон здесь везде одинаково пологий, насколько я вижу, — заметил Ингви.
— Но мысль верная, к побережью пойдем медленно и осторожно.
— Но ведь в стороне спустимся, не прямо здесь?
— Да, конечно.
— Ингви пожал плечами.
— Спустимся в стороне, приглядимся. Я, честно сказать, пока не знаю, с чего начать разговор.
— Сперва поздороваемся. Это будет вежливым поведением, — решила Ннаонна.
— Сразу бросаться на них с оружием не станем.
Девушка поправился заплечный мешок и медленно двинулась по склону, поросшему густым кустарником.
*** — Мир тесен!
— с чувством произнес Ингви.
Сидя в кустах, они уже полчаса разглядывали лагерь северян. Морские разбойники лениво, без спешки готовились выходить в море. Медленно растаскивали ветки, которыми был покрыт корпус корабля. Другие — раскладывали на камнях снасти, распутывали канаты, еще один зачем-то переворачивал мачту… Действовали они настолько лениво, что, казалось, не закончат снаряжать судно и за месяц. Предводитель северян расхаживал по лагерю и не делал попыток поторопить своих людей. Здоровенный жирный бородач — он-то и послужил причиной замечания Ингви. Толстый Рогли — конунг, у которого когда-то начинал морскую службу Никлис.
— Ну так что, твое демонское? Как быть нам? Просто, слышь-ка, выйти?
— Ннаонна сказала, что нам надо поздороваться, — напомнил демон.
— Ну, в общем, да. Просто выйти. А чего бы и нет?
— Ну, так я пошел?
— Все идем. Ты — первым. Мы следом. И не забудь поздороваться, — Ингви ухмыльнулся.
— Эх… все-таки страшновато малость.
Никлис вздохнул и встал из кустов.
— Эй, Рогли!
— заорал начальник королевской стражи.

— Эй, Рогли!
— заорал начальник королевской стражи.
— Здорово, толстяк! Эй!
Северяне подскочили, у кого было при себе оружие — схватились за рукояти. Из зарослей к ним шагала пестрая компания, передним — Никлис.
Толстый конунг пригляделся и поднял руку, останавливая своих молодцов, которые готовы были броситься в драку.
— Никир, ты что ли?
— признал Рогли.
— А то нет?! Я самый и есть! Ингви-конунг со мной, да иные добрые люди. Ну, что? Приглашаешь, что ли, к своему костру?
— Так… чего ж? Приглашаю, — решился Рогли.
— Эй, нынче пируем! Никир-викинг да Ингви-конунг к нам пожаловали…
Конечно, появление упомянутых героев выглядело куда как странно, не говоря уж о том, что с ними была очень уж пестрая компания, даже два монаха… Но, с другой стороны, чудеса время от времени происходят… и с этим ничего не поделаешь.
День уже шел к концу, когда викинги — было их два десятка, маловато для большого драккара — расселись вокруг огня и пустили по кругу чашу вина. Чаша была здоровенная, в нее влили все, что оставалось во флягах путешественников. У северян давно не бывало хмельного, так что за встречу пили, что нашлось у гостей. Рогли рассказал, как их занесла нелегкая в этот пустынный край.
— Слыхал ли ты, Никир, что помер старик Друмар Зеленая Борода? И что конунгом на островах стал Гоегор?
— Нет, Рогли, не слышал. А что с того морским удальцам?
— Гоегор объявил нас вне закона, — вздохнул толстяк.
— Говорят даже, что он стакнулся с цветными колдунами из большого города.
— С Самоцветами?
— удивился Ингви.
— Энмарскими магами?
— Так говорят, — пожал плечами грузный конунг, — хотя поверить в такое трудно. Так ли, нет ли, однако Гоегор сперва запретил давать приют нашему брату на островах, а потом и вовсе выслал свои корабли с воинами, чтобы убивать нас без пощады. Говорят, часть конунгов подалась дальше на север, к Маргенским островам…
— Да ну? Маргены — сплошной камень и лед! Там скверная зимовка, — чаша с вином добралась до Никлиса и он сделал хороший глоток.
— А ты?
— Я попался людям Гоегора… Против нас было три драккара!
— торжественно объявил Рогли.
— Но мы отбились.
— Три? Ай-яй-яй…
— Никлис покачал головой, вежливость требовала поддерживать беседу. Конечно, конунг приврал, но не сильно, в пределах приличий.
— Знатный бой, наверное, получился!
— Угу, было весело, — согласился Рогли.
— Но я потерял много людей, к тому же могли появиться еще корабли Гоегора… Да, еще начался шторм! Бешенство Морского Царя занесло наш драккар к этим скалам, вот и пришлось зимовать здесь, корабль нуждался в ремонте.
Что ж, все было ясно. Рогли в битве с северным конунгом потерял часть команды и не имел надежды пробиться на север, к Маргенам, куда ушли другие предводители викингов. Вот и сбежал сюда. Потому и не спешат спускать корабль на воду — побаивается идти с малочисленным экипажем.
— Но теперь ты починил драккар и, конечно, снова бросишь вызов людям Гоегора?
— изображая простодушие, спросил Никлис.
— Да я… это… конечно!
— Возьми нас с собой, — предложил Ингви.
— Если выйдет драка, мы будем сражаться вместе с тобой.
— Почтем за честь сражаться с тобой, Рогли, — уточнил Никлис.
— Возьми, не пожалеешь.
Говорить, что Ингви — единственная надежда викингов, не следовало. Зачем лишний раз напоминать Рогли и его разбойникам, что их ватага в безвыходном положении? Они и так это знают.
ГЛАВА 11 Ванетиния
Пока имперские дела не коснутся маленького человека — ему не слишком интересно вникать в тонкости внешней и внутренней политики, куда больше беспокоит содержимое собственного погреба и сундуков.

Вот ежели сундуки полны и в погребе запасы изрядные, ежели цех имеет достаточно заказов и есть уверенность, что завтра Гилфинг Светлый пошлет верные труды и заработки — тогда почему бы после рабочего дня не почесать язык в таверне за кружечкой пива с соседом, таким же почтенным мастером, отдыхающим после трудов праведных? Почему бы в воскресный день, пока домочадцы натягивают лучшие наряды, собираясь к проповеди, не изложить им, что отец семейства думает обо всех этих королях да герцогах? Конечно, тогда-то, в праздном спокойствии приятно посудачить, куда его величество поведет войско весной, да каким супостатам надлежит нынче дрожать в ужасе, ожидая неотвратимой кары.
Когда отступают заботы о собственном достатке, добрые ванетинцы очень даже охотно судили и рядили о том, куда Империя направит удар будущим летом.
Строили догадки, водили пальцами по столам, которые представлялись картой Мира — прокладывали маршруты между Малых гор, насыпанных из крошек хлеба, отбрасывали эльфов за Великую реку, проведенную смоченным в пиве пальцем… Теснили гномов и сокрушали гевских разбойников… И, разумеется, всячески превозносили молодого императора, да пошлет ему Пресветлый долгих лет и всякого блага. Иначе нельзя — ибо тех, кто дурно отзывался о монархе, могут же и в подземельях сгноить, да и виселицы у Восточных ворот не пустуют… Потому не болтали вслух лишнего, не решались признать, что волнует-то на самом деле одно: не призвал бы снова император ванетинцев в ополчение, не повел бы под эльфские стрелы да гномьи секиры. Не бросил бы под копыта кавалерии восточных сеньоров… Натерпелись, признаться, страху в прошлом году бедняги.
Словом, то, что составляло смысл жизни императорского двора, для ванетских простолюдинов было нечастым развлечением, темой осторожных бесед. Чем ближе весна, чем скорей таял снег, чем гуще становилась грязь на улицах столицы — тем чаще начинали горожане задумываться: а что же будет весной? Чем обернутся высокие замыслы его величества для них, маленьких людей?

Однако казалось, что еще далеко до по-настоящему теплых дней, когда его императорское величество покинул столицу. Не было ни торжественной церемонии, ни даже пышного богослужения в кафедральном соборе. Не прозвучала старинная формула «Отсюда начинается война!» — с которой ванетские императоры вручали канцлеру скипетр и принимали из рук маршала меч Фаларика Великого. Не было ничего величественного и торжественного, ибо Алекиан отправлялся не сражаться с врагом Империи и даже не карать мятежников… Его величество во главе небольшого конвоя выступал из Ванетинии, чтобы нанести визит верным подданным в Сантлаке. И король этой страны, Метриен Первый, сопровождал императора в поездке.
Немногочисленные — был воскресный день — прохожие с удивлением глядели, как с рассветом распахнулись ворота Валлахала, и его императорское величество во главе сотни всадников покинул резиденцию. Возглавляли шествие знаменосцы, флаги с имперским орлом и ванетским львом уныло поникли в сером утреннем воздухе, напитанном сыростью. Далее следовал сам Алекиан, окруженный гвардейскими латниками, его сопровождал Гиптис Изумруд. Затем — несколько ванетских баронов под собственными знаменами и в сопровождении вооруженных людей в цветах сеньоров. Дальше — король Метриен в простых латах, также окруженный гвардейцами. Даже сантлакское знамя вез латник в желтом и красном, цветах империи. Белый всадник с мечом и щитом на темно-синем знамени Сантлака поник, кажется, еще более печально, нежели красные львы и золотые орлы во главе колонны.
Замыкал шествие обоз. В одном из фургонов ехал смиренный брат Когер, в другом — сэр Коклос Полгнома. На карлике под серым камзолом была легкая кольчуга, к поясу привешен кинжал. Готовясь к походу, шут собственноручно сшил и набил тряпьем чучело в рост человека и подолгу тренировался наносить удары. Ради этого странного занятия он даже забросил слежку за придворными.

Бойцом Коклос не сделался, но довел удар до автоматизма и полагал, что рука не дрогнет, когда случится в самом деле… конечно, в первый раз тяжело воткнуть нож в человека, но Полгнома считал, что когда придет время — рука ударит сама, по привычке, даже если разум будет испытывать сомнения.
Колонна громыхала по мощеным улицам столицы, направляясь к Западным воротам. Ванетские горожане, провожая взглядами всадников и повозки, гадали, что означает это движение. И почему на запад? Всем было хорошо известно: гвардия нынче на востоке, там Гева, там враг… Почему же его величество направляется в противоположном направлении? Присутствие в свите императора изменника Метриена могло бы многое объяснить… но вместо этого оборачивалось новыми загадками. Однако верзилу узнали, пронеслось слово: «Сантлак».
*** Подковы звонко стучали по камням мостовой, скрипели колеса груженных фургонов, люди оборачивались вслед уходящей колонне. Западные ворота уже распахнули, немногочисленные путники прошли в ту и другую сторону, теперь улица пустовала. Из портала несло затхлой сыростью, но, когда Алекиан проезжал в ворота, он не заметил запахов. Император был погружен в себя и не глядел по сторонам. За воротами по обе стороны дороги потянулись поля. Снег сошел, теперь черная почва исходила паром… Дорога здесь превращалась в вязкое месиво, колеи наполняла вода, в них отражалось желтоватое небо, затянутое дымкой.
Взгляд Алекиана то опускался к луке седла, то скользил по пустынным равнинам, не задерживаясь. Глаза императора были пусты, со стороны могло бы показаться, что он размышляет, но на деле юноша словно спал без сновидений.
— Ваше величество!
Алекиан моргнул, возвращаясь к действительности, и обернулся.
— Ваше величество, — это был Гиптис, рядом с которым пристроился Изумруд помоложе, один из тех, кому поручили охранять изменника Метриена.
— Король Метриен хочет поговорить с вами, просит уделить ему внимание.
Император несколько минут размышлял… потом кивнул и съехал на обочину. Копыта его жеребца тут же ушли во влажную почву.
Когда окруженный стражей предатель поравнялся с ним, император пустил коня шагом.
— Итак?
— Алекиан обратил безразличный взгляд к предателю.
— Вы желали нам что-то сообщить?
— Ваше императорское величество, — жалобно проныл здоровяк, — скажите, что будет со мной?
— Мы сообщили вам все, что требовалось. Есть у вас иные вопросы?
Но Метриен не зря ошивался последние недели при дворе в обществе вельмож и клириков. Он был достаточно ловок и наблюдателен, так что сумел разобраться, в какую сторону дуют ветры в Валлахале.
— Ваше императорское величество, дух Гилфингов снизошел ко мне, — все так же грустно тянул он, — я полон раскаяния. Я знаю, что прощения мне быть не может, ибо вины мои неописуемы. Я прошу не о прощении, а о возможности наилучшим образом уменьшить груз грехов, тяготящий меня!
— Наилучшим образом? Метриен, вы богохульствуете. Гилфинг — не торговец, которому можно дать лучшую или худшую цену. Он — судия.
— Ах, ваше императорское величество, когда б я умел говорить так красиво! Однако выслушайте! Я готов служить вам верно и преданно, я повергну Сантлак к вашим стопам, я буду сражаться за Империю… до тех пор, пока это может быть полезно. Я буду верен, как пес!
— Как пес в ошейнике, — напомнил Алекиан.
— Пока что я не услышал ничего нового.
— Ваше императорское величество, когда Сантлак покорится, и вы сядете в Энгре на сантлакский трон, я, смиренно преклонив колено, сложу мой королевский венец к вашим ногам. Вы назначите новый Великий турнир, либо иным способом установите новую власть в королевстве.
— Может, и так… но это не будет искуплением вашей вины.
— Жизни не хватит, дабы замолить мои грехи, так они велики, — согласился верзила, — но я прошу назначить мне не казнь, а покаяние.

Будучи монахом я не смогу претендовать на престол Сантлака, но стану ежедневно и еженощно молить Светлого, дабы… дабы…
— Дабы и впредь длил вашу никчемную жизнь.
— Гилфингу угодны кающиеся! Не лишайте же меня возможности каяться!
Метриен неплохо подготовился к этой беседе.
— Хм…
— Алекиан только теперь, похоже, заинтересовался словами изменника.
— И какой же монастырь вы, Метриен, собираетесь избрать для покаяния?
— Любой, какой мне будет назначен. Хотя предпочтительней было бы служить Свету в рядах Белого Круга. И, ручаюсь, меч в моей руке послужит, наконец, доброму делу! Ваше императорское величество, позвольте молвить дерзкое слово? Моя смерть — утоление вашей личной мести, а моя жизнь в служении Белому Кругу — к общему благу! Дайте мне надежду, и я стану служить еще усердней, нежели из одного только страха!
— Мы подумаем, — кивнул император.
*** Коклос Полгнома не слышал этого разговора. Увы, в походе он растерял все свои преимущества — здесь не было возможностей, предоставляемых знанием секретных галерей Валлахала. Карлик трясся в обозном фургоне, на груде мешков.
За фургоном бежал на привязи смирный пони мышиной масти — новый боевой конь Коклоса. Конечно, Дрымвенниль был бы куда предпочтительней. Коклос сожалел, что тролль покинул службу. Сперва Полгнома точил кинжал, потом неосмотрительно попробовал пальцем лезвие, порезался, когда фургон качнулся на очередном ухабе… и убрал оселок. Опасное это дело — точить клинок на ходу! Да и вообще — опасное дело все эти военные походы!
Засунув порезанный палец в рот, Коклос перебрался к борту и стал рассматривать унылые окрестности сквозь прореху в ткани, которой был покрыт фургон. Ничего интересного — бескрайние поля, под днищем повозки хлюпает грязь, колеса с чавканьем погружаются в жижу, брызги звучно колотят по доскам снизу… Скучное это дело — военный поход!
Карлик несколько оживился, когда дорога миновала большое село. Ничего интересного, но все же хоть что-то можно разглядывать на ходу. Заборы, дома, вывеска над постоялым двором, остроконечный купол церквушки за тощими голыми кронами деревьев… Тут из-под копыт всадника, проскакавшего мимо фургона, в котором трясся Коклос, брызнуло грязью — да так метко, что несколько капель угодило точно в щель, сквозь которую глядел шут. Полгнома вытащил порезанный палец изо рта, оглядел — кровь не сочится. Утер рукавом грязные потеки с лица… и переполз назад. Поглядел на печального пони… очень удачно, что он выбрал боевого коня серой масти, не так видна грязь. Грязное это дело — военный поход!
Король Метриен глядел вслед императору, который пришпорил коня, чтобы снова занять место в голове колонны. «Как славно я провел этого тупого святошу, — размышлял изменник, поворачивая тесный ошейник, — как ловко я его обманул! Я буду верным вассалом, да что там — я буду слугой, рабом, псом… лишь бы наш мальчик позабыл, как при моем участии был зарезан папаша… Лишь бы мне избавиться от опеки магов… Хоть в войске Белого Круга, хоть бы где и хоть бы как!»
Император Алекиан, возвратившись на прежнее место под знаменами, бросил Гиптису Изумруду:
— Смотрите за Метриеном в оба. Он делает вид, что смирился… но смотрите за ним в оба. Пусть тешит себя надеждами до поры, но… но от расплаты ему не уйти. Смотрите за ним в оба, мастер Изумруд!
Коклос трясясь в обозном фургоне, то зевал, то ощупывал кинжал в ножнах. Он размышлял о превратностях судьбы, о том, какое опасное, скучное и грязное дело — военный поход, о том, ради чего он, Коклос Полгнома участвует в этом марше по топкой дороге. Еще он думал, каким окажется участие в походе пророка Когера. Этот клирик ехал совсем рядом, в соседнем фургоне. Он не думал ни о чем.
Около сотни воинов и несколько десятков человек прислуги, движущихся по жидкой грязи на запад — мечтали, тосковали, грустили, лелеяли надежды, строили планы, скучали, разглядывая серый пейзаж.

Около сотни воинов и несколько десятков человек прислуги, движущихся по жидкой грязи на запад — мечтали, тосковали, грустили, лелеяли надежды, строили планы, скучали, разглядывая серый пейзаж… И только Когер не думал вовсе — а все же он, один из всех, понимал об этом походе больше всех остальных вместе взятых. На свой лад.
ГЛАВА 12 Гева, город Ренприст
Гезнур, широко улыбаясь, двинулся через зал. Солдаты расступались перед ним, уступая дорогу. Ролох Белый, как бы невзначай, шагал чуть в стороне, но все время оставался поблизости. Посох мага едва заметно светился. Сам колдун внимательно рассматривал некроманта. Тот тоже задержал взгляд на большой фигуре в белом — чародеи заинтересовались друг другом.
— Все в порядке!
— громко заявил Гезнур.
— Это же наши союзники! Разве не вместе мы дрались под Арником?!
Как-то сразу стало спокойней… и громче. Наемники, перебрасываясь фразами, медленно расходились к своим столам. Часть двинулась к выходу.
Король подошел к маршалу и остановился перед ним. Тот опустил наконец ладонь, которая уже почти коснулась рукояти огромного меча.
— Итак, — заявил Гезнур.
— Я, как и подобает герою, явился в последнюю минуту.
— Последнюю — перед чем?
— хмуро прохрипел некромант.
— Если вам от этого легче, — гевец перестал улыбаться, — я скажу: перед тем, как вы обрушили своды «Очень старого солдата» и погибли под обломками вместе с этими людьми, гордостью большой дороги. А я ведь мог бы выразиться иначе — перед тем, как вас разорвали в клочья. Но я отдаю должное вашим способностям к разрушению.
Затем король обернулся к Белому:
— Мастер Ролох, все в порядке.
Колдун поклонился — не слишком низко, без подобострастия, и поплелся к своему обычному местечку у огня. Его посох больше не испускал свечения, и маг тяжело опирался на него при ходьбе.
— А вы очень милый, я сразу это поняла, — подала голос Глоада.
— Благодарю, ваше высочество. Присядем? Сегодня вы все равно уже никого не наймете. Давайте лучше поговорим.
— А завтра?
— осведомился маршал, грузно опускаясь на стул.
— Завтра я порекомендую вас здешнему обществу. После того, как вы изложите мне план предстоящей кампании. И после того, как я сочту, что рекомендовать вас — в моих интересах. Если вы набираете солдат, значит, что-то задумали. Я, как король этой страны, хотел бы знать. Поймите, это не любопытство, а монаршие обязанности, Гангмар бы их взял!
— Хм-м…
— протянул маршал.
— Я не люблю говорить.
— Скажите коротко, да и покончим с этим. Можно подумать, я люблю слушать.
— После вашего вмешательства нам удастся собрать здесь людей?
— Во всяком случае, после моего вмешательства у вас появится шанс. Послушайте, к чему эти уклончивые разговоры? Я здесь хозяин, и, хотя я не всемогущ, мое слово весит немало. Вы никогда не задумывались, кому принадлежит заведение?
— Меня это не интересует. Откуда мне знать, как тут у вас устроено? Может, и городской общине принадлежит.
— Ренприст — маленький город. Он не смог бы проглотить такой большой кусок. Я скажу, хотя это более или менее тайна: «Очень старый солдат» — одно из капиталовложений гевской короны, одно из самых прибыльных капиталовложений. Так что мое вмешательство может сыграть немалую роль. Итак, не желаете мне рассказать, для чего вам солдаты? Чем больше я буду знать, тем лучше смогу вам помочь.
— Так же говорили здешние холуи, — заметила Глоада.
— Это их обязанности, принцесса, — Гезнур обернулся к болотнице и снова улыбнулся.
— Однако гостям столь высокого ранга может прислуживать и хозяин, а? Я к вашим услугам.
Маршал покосился на спутницу, потом опустил взгляд. Он никак не мог решиться.

Он никак не мог решиться. Гезнур всячески подчеркивал, что они союзники, что они заодно… Непривычно. У некроманта не бывало союзников, он никогда и ни с кем не бывал заодно. Он был неизменно одинок — даже там, в Могнаке, среди тех, кто именовал друг друга братьями. Но теперь у него есть женщина — Глоада… и… и Гезнур? Друг? Союзник? Непривычно… Как все переменилось здесь, в Мире! Наконец чародей решился.
— Откровенно говоря, никакого плана у меня нет.
*** — Хорошее начало, — одобрил Гезнур.
— Я слушаю.
— Да мы просто решили поразвлечься, — вставила Глоада. И потянулась к клетке, которую в начале разговора водрузила на стол.
— Правда, малыш? Мамочке надо развлекаться, верно?
Некромант поглядел на спутницу и вздохнул.
— Да, — подтвердил он, — поразвлечься.
— И вы решили, перед тем, как выступить на подмостках, собрать зрителей?
— Гезнур кивнул в сторону зала.
— Мамочке не нужны зрители, — продолжала Глоада, обращаясь к ящерице.
— По-моему, принцесса, вам в детстве не хватало кукол, — Гезнур покачал головой, — надеюсь, развлекаться вы собираетесь не моей земле?
— Нам все равно, где развлекаться, — заявила болотница,- но если вы так уж беспокоитесь, мы можем отправиться в Ванет. Или в Малые горы.
— В горах мои солдаты менее эффективны, — вставил маршал, — Ванет предпочтительней. Вас это устраивает, верно?
— Еще бы!
— улыбка Гезнура стала еще шире.
— Еще как устраивает! Сказали бы стразу — и недоразумений удалось бы избежать! Более того, все бы решилось куда быстрей и проще! Ну что у вас за манера, вечно темнить!
— С кем поведешься, — буркнул некромант.
— Э, бросьте!
— Гезнур махнул рукой, — мои намерения совершенно прозрачны. Я собираюсь нанести ванетским императорам как можно больше ущерба, потому что не хочу им кланяться. А наш Мир устроен таким образом, что слабый волей-неволей кланяется сильному. Император сильней… пока что он намного сильней… и все, что его ослабит — мне на пользу. Да, в конечном счете — всем нам на пользу. Ну, так что у вас на уме?
— Поразвлечься, — повторила Глоада.
— В Ванете?
— В Ванете.
— А вы не могли бы рассказать еще более подробно?
— слова «еще более» Гезнур выделил.
— Возможно, я смогу оказаться полезен не только здесь, в «Очень старом солдате», но и там, в походе.
— Это не будет походом, — отрезал чародей.
— Глоада, помолчи! Гезнур, я не собираюсь устраивать поход в интересах гевской короны, это будет мое дело, от начала и до конца мое. Я убью, кого захочу. Я сражусь, с кем захочу. Это будет моей игрой! Моей и Глоады. Не вашей.

Гезнур перестал улыбаться.
— Хорошо, — примирительно молвил король, — вы играете в собственную игру, и не собираетесь допускать меня на свою половину поля. Но, когда двое перебрасывают друг дружке мяч, каждый остается на своей половине, и, вместе с тем, они ведут общую игру. Что их объединяет?
— Что?
— Правила игры.
— Я не люблю правил.
— А я не собираюсь вам ничего навязывать. Правило будет только одно — играйте на ванетской земле. Если вы прижмете хвост кому-то из моих ванетских дружков, я переживу… хотя мне было бы неприятно потерять золото, потраченное на покупку этих мерзавцев. В военное время все дорожает, в том числе и мерзавцы. Новые обойдутся дороже… Но, Гангмар вам в помощь, режьте и их, если это доставит вам удовольствие!
— Он очень милый, правда, малыш?
— пропела Глоада, обращаясь к ящерице.
Дрендарг снова задремал и не реагировал на слова хозяйки.
— Ладно, — решил некромант.
— Отправите со мной своих шпионов. Они подскажут, кого трогать нежелательно. Не обещаю, правда, что я последую их советам.

Не обещаю, правда, что я последую их советам. Но выслушать — выслушаю. Наверное.
— Это даже больше, чем я надеялся получить!
— Гезнур просиял.
— Итак, завтра я объявлю здесь, что одобряю ваше предприятие… А вон, по-моему, кто-то из ваших.
Через зал шагал молодой колдун в черном, один из подручных некроманта. Мистик махнул ему рукой, юноша направился к беседующим.
— Мы заняли комнаты, выделенные для нас, — немного неуверенным тоном доложил колдун, — но здешняя прислуга отказалась принять серебро, они говорят: за все уплачено.
— В этих стенах вы — мои гости, — пояснил Гезнур.
— Итак, завтра встречаемся здесь? В десять? Как раз снова соберется этот сброд.
— В десять.
*** Наутро Гезнур явился в большой зал и занял стол на балконе заказчиков. Его вкусы были в заведении давно известны, так что, едва король сел, трое слуг принесли завтрак. Чуть позже к господину присоединился его безымянный цирюльник. Гезнур, не прекращая жевать, указал место за столом.
Слуга сел, тут же, не дожидаясь особого приглашения, налил вина и схватил кусок говядины.
— Ну, что?
— осведомился Гезнур.
— Слушал?
— А как же! Конечно, слушал, ваша милость, то есть я хочу сказать — ваше величество. Зря, что ли, мы им особую комнату для дорогих гостей определили. Конечно, слушал. Этот лысый, хоть и великий чародей, а ничего не заподозрил. А я слушал.
— Ну, и о чем они говорили? Что я из тебя каждое слово тяну? Говори уж!
— Да они не говорили толком, ваша милость, то есть я хочу сказать — ваше величество. Они больше — это.
— Это?
— Ну, это. Это самое. Любят, значит, друг дружку они. Я аж взмок, пока они там… это самое.
— Хорошо. Но хоть что-то они говорили?
— Немного. Маршал спросил девку…
— Она принцесса.
— А визжала, как девка. Аж у меня дух сперло, вот как визжала. Так маршал спросил принцессу, почему она, когда говорила с дракончиком, называла себя «мамочкой»? Мол, прежде таких глупостей за ней не замечал.
— А она что?
— А она в ответ, мол, пусть ее дурой считают. Если кто считает дурой, такого легче обмануть, а ему, значит, обидней будет после. Обидно, что его такая дура обманула.
— А маршал? Что он на это сказал?
— Да ничего. Они потом долго не говорили.
— Хм-м…
— Гезнур погрузился в раздумья. Потом наконец вынес вердикт, — наверное, это хорошо. Кто умеет любить, тот умеет хранить верность… А принцесса — кого это она собралась обмануть? Меня, что ли? Или привычка такая?
Слуга не стал отвечать, он сосредоточенно жевал и пил. Гезнур тоже вернулся к еде, время от времени король поглядывал вниз — в зал. Помещение наполнялось солдатами, их было, пожалуй, даже больше, чем вчера вечером. Похоже, прибытие заказчика заинтересовало наемников.
Гезнур закончил завтрак и встал. Колокол в городской церкви отзвонил десять.
— Ну что ж, пора…
Некромант вошел в зал и, не оглядываясь, двинулся к столику, который облюбовал накануне. Глоада с клеткой шла следом, замыкали шествие магики в черном. Наемники не глядели в их сторону, а Ролох Белый, будто бы невзначай, снова оказался поблизости…
Зал разразился веселыми криками — солдаты приветствовали короля, который спустился по внутренней лестнице с балкона заказчиков. Гевские монархи пользовались в этом заведении почетом и, пожалуй, любовью.
Выйдя на середину зала, Гезнур остановился и поднял руки. Шум стих.
— Друзья мои!
— воскликнул гевец. Солдаты отозвались довольными возгласам. Приятно, когда король обращается так к простым воякам.
— Друзья, вот этот человек, великий воин и могущественный чародей, набирает солдат. Я не стану гадать, куда и для чего он поведет войско, но за его платежеспособность я готов поручиться! Ну а что еще нужно хорошему воину? Доблестный полководец и богатый наниматель, разве не так? Итак, найм открыт! Эй, друзья, не все сразу! Не все сразу! Соблюдайте же порядок, Гангмар вас дери!
Ролох подошел к королю, тяжело опираясь на посох.

— Эх, ваше величество, — грустно молвил почтенный старец, — вот оно, падение нравов… Разве в старые добрые времена члены братства кидались так вот к заказчику? Да еще к такому… Нет! В мое время соблюдались приличия, а нынче… Эх…
— Да, мастер, пришли другие времена. Но и в эти скверные времена мы еще повеселимся, глядя на Мир.
Часть 2 ПОСЛЕДНЯЯ МЕТЕЛЬ
ГЛАВА 13 Ливда
У моря весна наступает раньше. Все чаще оттепели, все чаще влажный соленый ветер несет не снег, а дождь, и вот уже лед у берега становится слабым, крошится и трескается. Сугробы проседают, растекаются влагой, а с утра слышно веселое треньканье капели, а не сумрачный вой ветра и не шорох колючих снежинок. Сосульки растут, яркий свет играет на них, повсюду солнечные зайчики и брызги.
И нищие попрошайки — те, кому посчастливилось пережить зиму — уже тянут заунывные жалобы на каждом углу. Кривят щербатые рты и улыбаются, подставляя бледные лица теплым лучам… Под стенами зданий и между сырых камней мостовой пробивается свеженькая зеленая травка, непривычно чистенькая среди грязи и мусора, проступившего, когда сошел снег.
Дороги растекаются вязкой кашей, новости не приходят, а цены на рыбу и овощи непрерывно растут, потому что запас товаров на складах городских торговцев иссяк, а подвоза нет.
Рыбаки вытаскивают из кладовых старые сети, перебирают узловатыми пальцами, отыскивая, нет ли где прорехи или не сгнила ли за зиму нить. Руки суетливо ощупывают ячейку за ячейкой, скользят по грубым нитям, а в глазах плещется море. Люди не смотрят на сеть, руки сами выполняют привычную работу, взгляд рыбаков устремлен в завтрашний день, в теплые зеленые волны.
В порту начинается возня, по палубам расхаживают моряки, гладят облупленную краску надстроек, потом спускаются в трюм, черпают густую черную жидкость, подают наверх, матросы палубной команды принимают ведра и опорожняют их за борт — в вонючие воды гавани, где плавает всевозможный сор вперемежку с грязным льдом.
Весной у всех настроение хорошее. Пусть дорожают продукты, пусть закрыты дороги… зато дождались нового солнышка, пережили холода! И — отсутствие новостей! Отсутствие новостей, оно и само по себе — хорошие новости. В Мире творится много скверного и злого, так что лучше знать об этом поменьше и спать спокойней. Пока дороги непроходимы, не появляются скверные известия. Добрые новости также не появляются — но ведь их всегда бывает намного меньше, чем скверных.
Даже о том, что господин граф взял, да и отбил у злодеев собственный замок, ливдинцы узнали далеко не сразу. И то сказать — откуда было бы это известно, если его светлость ускакал из города, едва отшумела буря — последняя в эту весну? Ускакал по заваленной снегом дороге, по искрящейся радужными блестками ослепительно-белой целине. Несколькими днями позже мороз «лопнул», снега потекли талой водой, граф не возвращался, а в Ливде хватало забот и без его светлости. Западная сторона, взволнованная чередой дерзких налетов, шумела и бурлила. К тому же стража, расследуя ограбления складов, накрыла несколько притонов и конфисковала немало контрабандного товара. Потребовалось время, чтобы утих шум, поднятый вокруг этих происшествий.
Разумеется, слухи ходили самые разные — вплоть до того, что один из закадычных дружков Раша Рыбака предал своего атамана. Но это был только один слухов, да и то, не самый интересный. Ну что это за сплетня — один разбойник ограбил другого? То ли дело, байка о ведьме, которая прокляла Рыбака и нарекла Рашем восковую куклу с огромными пустыми карманами! Или рассказ о контрабандистах, которых Раш надул, а они наняли колдуна, чтоб отваживал удачу от атамана. Вот это сплетни, так сплетни — первый сорт! Что рядом с этими историями слушок о каком-то ничтожестве, как его, Жаба, что ли… Но налеты прекратились, спустя пару недель угомонились и молодчики Рыбака.

Вот это сплетни, так сплетни — первый сорт! Что рядом с этими историями слушок о каком-то ничтожестве, как его, Жаба, что ли… Но налеты прекратились, спустя пару недель угомонились и молодчики Рыбака.
А уж потом в Ливду возвратился его светлость Эрствин, барон Леверкойский. Мальчишка восседал в седле невозможно гордый, улыбался, щурился под ярким солнышком. Следом за его конем вели пленников — одиннадцать юных дворян, немногим старше победителя. Сыновья злейших врагов Леверкоя, и сами (в силу наследной традиции) его заклятые враги понуро брели, гремя тяжелыми ржавыми цепями, увязая в липкой чавкающей дорожной грязи, перемешанной со снегом. Этих не радовало солнышко и тепло. За дворянами шагали вассалы, также в оковах. В целом колонна имела вид мрачный и неприглядный. Пленники хмурились либо бранились. Но мальчишка Эрствин сиял — как сказал бы меняла по прозвищу Хромой, сиял, как только что отчеканенный келат. Да он так и сказал — ухмыляясь, от чего на левой половине лица обозначились белые ниточки старых шрамов:
— Эрствин, ты похож на новенькую монетку. Сияешь, будто келат, едва вышедший из-под инструмента чеканщика.
Юный граф повернул к спутнику улыбающееся лицо (Хромой ехал рядом, отстав на половину лошадиного корпуса от сеньора) и спросил:
— А что? Разве это плохо?
— Нет, неплохо… У тебя в самом деле чеканный профиль, аристократические черты лица. Только…
— Только — что?
— Друг мой, монеты не улыбаются. До сих пор мне казалось, что аристократы гордятся победами не так явно, скрывают чувства и делают вид, что давно собирались победить десяток-другой подлых врагов и вот только сейчас выкроили минутку среди всевозможных забот. Ну, между делом.
— Ну, Хромой, ведь так оно и было! Разве нет?
— Именно так. Но, когда въедем в ворота, думаю, безразличный скучающий вид окажется тебе более к лицу.
— Ладно! Буду безразличным и скучающим!
Эрствин был счастлив и согласен на все. Тем более, если совет исходил от Хромого.
*** В воротах выстроилась стража. Приближающуюся кавалькаду, понятное дело, солдаты приметили издалека. К сожалению, из-за распутицы прохожих совсем не было, а не то стражники проявили бы громадный пыл, разгоняя их — чтобы его светлость видел, как стараются верные слуги, как спешат расчистить дорогу для сеньора. Однако на мокрой, покрытой лужами, дороге не двигался никто, кроме графского конвоя… так что парочку любопытных, случайно оказавшихся поблизости, стражники изругали во все корки, преувеличенно строго сгоняя на обочину.
Командовал сержант Коль Токит, который волей случая наведался проверить, как несут службы подчиненные, отряженные нынче в караул у Восточных ворот. Надо сказать, Коль частенько наведывался сюда в последнее время — поглядывал на лавку менялы, не хотел пропустить, когда Хромой возвратится из загадочной отлучки. С одной стороны, Коль Лысый знал о проделках менялы больше, чем кто-либо, с другой стороны — имел резон не болтать об этом, поскольку дела-то, которые он вел с Хромым, были деликатного свойства.
Теперь Лысый выстроил своих людей по обе стороны портала и поджидал графа Эрствина. Сержант не слишком удивился, когда рядом с его светлостью обнаружился и пропащий меняла.
Когда голова колонны въехала под арку ворот, и копыта, рождая гулкое эхо под сводами, зацокали по мокрым камням мостовой, сержант посторонился и отдал приказ — стражники рявкнули приветствие, стуча рукоятями алебард. Граф, проезжая, кивнул. Следуя совету Хромого, Леверкой держался гордо и равнодушно, зато меняла, поравнявшись с Токитом, бросил:
— Отлично, сержант! Нам с его светлостью по душе твое рвение.
Токит не решился выругаться в ответ, как поступил бы, не будь поблизости графа — ограничился многозначительным взглядом. Хромой, ничуть не смущенный, придержал коня и, пока мимо шагали пленные, обратился к стражнику:
— Коль, послушай.

Хромой, ничуть не смущенный, придержал коня и, пока мимо шагали пленные, обратился к стражнику:
— Коль, послушай. Очень удачно, что ты оказался здесь. По-моему, тебе лучше отправиться сейчас за его светлостью. Присоединяйся к конвою со своими парнями, кто не в карауле. Заодно примешь новых постояльцев.
— Ты о чем?
— Я думаю, сеньорчиков, — Хромой кивнул в сторону гремящих цепями юных дворян, — пригласят остановиться в Большом доме, а мелкую сошку, их латников и оруженосцев, отправят к вам в тюрягу. Кстати, ты еще не лейтенант?
— Хромой, трепись не так громко, — буркнул Коль.
Проходивший мимо юный сэр ок-Рейсель смерил собеседников пламенным взором и пробурчал ругательство.
— И вам того же, прекрасный сэр, — ухмыльнулся Хромой, затем обернулся к Токиту, — Да ладно тебе, старина. Нынче его светлость возвратился с победой. Замок Леверкой снова наш, и добрым ливдинцам надлежит веселиться. Кто сегодня станет хмуриться, тот явный изменник! Можешь хватать его и тащить в каталажку!
— Леверкой?
— теперь сержант сообразил, что означает шествие в воротах.
— Так это все оттуда?
— Ага, — согласился Хромой, — трофеи и пленники. Я хочу сказать: трофеи и пленники в одном лице. Замок ограблен до нитки, так что его светлости, чтобы восстановить прежнее богатство Леверкоя, придется либо поднять налоги, либо взять с папаш этих маленьких крысят такой выкуп, о котором сложат баллады.
— Ты серьезно, насчет налогов?
— насторожился стражник.
— Ага, дрожишь за свое спокойствие! Скорее всего, я пошутил… хотя есть кое-какие обстоятельства… Коль, нам надо будет поболтать, я же обещал рассказать о своем маленьком приключении. Но это после, ладно? Сейчас мне следует держаться поближе к его светлости, и не упустить момент, когда станут раздавать награды. Я нынче снова фаворит, знаешь ли. И ты послушай моего совета, не теряй времени, пристраивайся со своими людьми в хвост колонны.
Хромой тронул бока лошади каблуками и отправился догонять графа. Сержанта окликнул один из караульных:
— Эй, Коль!
— Чего тебе?
— Лысый погрузился в раздумья. Он бы предпочел тихую скромную карьеру и размеренный быт, а с Хромым вечно какие-то приключения… хотя и несущие большую выгоду, однако чреватые большими же неприятностями.
— Так что, граф отбил Леверкой? Или Хромой шутит?
— А кто его разберет, Хромого… Он вечно шутит, и ни Гангмара не поймешь, какие из его шуточек — не только шутки. Но сейчас он, похоже, сказал дельно. Ройкель, ты снова за старшего! Парни, за мной! В самом деле, идем за колонной, заодно и узнаем новости.
*** Хромой догнал графа и снова пристроился рядом. Эрствин старательно держался в седле прямо и подбородок задрал, будто его страшно заинтересовали вдруг сосульки на верхних этажах.
— Как я выгляжу?
— осведомился мальчик.
— Мощно, — одобрил меняла.
— Можешь немного расслабиться, люди приветствуют тебя, видишь? Будь милостивей к народу. Снизойди.
На улицах в центре прохожих было куда больше, чем на окраине у Восточных ворот. Люди останавливались, провожали взглядами кавалеристов в серо-фиолетовых накидках, тревожно осматривали закованных в цепи пленников. На юного правителя прохожие глядели с обожанием. После слов Хромого Эрствин немного расслабился и даже улыбнулся в ответ на приветствия горожан.

— А чего ты у ворот задержался?
— Сказал сержанту стражи, чтобы шел следом за нами. Он пригодится, чтобы отконвоировать пленников попроще в ливдинскую тюрьму.
— А, да, верно… Хромой, это ведь я должен был сам сообразить?
— Нет, мой друг, ты не должен забивать себе голову подобной ерундой. Ты доставляешь всех в Большой дом, там призываешь начальника стражи и велишь ему… хотя, послушай! У нас ведь до сих пор нет начальника стражи?
— Нет, члены городского Совета поочередно отдают распоряжения.

.. хотя, послушай! У нас ведь до сих пор нет начальника стражи?
— Нет, члены городского Совета поочередно отдают распоряжения…
— тут Эрствин решил, что Хромой намекает на себя.
— Хочешь получить эту должность?
— О, Гилфинг!
— меняла рассмеялся.
— Нет, меня нельзя ставить на этот пост, он слишком хлопотный, к тому же я стразу же начну злоупотреблять положением. Нужен кто-то более серьезный. Вот, кстати…
Хромой привстал в стременах и оглянулся — пленных перестроили по четверо в ряд, теперь они занимали всю ширину улицы. Каски городских стражников поблескивали в хвосте колонны.
— Кстати, этот сержант, мастер Токит — очень хороший исполнительный человек.
— И твой друг?
— Ты попал в точку! Я всегда стараюсь помочь друзьям.
Эрствин начал краснеть. Ему опять почудился намек.
— Хромой, я…
— граф заговорил едва слышно, так, чтобы не разобрали латники, едущие следом, — я очень благодарен за все. Я же тебе предлагал, выбирай любую должность…
— Малыш, — теперь меняла смутился, — извини, я не умею подбирать выражения. Похоже, ты не так понял. Давай-ка, снова каменное лицо! Ну, как на старинном келате! Поговорим после, хорошо? И не беспокойся, я приготовил длинный список добрых дел, которыми ты сможешь меня отблагодарить. Да не смотри так, пожалуйста, не то я, чего доброго, воображу, что помог тебе бескорыстно! А это никак не входит в мои планы! Я корыстен! Я чудовищно корыстен!
На площади колонна остановилась, из Большого дома высыпали солдаты — помогать, и чиновники — поглядеть. Поодаль стала собираться толпа праздных горожан. Многие явились вслед за конвоем, другие подтянулись, привлеченные скоплением земляков. Надо же, весна — а такие события! Нечасто подобное происходит весной, когда дороги непроходимы. Люди разглядывали забрызганных грязью усталых пленников, указывали пальцами на тех, кого, кажется, узнали. Некоторые принимались гадать, что, собственно, произошло, откуда взялось более полусотни арестантов? Потом по толпе прошло известие — Леверкой! Господин граф одержал славную победу и вернул родовой замок!
Хромой окликнул Токита и, когда сержант с поклоном предстал перед графом, объявил:
— Вот этот доблестный и исполнительный служака, о котором я говорил, ваша светлость. По-моему, лучшего кандидата на должность начальника стражи не найти.
— Да, верно, нам нужен начальник стражи…
— кивнул Эрствин, — но традиция велит назначить на эту должность дворянина… Я подумаю. Сержант, всех пленников низкого звания — взять под охрану. Всех переписать, имена, чьими вассалами являются… и водворить в городскую тюрьму. И помните — это мои пленники! Никаких записок от членов совета, никаких приказов, кроме моих собственных — прочие распоряжения не распространяются на этих людей.
Хромой подмигнул приятелю.
Граф, игнорируя эту пантомиму, обернулся к меняле.
— Хромой, мне вскоре понадобятся твои советы. Сейчас я отдам кое-какие распоряжения, велю нынче вечером созвать цеховых старшин… потом хочу видеть тебя.
— Да, ваша светлость.
Когда граф удалился, Токит покачал головой.
— Эх, Хромой, если бы ты знал, как мне надоели твои шуточки… но друг ты хороший.
— Только благодаря этому я жив до сих пор, и имею возможность шутить дальше, — серьезным тоном ответил меняла.
— Только благодаря тому, что у меня много друзей!
ГЛАВА 14 Крепость Фраг, Анновр
На севере весна наступила внезапно — и как-то сразу. Солнце, раскаленное, будто уже пришла середина лета, заливало Мир щедрым теплом, снега за считанные дни обратились в бурные ручьи, бегущие на север — к Великой реке. В ярко-синих небесах проплывали редкие облачка — белые, пушистые. Кроме облаков да весенних цветов не осталось больше белой краски в Мире, все сияло, бурлило и неслось.

Кроме облаков да весенних цветов не осталось больше белой краски в Мире, все сияло, бурлило и неслось… Из-под прошлогодней палой листвы проклюнулась свежая зеленая травка, потянулась к жаркому солнцу.
Воители Белого Круга сперва радовались нежданному теплу, потом стало известно — южнее, куда весна обычно приходит раньше, и по сию пору лежит снег. «Эльфийские проделки», — ворчали солдаты постарше. Но, как бы там ни было, посланная матерью Гунгиллой ранняя весна благоприятствовала тому, чтоб скорей исполнить долг и обрушиться на нелюдей.
Смиренный брат Эстервен отправил в столицу доклад — если погода не изменится, через неделю земля просохнет настолько, что станет выдерживать тяжелую кавалерию, а дороги станут проходимы для обозных телег. Можно будет начать войну.
Гонец увез послание архиепископу, а главнокомандующий с тревогой разглядывал весений пейзаж с крепостных стен. Великий час вот-вот пробьет… если не изменится погода. И погода не менялась, широкие колючие полосы, громоздящиеся на горизонте к северу от крепости Фраг — выращенные нелюдями молодые леса — нарядились в зеленые пушистые одеяния; холмы и долины покрылись травой. Все зеленело, цвело и поднималось. Пока что почва была напитана влагой, так что даже учения кавалерии пришлось отменить, а дозоры, которые ежедневно объезжали окрестности, возвращались, покрытые засохшей грязью. Но уже скоро, скоро…
Эстервен ждал новостей из столицы, тем временем его воины получали новое снаряжение, возвращали на склады теплую одежду — и готовили оружие. Простым воинам легче, им не надо тревожиться и принимать рискованное решение, за них думают отцы-командиры…
Наконец пришел ответ — его высокопреосвященство писал, что ранняя весна может быть как милостью Гунгиллы Прекрасной, так и оплошным легкомыслием нелюдей. В любом случае — следует, едва просохнут дороги, наступать и без пощады истребить эльфов, покусившихся на священные земли Империи! Его высокопреосвященство уже собирается на север, дабы лично присутствовать при разгроме врага.
Эстервен задумался. Пока еще архиепископ Мунт доберется сюда, на север? Сперва он будет барахтаться в мокром снегу, потом, рано или поздно, конвою его высокопреосвященства придется пересечь полосу, где снег уже растаял, но земля не просохла, и это самый трудный участок, затем новая задержка — сменить сани на колесный транспорт. Сколько дней, потраченных впустую на ожидание! Не лучше ли, исполняя приказ буквально, обрушиться на нелюдей, не дожидаясь приезда архиепископа?
Смиренный брат Эстервен не решался признаться себе, что движет им грех гордыни, суетное желание самому возглавить разгром эльфов, стать героем Белого Круга и прославиться в Мире, в качестве беспощадного гонителя нелюдей… Как заманчиво, как сладко…
Что ж, решение оказалось принять легко — Эстервен собрал на совет подчиненных полководцев. За наступление высказались все, колебался только викарий Брак. Эстервен наблюдал за командиром лучников с тревогой, ведь Брак так же, как и сам главнокомандующий, имел легатские полномочия и, при желании, мог устроить неприятности. Но и Брак, выслушав аргументы магистра, а также избранные места из письма его высокопреосвященства (те, в которых речь шла о том, чтобы поскорей истребить нелюдей) — и Брак согласился с планом немедленного наступления. «Я предвижу коварство нелюдей, — сказал этот упрямый тугодум, — и возможно, они не ждут, что мы ударим так скоро. Да и леса пока что не так густы, трудней эльфам укрываться. Молю Гилфинга, чтобы теперешняя спешка послужила к сохранению жизней братьев в грядущих стычках…» Трус и недотепа. К счастью, большая часть братьев восприняла с восторгом приказ — готовиться к выступлению.
Воители Белого Круга радовались скорому началу военных действий. Благая радость, воистину благая! С таким войском, рассуждал магистр Эстервен, — невозможно не победить.
*** Ночь принадлежит эльфам — так говорят на севере.

*** Ночь принадлежит эльфам — так говорят на севере. Ночью опасно бродить по лесам, взращенным нелюдями, но едва солнце розовым шаром выплыло из-за горизонта, ворота крепости Фраг распахнулись, и наружу хлынула кавалерия. Сотни братьев в полном вооружении, в новеньких белых плащах, которые выдали только на прошлой неделе … кольчуги тяжело бряцают под чистой тканью.
В первых рядах — тяжеловооруженные воины, на длинных пиках, воздетых к голубым небесам, трепещут значки. Если бы это было мирское войско, треугольные узкие полоски ткани радовали бы глаз пестрой расцветкой, но здесь все знамена, флажки и щиты — чистого белого цвета. Все равны перед Гилфингом Воином, все — братья в Белом Круге, никто не выделяется в строю. Авангард приблизился к стене леса, перегородившего дорогу — взращенные эльфами заросли безмолвствовали. Похоже, нелюди в самом деле оказались не готовы к началу боевых действий.
Кавалеристы перестроились — теперь они образовали линию четких треугольников, обращенных остриями к зарослям.
Тем временем из ворот Фрага выступили пехотинцы. Специальные команды с топорами ускоренным маршем двинулись к рядам кавалерии — если все и впредь будет тихо, они проложат просеки для прохода колонн. Далее, за дровосеками, следовали отряды стрелков под командой отца Брака. Эти шагали в ногу, демонстрируя отличную выучку. Лучники несли здоровенные щиты в человеческий рост, широкие, прямоугольные, с острым шипом внизу, чтобы можно было втыкать в землю.
Воины, застывшие ровными рядами в опасной близости от чащи, с тревогой вглядывались в полупрозрачную синеватую тень между стволов молодых деревьев, поднявшихся здесь прошлым летом. Лес оставался спокоен, не слыхать было даже птиц — должно быть, их спугнул тяжелый топот кавалерии и бряцанье доспехов. Только над крепостью с граем кружило воронье, еще с зимы облюбовавшее Фраг.
Лучники выдвинулись между треугольными отрядами конницы, торопливо выстроили стену щитов и изготовились к стрельбе. Тишина. Налетел легкий ветерок, ветви с шорохом зашевелились, но ни малейшего намека на присутствие эльфов не наблюдалось.
Лесорубы опустили забрала, дружно осенили себя святым кругом и бегом устремились к опушке. Лучники заняли позиции за чередой щитов, прильнули к узким зазорам между досок, высматривая неприятеля. Вот братья достигли леса, вот они уже в тени, добежали к деревьям, вскинули топоры… лезвия обрушились на тонкие стволы, с хрустом врезались в сырую древесину, пошел неровный дробный перестук. В лесу отозвалось эхо, наконец-то подали голос пробудившиеся птицы. Многие братья ощутили облегчение — лучше уж перестук топоров, лишь бы не эта гнетущая тягостная тишина. Не ожидание удара, когда не ведаешь, с какой стороны обрушится смертоносная стрела…
С треском ломаемых ветвей, под предупреждающие крики дровосеков обрушились первые деревья. Ничего не произошло. Лесорубы продвинулись от опушки вглубь, и снова ударили топоры.
Отец Эстервен, окруженный свитой, выехал к первым рядам. Оглядел поверх линии щитов белые спины лесорубов, которые сгибались и разгибались под перестук лезвий о древесные стволы. В тени плащи братьев казались голубоватыми… Должно быть, труженики уже взмокли — в тяжелых-то доспехах. Начала намечаться будущая просека.
— Похоже, мы поступили верно, когда выступили, не дожидаясь его высокопреосвященства, — промолвил магистр.
— Нелюди не ждали.
Он ни к кому не обращался, это было скорее ответом на собственные сомнения Эстервена. Прошла минута. Топоры бойко стучали, деревья падали одно за другим.
— Вышлите пеший авангард в лес, — велел Эстервен.
— Вперед и в стороны. Если эльфы были поблизости, но прозевали начало, то теперь они спешат на стук. Нашим лазутчикам удастся их заметить. А работникам — отправить помощь. Пусть оттаскивают стволы в стороны.
*** Час шел за часом — ни эльфов, ни даже каких-либо следов их присутствия.

Волнение схлынуло, азарт и напряжение уступили место деловой сосредоточенности. Уставших лесорубов сменили новые братья, просека продолжала расти, вгрызаясь в молодой лес. Воины Белого Круга смелей вступили под сень деревьев, разослали дозоры вправо и влево…
Снова и снова стук топоров, предупреждающий окрик, тяжелый хруст падающего дерева… Снова и снова. Человек заново отвоевывает здешнюю землю, возвращает ее из дикого состояния в человеческий Мир. Что бы ни стояло на пути — эльфы, леса, реки — все покорится человеку.
Армия медленно втягивалась в лес. Подоспели конные упряжки, срубленные стволы отволокли в сторону. Шаг за шагом, шаг за шагом — на север. Колеи старой дороги все еще были хорошо видны, просека двигалась вдоль прежнего тракта, но намного шире.
Магистр Эстервен с оруженосцами переместился к самой прежней опушке, он с гордостью взирал на ширящееся пространство, покрытое рядами пней и вытоптанным кустарником. Вот это — поступь Белого Круга.
Время от времени приходили сообщения от разведчиков — нелюдей не видно, они так и не объявились. Странное дело, можно подумать, что эльфы бегут, не думая даже о том, чтоб попытаться защитить свои насаждения.
Вот авангард уже достиг противоположного края леса, миновал заросли и оказался на открытом пространстве — сколько можно разглядеть с холмов, ни одного эльфа! Эстервен велел передать братьям эту весть. Нелюди бегут, но это не так уж и хорошо. Воинам Белого Круга следует помнить напутственные слова его высокопреосвященства: эльфов надлежит не изгнать, но уничтожить, дабы впредь было неповадно зариться на то, что принадлежит Империи!
Наступило обеденное время, однако магистр велел не прекращать трудов. Уставших дровосеков еще раз сменили свежие труженики, далеко позади поплыл перезвон колоколов, это в крепости. Там отчитают положенные молебны, а братьям, находящимся в походе, дозволено отступление от распорядка. Пресветлый ждет от них иного служения.
И снова — шаг за шагом на север. По мере того, как передовые части вгрызались в заросли, другие бригады расширяли просеку вправо и влево. Когда поход завершится, леса здесь будут полностью сведены, и чем раньше, тем лучше.
Магистр снова передвинул ставку — теперь он уже на той земле, которая еще утром была эльфийским заколдованным лесом… Донеслись крики, но не тревожные — нет, скорее, радостные. Прискакал гонец — лес редеет, лесорубы видят просвет впереди. Воинство Белого Круга преодолело зачарованный лес без потерь. Вот-вот оно выйдет на равнину. Магистр велел осторожно выдвигать кавалерию и стрелков на ту сторону зарослей.
Сперва двинулась конница. Отряд за отрядом покидали строй и колонной по двое устремлялись через лес. Вот сетка ветвей смыкается на головами — не страшная, не темная, пока листья не распустились, в лесу светло. Короткий переход по молодому лесу — и вот он, выход на равнину. Кавалеристы снова выстраивались в боевой порядок.
Затем пришел черед стрелков. Воины выдергивали щиты из рыхлой влажной почвы, взваливали, продев руку в широкий ремень, на плечо и быстрым шагом устремлялись к просеке. Отец Брак, шагая пешим среди колонны солдат, поторапливал и напоминал: эльфы так и не появились, значит — что-то замышляют. Держаться настороже!
Войско Белого Круга выстроилось снова, окружило свои ряды стеной больших щитов и изготовилось. Но снова ничего не случилось. А вдалеке уже виднелись дымки. Где-то там, за холмами, поселение. Или воинский лагерь? Прежде, до нашествия эльфов, на этом месте была деревня… Разведчики поскакали на холм, который высился в отдалении посреди плоской равнины, чтобы оглядеть округу. Воители наблюдали за перемещением белых плащей. Вот они у подножия холма, медленно взбираются по скату… Достигли вершины и замерли. Осматриваются. Силуэты на холме неподвижны, не подают никаких знаков. Стало быть, опасности нет.
ГЛАВА 15 Вейвер в Сантлаке
После убийства и суда Вейвер сразу успокоился.

ГЛАВА 15 Вейвер в Сантлаке
После убийства и суда Вейвер сразу успокоился. Постороннему наблюдателю могло бы показаться, что все вернулось на круги своя, порядок восстановлен, и жизнь течет в соответствии с тем давним укладом, который создавался веками. Но нет, город так и не смог обрести душевного покоя — если, конечно, можно говорить о такой вещи, как душа города. Но если об этой душе говорить можно, то следует сказать так: в ней поселились сомнения.

Гедор по-прежнему жил в «Золотой бочке», он вошел в долю с хозяином скобяной лавки, и, в качестве совладельца, стал время от времени появляться за прилавком. В городе Гедора уважали, но взгляда неподвижных черных глаз боялись. Объяснить природу страха не смог бы никто, однако встречаться с ним взглядом избегали все, как один, вейверцы. Даже новый начальник стражи Гертель, юноша уравновешенный и рассудительный, старательно отводил глаза, если доводилось беседовать с Гедором — например, когда покупал новый замок для здания, где жили люди сэра ок-Дрейса. Сам-то сеньор так и не появился в городе, недосуг было, а потом и распутица пришла.
Господин ок-Дрейс, рассказывали, вооружает людей к походу. Не в набег собрался, а готовится к настоящему военному походу. Пока держался санный путь, в город еще дважды приезжал сенешаль, приобретал кольчуги, наручи, шлемы, наконечники стрел. Приобретал — это значит не покупал, а забирал в счет будущего оброка, оставлял взамен исписанные полоски пергамента с печатью. Появлялись в Вейвере вассалы других рыцарей, чьи замки находились неподалеку, тоже интересовались оружием. Эти, однако, увозили куда меньше железа, так как им приходилось платить наличными.
Говорили, что окрестные господа прекратили междоусобицы, и поклялись не заводить новых ссор, покуда не возвратится к ним господин их, король Метриен I. И, хотя всем известно, насколько надежны клятвы сеньоров, никто не слышал, чтобы зимой случилось хотя бы одно столкновение в округе. Выходило, в самом деле господа блюдут перемирие и готовятся летом либо освободить Метриена, либо ехать в Энгру на турнир — выбирать нового короля.
Пока господа строили планы на лето, жизнь в Вейвере шла своим чередом. Но появилась в городе некая нервозность, все чаще стали происходить странные случаи, ссоры между горожанами, конфликты с приезжими. Обычно споры разрешались по-старому — существовали советы общин, цеховые старшины… в конце концов, и стража во главе с Гертелем, хотя к последним избегали обращаться. Время от времени кое-кто из горожан спрашивал совета у Гедора — и, удивительное, дело, после вмешательства нового земляка все решалось как нельзя лучше! Куда там туповатым старшинам, вот мастер Гедор умел вникнуть, терпеливо выслушать, разобраться в мелочах.
Началось с того, как местный колдун Рудигер Чертополох повздорил с приезжим крестьянином. Спор был, хоть и ерундовый, но приезжий-то — не подчинен цеховым старшинам! Дело получилось заметным, потому что поначалу спорщики изругали друг дружку последними словами на рынке на глазах у множества свидетелей.
По обоюдному согласию (поскольку искать справедливости у людей господина ок-Дрейса обоим не хотелось) спорщики обратились к третейскому суду мастера Гедора, и Мясник рассудил так ловко, что оба ушли, прославляя справедливого совладельца скобяной лавки. В крестьянине, разумеется, никто не опознал Селезня, который выкрасил седины черным и разыграл сценку на пару с колдуном… Потом Рудигер еще раз обращался к Мяснику за судом, на сей раз уже ссора была с местным жителем, но колдун клялся, что будет лучше, если рассудит добрый мастер Гедор… После этого, с легкой руки Чертополоха к Мяснику потянулись люди. Кто — с просьбой рассудить, кто — в поисках поддержки, кто — просто за житейским советом. Гедор неизменно терпеливо выслушивал, вникал, разбирался… Благодаря Медузе, Мясник неплохо разобрался во внутригородских делах, и вскоре никто не удивлялся, что он, хотя и приезжий, а так здорово судит обо всем, что происходи в Вейвере.

К Гедору привыкли. Ему верили.
А потом стряслась беда с совладельцем — бедняга споткнулся, что называется на ровном месте, упал и сломал ногу.
*** Дело, в общем-то, обычное для зимы. Холодно, особенно внизу, у пола. Пролил кто-то воды, она замерзла — вот человек и оскользнулся. С кем ни бывает?
Однако вышло неудачно, в лубках по лавке не попрыгаешь, да и по лестнице лазить несподручно, если с верхней полки товар снимать. Скобяная лавка — это ж понимать надо, товаров много, самых разных. По полочкам все разложено, чтобы покупатель увидеть мог, а ежели что заинтересовало — изволь, купец, товар с верхней полочки снять да доброму человеку предоставить…
Словом, вышло так, что теперь Гедор обычно сам торчал за прилавком, да Селезень ему иногда помогал. Ближе к весне работы прибавилось, покупатели стали наведываться чаще. Не потому, что обещали когда-то сгоряча, что станут у доброго мастера Гедора товар покупать, а в самом деле — к весне много чего требуется, всегда так выходит. К этой поре у вейверцев уже вошло в привычку по любому поводу спрашивать совета у нового совладельца скобяной лавки. Прежде Гедор никому не отказывал, да он и теперь был бы рад помочь — но ведь лавку не бросишь. Приходилось просить, чтобы спорщики обождали, пока он товар отпустит, либо что-то там пересчитает, ему одному понятное, да мало ли дел бывает в хозяйстве!
Вот тут-то и вспомнилось, как сам же Гедор рассказывал о жизни у моря в большом городе — мол, там община уважаемому человеку платит, чтобы он всегда мог позволить себе время уделить тем, кто с просьбой пожаловал. Вот и чародей Рудигер кое-что поведал в «Золотой бочке» за кружкой пива. Все сходилось один к одному — верно, неплохо бы такому доброму человеку, как мастер Гедор, платить за то, что за порядком присматривает.
— Я ему намекал, — рассказывал Чертоплох, — мол, поставь за прилавок пацана, что при тебе все равно крутится… Этот, как его, чернявый, противная рожа такая. А Гедор мне: нельзя, говорит, ему доверить. Парнишка хороший, да с придурью. Такому доверь весы, да товар, да монеты — он ведь по миру пустит!
Собеседники кивали головами, хлебали пиво, соглашались.
— Старичок?
— спрашивали.
— Старичок же при нем вполне надежный.
— Старичок дряхленький, хворый, да и платить старичку надо за работу? Его мастер Гедор из милости содержит, старичок тот отцу жены его, Делы, служил. Помер отец, упокой Гилфинг душу, а старичку — куда? Он всю жизнь при одном хозяине. Верой и правдой. Так они сами говорили, Гедор с женой-то. Ну, одно дело, кормить верного слугу, а ежели он работать на мастера Гедора станет — надо же ему платить? Иначе нехорошо как-то.
И снова выходило, что мастер Гедор — человек душевный, порядочный. Старику, вон, пропасть не дает. Однако странно получалось — цеховые, члены вейверской общины, то есть, налоги платят всегда сполна. Эти налоги господин ок-Дрейс взимает, взамен стражу прислал за порядком следить. А стража его — что? Кто? К таким обратись за помощью, так еще и сам виноват окажешься, вот как в той истории с ткачом да хозяином постоялого двора. И верно, — владелец «Золотой бочки» охотно подтверждал, именно такое дело и получается, что к страже за помощью лучше не ходи! Вот добрый мастер Гедор — иное дело, он всегда по справедливости рассудит… Понятно, что толстый кабатчик иначе рассуждать и не мог, поскольку занял у доброго мастера Гедора круглую сумму. На взятку сенешалю да на праздничное пиршество (когда счастливое избавление от смерти справлял) владелец «Золотой бочки» потратил и сбережения, и запас товаров… особенно вина много ушло. Потребовалось делать закупки, поднимать дело сызнова, запас возобновлять. А цены к весне, как обычно вырастают… ну и пришлось одалживать. Хорошо, что такой добрый человек нашелся, мастер Гедор — выручил, помог, ссудил под смехотворный процент. Так только, для порядка, не о чем и говорить, совсем процент маленький.

Хорошо, что такой добрый человек нашелся, мастер Гедор — выручил, помог, ссудил под смехотворный процент. Так только, для порядка, не о чем и говорить, совсем процент маленький… да… Ничего, придет весна, дороги откроются, тогда и постоялый двор прибыль даст — с процентами все и получится вернуть. Тем более, процент какой? Тьфу, вот какой процент.
Однако, как бы там ни было, дело получалось странное — за что платить сеньору, если от его покровительства одна беда, и никакой выгоды? То ли дело добрый мастер Гедор!
*** Мало-помалу, шло к тому, что члены вейверской общины стали осознавать, что мироустройство вовсе не столь совершенно, как казалось совсем недавно — во всяком случае, касательно того, что происходит в их краях.
С приездом Гедора и спутников в тихий городок, затерянный посреди пустынного королевства Сантлак, будто подул свежий соленый ветерок с моря. Это дуновение пробудило фантазии, заставило вдуматься и по-новому поглядеть на сонное бытие Вейвера.
Спутники Гедора, Торчок с Селезнем, тоже не вполне понимали, куда гнет атаман. В Ливде все было проще — там устраивали неприятности владельцу доходного предприятия, драки, поджоги, ограбления… потом предлагали защиту. За покровительство атаману платили. Если находился другой атаман, который зарился на чужое дельце — ему приходилось иметь дело не с подзащитным, а с покровителем. Простая действенная система. Но то в большом городе, где все устроено давным-давно, где скрипучая машина вращает шестерни исправно, и ее нужно лишь изредка подмазывать свежей кровью. А здесь придется начинать с нуля, с пустого места, нужно потихоньку, исподволь, без лишнего нажима объяснить местным, как следует налаживать жизнь. Нужно заново раскрутить колеса скрипучей машины.
К середине весны город начал созревать. Только-только начал.
— Не понимаю я Мясника, — пожаловался Торчок Селезню, когда они остались доедать завтрак в зале «Золотой бочки».
Гедор отправился в лавку, Дела нынче не спускалась, ей нездоровилось. Подручным можно было спокойно поболтать в пустом зале.
— Ну и дурень, если не понимаешь, — флегматично отозвался старик.
— Я тоже не сразу сообразил, потом понял — все верно делаем.
— Да чего верно-то? Городишко плевый, бедный. Чего нам здесь? Вон сколько времени здесь торчим, а толку?
— Какого тебе толку? Живем здесь, никто не наезжает, тишина, спокойствие.
— А деньги? Деньги только тратим, сколько уже угрохали!
— Не твои деньги-то, — Селезень был само спокойствие, — чего их считаешь?
— Не, не, — Торчок забеспокоился, сообразил, что ляпнул лишнего.
— Я ничего. Я ж за дело переживаю.
— Будет дело. Вот-вот начнется. Тут все нужно было тонко провернуть, Мясник справился. Городишко здесь, и правда, мелочь. Зато один маг, да и тот — наш. Один постоялый двор, а хозяин — Мяснику должен. Город под нами уже, считай, Мясник его в мешок упрятал, остается только горловину затянуть. Вот попомни мое слово, к лету нам платить начнут.
— Платить… Много ли здесь возьмем?
— Снова повторю: не твоя печаль. Нам Мясник платит, а откуда он возьмет, да сколько — не нам судить. Городок маловат, верно… но никуда мы отсюда не съедем, здесь нам быть. Так уж вышло, что придется здесь остаться. Сперва — потому что Медуза здесь залег, а теперь нам и вовсе отсюда хода нет. Вот об этом и думай.
— Да что ж такого в городишке поганом, — снова заныл Торчок.
— Почему ж хода-то отсюда нет?..
Тут на лестнице показалась Дела. Она шла медленно, осторожно переставляла ноги и придерживалась за перила. Теперь уже невозможно было скрыть, что она беременна. Только сопляк, вроде Торчка, мог не принимать во внимание этот факт. Ну а для Гедора положение любимой жены было важней всего на свете. Он хотел, чтобы его ребенок появился на свет в его городе.

ГЛАВА 16 Ливда
Распрощавшись с Токитом, Хромой отправился в Большой дом — разыскивать Эрствина. На первом этаже в широком холле перед входом царила суета. Солдаты, писари, пожилые синдики из городского Совета — все куда-то спешили, кого-то разыскивали, громко разговаривали и всячески старались показать собственную важность.
Граф нашелся тут же — он, приподнимаясь на носки, чтоб не глядеть на собеседника снизу вверх, орал срывающимся голосом на Гойделя:
— Ок-Ренг, мне неважно, что ты знаешь, а чего нет! Разыщи этих монахов немедленно! И где, Гангмар возьми, капитаны галер? Почему за ними до сих пор не послали?
— Но, ваша светлость… я…
— Да, ты! Ты! Почему ничего не готово? Почему я должен о каждой мелочи напоминать?
— Но мы же не знали…
— Вот именно. Не знали! Ни Гангмара не знали! А надо знать! Ступай, ок-Ренг, и займись делом!
Хромой, стоя поодаль, с удовлетворением наблюдал, как мальчишка распекает оруженосца. Хотя Гойдель в самом деле не мог знать заранее, что и когда надлежит сделать, но меняла получал удовольствие от этой сцены.
Молодой рыцарь со сконфуженным видом поспешно умчался, а Эрствин перевел дух и обернулся к Хромому.
— Друг мой, не слишком ли ты строг с этим несчастным?
— ухмыльнулся меняла.
— Просто я очень волнуюсь, — буркнул граф.
— А они тут все со своими дурацкими поздравлениями… Идем, поговорить надо.
Хромой пожал плечами — в последние недели они с Эрствином, там, в замке Леверкой, только и делали, что говорили. Кажется, все обсудили по много раз… Но если малыш так волнуется — что ж, придется повторить снова. Эрствин ухватил менялу за рукав и потащил к лестнице.
— Ваша светлость, осмелюсь напомнить: вы ведете себя неподобающим образом! На нас все смотрят.
— Я знаю, — бросил мальчик, не оборачиваясь, но рукав выпустил и пошел медленней.
— Просто хочу сбежать отсюда поскорей. Монахи куда-то запропастились, эти, из Ванетинии. Из имперских моряков никого… Члены Совета — и тех не видно, а ведь, когда не нужны, так от них не продохнешь, вечно с какой-то ерундой лезут…
— Так ведь они к тебе лезут, — пояснил Хромой, — чтоб о себе напомнить и чего-то выпросить для себя же. Ну а если тебя нет, то у них всегда дела сыщутся поважней, чем служба.
— Да это понятно!.. То есть, я хотел сказать, вон оно что… Эй, ко мне никого не пускать, кроме ок-Ренга и тех, кого он приведет!
Последнее распоряжение было обращено к солдатам личной охраны его светлости, которые несли караул на лестнице. Эрствин взбежал по ступенькам и остановился, поджидая, пока Хромой поднимется вслед за ним. Меняла шел медленнее, чем нетерпеливый граф.
На втором этаже, уже вовсе не стесняясь, Эрствин снова ухватил приятеля за рукав и еще энергичней, чем прежде, потащил за собой. Когда они миновали двери, ведущие в личные апартаменты Леверкоев, парнишка стал звать:
— Лериана-а! Эй, Лана! Ланка, я вернулся, выходи!.. Смотри, Хромой, она, небось, в какой-то угол забилась, и сидит, как мышь. Даже свечи не зажжены.
В самом деле, в галерее было темно и тихо, будто эта часть Большого дома необитаема. Все двери закрыты, свечи не горят, коридор погружен в темноту.
— Ланка-а! Ой…
— Эрствин вдруг замер, когда из темноты навстречу выплыла серым призраком Лериана.
— Лана, ты чего молчишь? Это я. Мы победили, Леверкой наш. Ну, чего молчишь?
Хромой высвободил рукав из пальцев Эрствина и поклонился:
— Мадам… Прошу простить, я не выполнил вашей просьбы. Младший ок-Рейсель все еще жив. Как-то не сложилось.
Эрствин покосился на Хромого, потом на кузину. Возможно, он знал или догадывался, о чем идет речь.
— Ок-Рейсель тоже здесь, — пояснил граф.

— В подвале их всех заперли. Лана, ты понимаешь, что я сказал? Леверкой снова наш. Там, правда, сейчас все разграбили, но, если хочешь, можешь поселиться там. Ладно, мы с Хромым идем поговорить, нам нужно обсудить планы. Ты с нами?
— Я? Я — нет, — девушка отступила на шаг и сразу же словно растворилась в тени.
— К тебе же сейчас много людей явится. Я не хочу… мешать.
*** В конце концов Эрствин с Хромым остались вдвоем. Сели в комнате с попугаем, а дверь оставили открытой — чтобы услышать, если кто-нибудь появится.
— Волнуешься?
— Ага… До сих пор ты за меня все делал, Хромой. А теперь только и начнется…
— Точно. Твоя часть работы только начинается. Уж не знаю, зачем ты меня сейчас позвал.
— А мне легче, если ты рядом.
— Тогда придется подыскать мне какую-нибудь непыльную работенку при графской особе. Не могу же я просто так торчать в Большом доме.
— Ну, я же сколько раз тебе предлагал! В моей охране или еще как…

— Я не хочу быть твоим вассалом. Это сразу вносит путаницу в отношения. У других — наоборот, отношения сразу упорядочиваются, а у нас с тобой все только запутается… Давай-ка не торопиться с… О, по-моему, кто-то идет.
Оба умолкли и уставились на распахнутую дверь. Шаги приблизились, стихли… и после короткой паузы заглянул Гойдель ок-Ренг. Оруженосец выглядел смущенным после недавнего разноса.
— Ваша милость… я привел святых отцов. Велите пригласить?
— Конечно, Гойдель!
В комнату один за другим неторопливо вплыли четверо монахов в поношенных накидках. Прежде Хромой видел их только мельком. Тогда капюшоны были опущены, и у менялы еще мелькнула мысль, что под одеждой смиренных братьев может скрываться кто угодно — поди-ка, узнай в просторной накидке и с прикрытым лицом! Сейчас странствующие братья были без капюшонов, но лица их показались Хромому настолько невыразительными и не запоминающимися, что он усомнился, что сумеет их узнать в толпе уже к завтрашнему дню.
Монахи выстроились перед креслом, в котором развалился граф. Эрствину не пришло в голову даже сменить привольной позы, он сразу заговорил.
— Итак, святые отцы, следуя пожеланиям его императорского величества, изложенным в письме, которое вы передали…
Эрствин выдержал паузу. Затем продолжил.
— …А также добрым наставлениям, которые вы изложили мне изустно, — тут мальчик покосился на Хромого, этот разговор они обсуждали заранее, еще в Леверкое. Хромой кивнул, — я уже сейчас предпринял кое-какие шаги. Шаги навстречу. Нынче я занял замок Леверкой, расположенный к востоку от Ливды. Кроме того, я захватил в плен одиннадцать молодых дворян. Все они — наследники господ, владеющих феодами в округе. Когда они, эти сеньоры, явятся вести переговоры об освобождении юношей, я напомню им о преданности императору, каковую надлежит соблюдать благородным рыцарям. Полагаю, жизнь их юных родичей окажется неплохой гарантией верности, когда упомянутые господа выступят под моими знаменами.
— Гилфинг Светлый услыхал нас, — прочувствованно молвил один из монахов, должно быть тот, что считался у них за старшего.
— Мы неустанно молились об успехе вашей светлости!
— Видимо, ваши молитвы обладают огромной силой, — важно кивнул Эрствин.
— Но я позвал вас не для того, чтобы… э… ну, в общем, я хочу, чтобы вы оказали мне еще кое-какую помощь, помимо молитв.
— Все, что вашей милости угодно будет пожелать, — вся четверка дружно согнула спины.
— Во-первых, замок Леверкой, — тут же перешел к делу Эрствин, — я не могу быть и в Ливде, и в Леверкое одновременно. Поэтому двое из вас отправятся туда и станут наблюдать, чтобы охрана не забывала о своих обязанностях. Я намереваюсь отправить в замок отряд городской стражи и двадцать имперских солдат из экипажей галер.

Но этого недостаточно, придется искать еще людей… ну и кто-то должен присматривать за всеми. Кто-то, кому я смогу целиком доверять. Вы, святые отцы, подходите.
Монахи переглянулись, затем старший кивнул.
— Да, ваша милость. Нам вы можете доверять всецело!
— Во-вторых, — без паузы продолжил Эрствин, — полагаю, еще двоим следует отправиться к его императорскому величеству и поведать о том, что вы только что узнали. О шагах навстречу, вы понимаете, да?
Эрствину хотелось остаться без этих соглядатаев, удалить их из города. Монахи снова переглянулись.
— Увы, но это будет не целесообразно, ваша светлость. Мы отправим посланцами надежных братьев из местного клира. Ручаюсь, здесь такие сыщутся. Снабдим их письмами и рекомендациями.
Намек был вполне прозрачный. Его светлости графу Ливдинскому не следует забывать — даже если ванетские монахи уберутся из города, здесь останется довольно «надежных братьев из местного клира».
*** Граф выслушал многочисленные благословения в свой адрес, затем велел ок-Ренгу проводить монахов вниз.
— Да, Гойдель!
— бросил в спину уходящему оруженосцу Эрствин.
— Вели, чтобы кто-нибудь из прислуги явился, пусть хотя бы свечи здесь зажгут. Сидим, как в подземелье…
— Да, ваша светлость. И… в главной зале синдики уже собираются.
— Хорошо, я сейчас иду вниз. Хромой, там собирается городской Совет… Ты не?..
— Нет уж, друг мой, это ты, пожалуйста, без меня. Я там не усижу, просто не выдержу столько глупостей подряд.
— Хорошо тебе, — вздохнул граф, — а мне придется выслушать всех. Может, побудешь все-таки? Ну, хоть немного? Мне легче, если ты рядом…
— Эрствин, поверь, у меня столько дел! Я ведь тоже только что вернулся, ты помнишь? Не бывал дома, не повстречался со старыми друзьями…
— Да, конечно… У тебя дела. Но завтра, когда, наверное, пожалуют папаши моих гостей, ты придешь? Я распоряжусь, чтобы тебя сразу проводили ко мне!
— Непременно постараюсь быть, — заверил меняла.
— В конце концов, я представитель заинтересованной стороны. Однако сейчас, прости, убегаю!
Хромой вышел в коридор и двинулся к светлому прямоугольнику — двери, ведущей на лестницу. Когда из мрака выплыл серый призрак, Хромой даже не удивился.
— Мадам, — сказал он, протягивая полученные в Леверкое эльфийские монетки, — это вам.
— Ой, — ответил призрак.
Воспользовавшись замешательством Лерианы, Хромой поспешно удалился. Странная девица.
Коль Токит, как и предполагал меняла, остался в тюрьме, где до сих пор еще записывали имена пленных солдат и имена их господ. Увидев Хромого, сержант строгим тоном велел подчиненным продолжать без него. Приятели вышли на улицу, чтобы поговорить без помех.
— В общем, Коль, жди повышения, — бодрым тоном объявил меняла, — дельце практически сладилось. Как видишь, я в самом деле хороший друг. Что в Западной стороне? Все успокоилось?
— Да. Только говори тише. Твою долю я скоро отдам, не сомневайся.
— Да я и не сомневаюсь, Коль. Да, вот еще кое о чем хотел тебя попросить.
— Ну?
— Я теперь, пожалуй, брошу свое дельце. Малыш домогается, чтобы я присутствовал при его особе постоянно.
— Ну так я тебе давно говорил… Подыщет тебе должностишку попроще…
— Ха! Бери выше! Я собираюсь охмурить его сестренку.
— Э, да она же, говорят, чокнутая?..
— до Лысого не сразу дошло.
— Тьфу, Хромой! Я уж в самом деле вообразил, что ты положил глаз на баронесску.
— Ладно, ладно, уж и пошутить нельзя… Так вот, я заброшу меняльную лавку. Велишь своим героям приглядывать за ней? И заодно за моим шикарным особняком в переулке Заплаток?
— Твоя халупа? Да кому она нужна?
— Ага! Вот теперь мы в самом деле подбираемся к моей просьбе.

Коль, мне потребуется защита. И я обращаюсь к тебе за помощью. Скоро начнется охота на меня, и я…
— Кто? Рыбак? Обух? Эти мне не по зубам. Я ведь не всемогущ, знаешь ли…
— Не тот и не другой. На меня ополчились около дюжины окрестных дворянчиков. Ты видел их сыновей нынче у Большого дома.
— Ох, Гилфинг… Час от часу не легче. Хромой, ну почему ты не можешь завести себе нормальных врагов, как все? Ну, там, бригада грузчиков, или, на худой конец, команда какого-нибудь каботажного парусника? Для чего тебе непременно враги такого пошиба?
— Сам удивляюсь, — без улыбки ответил меняла.
— Может, я — заколдованный принц? И меня подменили в детстве? Коль, я обращаюсь к тебе за помощью. И как к другу, и как к начальнику городской стражи. К начальнику.
— Да понял я твой намек, понял! Если бы я не был твоим другом, то и поста начальника мне не видать бы.
— Я этого не говорил. О таких вещах не говорят вслух, верно? Но о них и не забывают.
ГЛАВА 17 Южный Феллиост
Кавалеристам было скучно. Солнце поднималось все выше, в доспехах становилось жарковато, хорошо еще под белыми плащами латы не так быстро накалялись. Впереди бригады лесорубов прокладывали дорогу армии Белого Круга, они хотя бы исполняли полезную работу. А конные братья оставались в строю без движения. Равно как и лучники, выстроившиеся между кавалерией и кромкой леса.
Велитиан задумался, его не волновало вынужденное безделье. Он находился во втором ряду, позади брата Лайсена, возглавлявшего их клин — двенадцать воинов в тяжелом вооружении и шестьдесят конных латников в хауберках, в шлемах с бармицами. Блестят наконечники копий над широкими белыми плащами.
— И чего здесь торчим…
— подал голос Кенгель.
— Ведь ясно же, никаких эльфов поблизости нет. Их с зимы не видели у крепости.
— Может, они все уже за Великой? Сбежали давно?
— поддержал кто-то из его приятелей.
— Хватит болтать!
— обернулся брат Лайсен. Он, как старший, счел нужным вмешаться и прервать суетный разговор.
— Велено стоять, значит, стоим и помалкиваем.
Молодые воины притихли, потом скука взяла свое — заговорили, хотя и тише. Кто-то сказал, что если бы эльфы сбежали, местные дали бы знать во Фраг. Кенгель возразил, что, дескать, здешние сервы — все сволочи, и, конечно, не станут сообщать, что нелюди покинули край. Лишь бы не платить оброк…
Мимо проехал окруженный свитой магистр, разговоры прекратились… Наконец пришел приказ — двигаться вперед. Пехотинцы разобрали стену щитов, закинули тяжелое снаряжение за спину и двинулись в просеку, которая продолжала расти в ширину. За лучниками выступила кавалерия. Братья с любопытством озирались, смотрели на груды срубленных стволов. На поваленных деревьях отдыхали труженики, отложив топоры. Другие отсекали ветви, увязывали и крепили к конской упряжи, возницы покрикивали на лошадей. Стволы волокли прочь, голые кривые ветки сваливали грудами в сторонке. Совсем не похоже на войну.
Потом просека сузилась, воины невольно насторожились, поглядывая на поспешно сваленные грудами поваленные деревья. Хотя всем было известно — далеко вправо и влево высланы лазутчики, тем не менее, когда миновали заросли, братья вздохнули с облегчением.
По другую сторону леса снова выстроились в боевой порядок. Снова ждали. Вот дозорные взобрались на холм, дали знак — чисто!
Поступил приказ следовать дальше на север. Двигались осторожно, следуя старой дороге, которая за лесом снова стала видна. Не заросли пока еще колеи, не сравнялись с обочиной, хотя видно: если дать земле постоять без человеческого присутствия годик-другой, то и следа не останется, что в этом краю кипела жизнь, ходили караваны, что люди здесь жили. Если дать лесу немного времени, лес возьмет все.
Отряд Лайсена оказался в середине боевых порядков, самое безопасное место.

Если дать лесу немного времени, лес возьмет все.
Отряд Лайсена оказался в середине боевых порядков, самое безопасное место. Обогнули холм, на вершине которого расположился легат Эстервен с оруженосцами и знаменщиками — и двинулись дальше, к деревне.
К удивлению братьев, деревенька выглядела совершенно мирно. Крестьяне, как ни в чем ни бывало, выходили из домов, собирались кучками у изгородей, разглядывали подъезжающих всадников в белом, указывали детям пальцами, что-то объясняли. Лайсен велел остановиться на площади перед церковью. Часть конных отрядов проследовала дальше, кого-то назначили во фланговое охранение, а им — здесь. Вскоре появился сам главнокомандующий, и велел собрать местных. Братья поехали по дворам, передавая крестьянам приказ — шагать на площадь.
Собрались. Вперед выступил староста, поклонился.
— Давно ушли эльфы?
— Да уж недели две не видим, ваша милость, — староста снова поклонился.
Магистр повел взглядом поверх толпы, приметил, что дверь церкви заперта.
— Почему у вас церковь на замке?
— Так священник наш сбежал еще в прошлый год. Когда из города приезжает святой отец, мы все на службу собираемся, как положено, ваша милость.
— Гилфингов слуга покинул сей край, — сурово промолвил Эстервен, — а вам все едино, кого кормить? Так? Отвечай, так?
Староста поклонился в третий раз.
— Мы люди маленькие, — и руками развел.
Ответ почему-то сильно рассердил магистра. Эстервен, не глядя, ткнул пальцем в первых попавшихся воинов (ими оказались Велитиан с Кенгелем) и крикнул:
— Старосте — тридцать кнутов! Вы, двое, исполняйте! И чтоб вся деревня видела! Остальные — за мной.
И ударил шпорами, направляя скакуна в толпу, люди поспешно шарахнулись в стороны.
*** Колонна кавалерии двинулась прочь, перед толпой остались только двое братьев, назначенных для исполнения экзекуции. Кенгель спрыгнул с коня и велел старосте:
— Иди сюда!
Как и в любом уважающем себя селе, здесь посреди площади имелся столб с привешенными веревочными петлями. Венчала столб перекладина, но на ней веревок не было — возможно, смертных приговоров давно не случалось. Староста тяжело вздохнул и поплелся к столбу, на ходу стягивая рубаху. Люди молчали. Их собралось около семидесяти человек, в том числе взрослые крепкие мужчины, но видно было, что они не станут противиться бессмысленному наказанию. Возможно, боятся, что нагрянут еще воины, возможно — просто не пришло в голову, что приговору можно воспротивиться. Староста без принуждения просунул ладони в петли. Было тихо, только куры квохтали где-то поблизости… наверное, за ближайшей изгородью. А толпа помалкивала.
Велитиан даже не пошевелился в седле, предоставляя напарнику управляться самому. Тот, не брезгуя, затянул узлы на запястьях старосты, отошел на пару шагов и остановился, примериваясь. Занес руку… тут Велитиан негромко прикрикнул:
— Не сильно бей!
Кенгель опустил кнут и оглянулся.
— Ты чего? Нам же сам магистр велел! А ну, проверить вздумает?
— Я говорю, не слишком усердствуй, староста ни в чем не виноват. Дай для порядка с десяток вполсилы, чтобы следы остались. Будут проверять, увидят следы.
Крестьяне зашевелились, но молчали по-прежнему. Снисхождение Велитиана, кажется, удивило их сильней, чем жестокость военачальника.
Кенгель послушно отсчитал десять ударов, и бил не слишком сильно. Когда закончил, бросил крестьянам:
— Забирайте!
Тут же несколько человек отвязали пострадавшего, подхватили под руки, староста сердито оттолкнул их:
— Сам пойду, ничего.
— Потом обернулся к воинам.
Те уже ехали прочь.
— Благослови вас Пресветлый, добрые господа!
— крикнул вслед кавалеристам мужчина.
Те дружно обернулись и описали ладонями круг:
— Мир тебе, человече.

Те дружно обернулись и описали ладонями круг:
— Мир тебе, человече.
Когда они отъехали подальше и не могли слышать, староста сплюнул и пробурчал:
— Вот! Благодарю — за что? За то, что не сильно лупят. Эльфы вовсе не трогали…
Женщина в красной кофте, его жена, возразила:
— Так они же господа! Хорошо тот, молоденький, пожалел. А то ведь с тридцати ударов и убить могли бы!
— Пожалел…
— протянул староста. И повторил, — эльфы вовсе не трогали!..
Люди стали расходиться. Пострадавший покосился на расходящихся земляков, пошевелил плечами и велел жене:
— Погляди-ка спину, не кровоточит ли? Нет? Я тогда рубаху одену.
За околицей Кенгель буркнул:
— Чего ты командуешь? Ты мне не начальство!
— Вот именно. Я не начальство. Ты мог бы и не слушаться. Но я ведь прав?
— Прав, не прав, какая разница! Десять или тридцать… Вель, с чего я должен мужлана жалеть? Он эльфов кормит, а я его жалею… И ты хорош, даже не помог.
— Я дал тебе хороший совет. Разве это не помощь?
— Хороша помощь! Командовал свысока…
— Ты мог меня не слушаться, — пожал плечами Велитиан, — если считал бы, что я не прав. Милосердие — долг служителя Гилфингова, милосердие — воля Его.
— Ладно, поехали быстрей, что ли… служитель Гилфингов. Наших догнать надо.
*** Оставили притихшую деревню, возвратились на тракт и дальше ехали молча. Да и о чем было говорить? Кенгель чувствовал одновременно и обиду, и некоторое смущение. Велитиан — тот и вовсе всегда был молчуном… По дороге шла пехота. Лучники отца Брака, затем пешие копейщики. Велитиан с Кенгелем обогнали пеших, двигаясь по обочине, затем настигли отряд кавалерии — не свой, а другой отряд. Теперь пришлось ехать в хвосте колонны, потому что путь проходил мимо болота. С другой стороны проезд ограничивал овраг, а дорогу здесь укрепили справа и слева кольями, вбитыми в землю, так что только верхушки торчать остались.

У братьев, рядом с которыми пришлось ехать, выяснили — уже известно направление перехода. Они едут в Феллиост, столицу марки. Эльфов не видно. Куда подевались нелюди, неизвестно, поэтому велено держаться настороже, но фланговые разъезды не встретили ровным счетом ничего подозрительного. А авангард наверняка уже вошел в город. Интересно, что там?..
Вскоре дорога снова вышла на равнину, отставшие распрощались с братьями кавалеристами и пришпорили коней, чтобы догнать свой отряд хотя бы в городе.
Солнце уже клонилось к закату, когда Феллиост, столица марки, показалась вдалеке — скопление домов на невысоком холме. Красные черепичные крыши освещены красноватыми закатными лучами. Зажиточный здесь, похоже, народ. Богато живут. Да живут ли? Хотя, судя по тому, как поблескивают оранжевым окошки — стекла целы. Видимо, столица марки по-прежнему обитаема.
Стен вокруг города не было, их разрушили совсем недавно, и обломки в изобилии валялись в стороне от окраинных домов, громоздились неопрятными кучами. Над самыми высокими домами плескались белые флаги — наверное, войско остановится на ночлег у города.
Велитиан с Кенгелем переглянулись и пришпорили коней. Хорошо бы успеть присоединиться к своим прежде чем начнется ужин. По пути они обогнали несколько небольших отрядов — и вот наконец достигли города. Здесь пришлось сбавить аллюр, братья пустили коней шагом. Миновали кучи битого камня, кирпича, застывшей извести — и оказались на улице. Феллиост выглядел так, будто его занимает вражеская армия. Братья врывались в дома, отовсюду неслись крики, звон стекла, грохот высаживаемых дверей… Воители Белого Круга тащили какие-то свертки, коробки, корзины. Сталкивались на узких улицах, глядели друг на друга — и поспешно разбегались.
Велитиан ухватил за плечо брата из отряда пеших копейщиков — глаза у того были совершенно дикие, борода всклокочена, шлем съехал набок.

— Что здесь творится?
— Не убивать!
— заорал солдат.
— Его священство магистр велел: никого не убивать! Но что предателям принадлежало — все нам!
Вырвался и побежал прочь. Из свертка, который крепко сжимал копейщик, торчал клок радужно переливающейся ткани. Нынче пехотинцу повезло, эльфийский шелк очень дорог. Вот брат и спешил — должно быть, торопился припрятать добычу. Визжали женщины, кто-то неподалеку распевал гимн во славу Гилфинга Воина, кто-то надрывно рыдал…
Мимо, шатаясь, брел горожанин в дорогом камзоле. Обеими руками он обхватил голову, между пальцев медленно сочилась кровь. Из дома выскочил воитель в белом с мечом у пояса и шпорами на сапогах. Кавалерист, стало быть. Этот был спокойнее, чем давешний копейщик — хотя вином разило от брата изрядно… У конника удалось разузнать, где можно искать людей викария Лайсена.
Велииан с Кенгелем снова переглянулись. Велитиан пустил коня шагом. Спутнику, возможно, хотелось присоединиться к буйству, но, глядя на флегматичного товарища, он сдержался. Только вздохнул.
ГЛАВА 18 Ливда
Сержант распрощался — ему, дескать, еще работу закончить надо. Арестантов по камерам развести, всех оприходовать, как положено. Давненько не случалось в ливдинской тюрьме столько гостей- с тех самой ночи, когда эльфа Меннегерна господин граф прикончил.
— Да и поздно уже, — заметил Лысый.
— Я хочу закончить и податься домой. Эх, Хромой, вот у тебя семьи нет!
— И никогда не было, — подтвердил меняла, — а что?
— Поэтому ты не поймешь, что домой нужно возвращаться вовремя, засветло. Гляди — темнеет уже.
В самом деле, вечерело. Солнце уже скрылось за крышами домов Западной стороны. Мир разделился на оранжевое и серое. Оранжевое — там, куда попали закатные лучи, и серое — в тени.
Хромой распрощался с дорогим другом Колем. Скоро ночь… Ночь — великая властительница, и скоро в свои права вступят ее вассалы, ночные бароны. У ночи — свое время, свои законы, свои слуги и свои доблести. Доблесть законопослушного человека — не шастать по ночам вдали от дома.
Меняла побрел домой. Шагал он не спеша, оглядываясь по сторонам, и ничуть не удивился, когда приметил в конце Львиного переулка две крупных фигуры. Мужчины разгуливали, ничуть не таясь, и явно кого-то ждали. Хромой готов был поставить келат против гроша, что знает, кого. Из Львиного переулка рукой подать до переулка Заплаток, где никак не дождется хозяина скромный домик менялы.
Его тоже заметили и двинулись навстречу.
— Здорово, Хромой!
— еще издали окликнул один из встречных.
— Привет, Пуд.
— А мы так и думали, что ты сперва в Большой дом, а потом только домой. Хромой, тебя Обух желает видеть.
— Само собой. Ну, идем. Похоже, мне не судьба сегодня до дому дойти.
— Да брось, — ухмыльнулся Пуд, — не грусти. Мы тебе кое-что покажем — такое, что тебе самому домой расхочется.
Парни привели Хромого в Хибары, к дому атамана Обуха. Разумеется, меняла и сам собирался навестить ночного барона, как-никак в леверкойском дельце Обух принял немалое участие и теперь ему причиталась часть добычи. Однако нынче атаману все, что следует, доложит Хиг Коротышка, а Хромой полагал, что встретится с Обухом попозже, когда начнут поступать деньги — выкуп за юнцов, захваченных в плен. Но если его светлость Обух Первый пожелал увидеться незамедлительно — значит, нужно идти.
Само собой разумеется, с такими провожатыми ждать у входа не пришлось, Хромого сразу повели на второй этаж старого мрачного здания, где обосновался ночной барон. Меняла ничуть не удивился, когда оказалось, что Обух поджидает все в том же большом зале и сидит все в том же массивном кресле. Атаман обожает постоянство и традиции, так что совершенно логично, если Обух не изменяет привычкам.

Атаман обожает постоянство и традиции, так что совершенно логично, если Обух не изменяет привычкам.
Кроме Обуха в помещении находился паренек — тот самый, которого Хромой посчитал деревенщиной и к которому отнесся без уважения. Теперь юноша глядел гордо и важно. Что-то случилось, значит — что-то такое, что должно поднять его статус в глазах Хромого.
После первых приветствий заговорил Обух:
— Послушай, Хромой. Такое дело получается, что ты Шнуру задолжал.
И ухмыльнулся. Ага, атаман тоже не забыл, как Хромой отозвался о пареньке после первой встречи. Вероятно, подразумевалось, что меняле следует поразиться.
— Задолжал?
— Хромой поднял брови.
— Это самое поразительное событие со второго гилфингова пришествия. Если я задолжал, то как раз к третьему пришествию расплачусь.
— Хе-хе!
— Обух позволил себе скинуть маску показного равнодушия.
— Шнур, покажи, чего нам нынче принесло приливом!
Паренек, все так же гордо скалясь, выволок из угла большущий мешок. Очертания тюка обрисовывали человеческую фигуру. К тому же мешок шевелился и возмущенно мычал. Подтянув поближе, парень выпрямился и вздохнул. От натуги лицо покраснело, но глядел важно. Обух наблюдал с улыбкой.
— Угадай, что там у меня?
— предложил юноша по прозвищу Шнур, теперь Хромой знал его кличку.
— Как что? Гилфинг! Третье пришествие, как я и предполагал, — уверенно провозгласил меняла.
— Сними же пелены с сего тела, дай полюбоваться вволю. Хотя, конечно, я нераскаянный грешник и не заслужил сей милости.
*** Шнур поглядела на атамана, тот кивнул. Получив разрешение, паренек развязал узел и стащил ткань с головы пленника. Хромой подошел поближе. В мешке покоился незнакомый мужчина — разумеется, связанный и с кляпом во рту. Пленник, оказавшись извлеченным на свет из пыльного мешка, стал усиленно моргать, чихать и мычать. Камзол его, хотя выглядел добротным и новым, выдавал в мужчине провинциала. В Ливде таких давно не носят. На шее пленника Хромой приметил свежую багровую полосу — душили веревкой или чем-то в этом роде. Под глазом наливался здоровенный синяк.
— Нет, — меняла покачал головой, — этого Гилфинга я не знаю. А что, должен знать?
— Он тебя тоже не знает, — пояснил Обух, — однако мечтал познакомиться. Убери его пока что, Шнур.
Паренек снова накинул на голову пленнику мешковину и завязал над макушкой.
— Значит, было так, — принялся рассказывать атаман.
— Человечек объявился на рынке и стал расспрашивать о тебе. По имени не знал, но уж как сильно хотел выяснить, что за красавец нынче рядом с его светлостью на лошадке в город въехал! И еще очень желал дознаться, как бы этого красавца убрать. Денег обещал. По дурости завел он разговор со Шнуром. Смекаешь?
— А, ну конечно, смекаю! Рыбак рыбака видит издалека. Твой гость, наверное, кем-то из господ подослан. Ну, из тех, которых мы в Леверкое обидели. Сам деревенщина, когда такую же деревенщину увидел, сразу доверием проникся.
— Не надо Шнура дразнить, — укоризненно заметил Обух, — слушай дальше. Шнур, хотя ты его не уважаешь, сработал правильно. Много на себя брать не стал, но пообещал свести с нужными парнями, которые тебя, дескать, прибрать смогут. Привел к Коню.
— А, разумно, — согласился Хромой.
— Конь именно так выглядит, какими деревенскому увальню городские убийцы рисуются. Не то, что Шнур, который выглядит, как деревнщина. Значит, привел в Хибары?
— Точно. Конь, как услышал, что речь о тебе…
— Дал гостю в глаз, — закончил Хромой.
— Само собой, — Обух не удивился проницательности менялы.
— Парень — удавочку на шею, но, однако же недодавил.
Хромой кивнул. Шнур, оказывается, не только имя, но и профессия. Бывает, бывает. Все равно, что палач по прозвищу Топор.

— Недодавил, — повторил атаман.
— Шнур, тебе нужно руку тренировать.
— Я тренирую, — серьезно кивнул парень, — но в этот раз мне Конь запретил. Сказал, Хромому сперва покажем теплым.
— Вот и вся история, — заключил Обух.
— Что делать будем?
Хромой задумчиво потер подбородок. Ничего в голову не приходило. Он устал, около месяца не был дома, впереди ждало множество дел… Этот незадачливый убийца казался такой мелочью! Ведь понятно, что если какому-то господину взбрело в голову, будто он нашел ответ на все вопросы, за этим покусителем последуют другие. Убить кого-то, кого считаешь виноватым в собственных бедах — такой ответ на все вопросы приходит в голову сам собой. Это в духе времени.
— Не знаю, Обух, — честно признался Хромой.
— Охрана мне теперь не помешает, наверное.
— Это верно. Я своим велю приглядывать.
— Благодарю. Денег-то у этого молодца при себе было много?
— Совсем мало, — покачал головой ночной барон, — можно сказать, дурак какой-то. С такой-то мошной серьезных людей вздумал побеспокоить. Что эти сеньорчики о нас думают? Прямо даже обидно как-то!
— Ну, может, следующему больше серебра господин отсыплет. Обух, а ты можешь получить неплохую прибыль! Нужно только выслеживать вовремя этих парней. Где Шнур его подцепил? Небось, на овощном рынке? В картофельном ряду?
— Не твое дело, — рассеянно бросил атаман.
— Так что с этим дурнем делать-то? Он тебе нужен?
— Мне?
— Хромой изумился.
— А зачем?
— Почем мне знать? Вдруг графу своему покажешь, цену себе набьешь. Ты ж теперь к нему в милость должен попасть. Должность получить? Ты не забыл, о чем был разговор?
Потом атаман покосился на Шнура и коротко бросил: «Вали!» Парень послушно удалился. Хромой проводил его взглядом, затем ответил:
— В милость попал, а насчет должности… Если я в холуи подамся, ты ж первый в мою сторону плевать станешь?
— Ну, почему…
— Обух притворно удивился, — ты ж не в братстве, тебе не зазорно.
— Да ладно! Графских слуг никто не любит. Я тоже не люблю. В любом случае, пока я при малыше, и за делами пригляжу. За нашими делами. Ты ведь прикроешь меня здесь, если на овощном рынке объявятся новые безжалостные убийцы?
*** Обух не стал смеяться. Напротив, он тяжело вздохнул — настолько тяжело, что Хромой счел это плохим признаком.
— Видишь ли, Хромой, — после паузы заговорил ночной барон, — на овощном рынке — все, что хочешь. Я прикрою, я велю своим не спускать глаз. И они, если нужно, рискнут жизнью… Не смейся! Однако ты напрасно шутишь, потому что настоящие убийцы — не на овощном рынке, а в золотых палатах.
— На нашем нищем побережье нет золотых палат, — машинально сострил Хромой, — однако ты прав, конечно, Обух. Я слишком доверчив, я привык, что меня все любят.
— Я даже удивляюсь, с чего у тебя такие хорошие отношения со всеми. А, Хромой? Открой свой секрет?
— Секрет прост. Меня любят все, потому, что я позволяю жить только тем, кто меня любит. Разве ты не знал?
— А ты умней, чем я думал, — буркнул Обух.
— Значит, ты не возражаешь, если человек в мешке отправится по назначению? Я собираюсь поучить его плавать.
— В мешке?
— Именно. Это не трогает твою чувствительную душу? Ты же так стремишься всех пожалеть и обогреть!
— Если хочешь, можешь учить его плаванию по частям. В трех и четырех мешках. Я думаю, что мне не следует предъявлять твоего гостя малышу Эрствину уже хотя бы потому, что он слишком много видел здесь и на овощном рынке. У меня и так скверная репутация, а если станет известно, что я якшаюсь с бандитами, то есть я хотел сказать — с правильными парнями… Кстати, я вспомнил! За моим домом и лавкой станет приглядывать стража.

Так ты предупреди своих, чтоб не волновались. Уж людей-то из стражи они знают.
— Как ты умудряешься так обделывать свои дела таким образом, чтобы тебе помогало и братство, и стража?
— Доброе сердце, Обух. Всему причиной мое доброе сердце. Да, еще вот что! Скоро в нашей страже появится начальник. Я, разумеется, намекну ему, чтобы глядел лучше за портом и Западной стороной, а не за…
— Э, я этого не слышал, — поспешно перебил ночной барон.
Обух в самом деле забеспокоился, для него были запретны любые сношения со стражей, выходящие за узкие рамки. Внутри рамок умещались стычки по ночам да выкуп арестованных членов братства, не больше.
— Конечно, не слышал. Я тебе этого не говорил. Еще я не говорил, что начальником станет Лысый, с которым у меня тоже большая дружба. И, как его друг, я не могу тебя не попросить: на время уйми своих шнуров. Новая метла должна мести чисто. Послушай, придержи людей пару месяцев, дай Лысому хорошо проявить себя.
Обух задумался.
— Впрочем, поступай, как знаешь, раз уж я тебе ничего не говорил, — добавил меняла. Он уже видел, что атаман размышляет. Разбойник неглуп, он примет правильное решение.
Из Хибар Хромой отправился домой. Уже окончательно стемнело, улицы опустели. Владычица ночь вступила в свои права.
— Как хорошо выглядит наш прекрасный городок, — пробурчал себе под нос Хромой, — когда добрые люди сидят по домам и не мозолят глаза. Еще бы сделать что-то с запахами…
Но с запахами ничего поделать было нельзя, бедная окраина пахла, как подобает пахнуть бедной окраине. Каждый переулок, каждый бедный двор вонял по-своему, всякое местечко обладало собственным оттенком смрада. Здешние обитатели могли бы находить дорогу по запаху, доведись им проделать путь с закрытыми глазами. Переулок Заплаток тоже обладал своим характерным зловонием. Хромой подумал, что, хоть и привык к здешнему воздуху, но месяц жизни в Леверкое напомнил, что можно жить совсем иначе, чем здесь. Дышать другим воздухом, видеть другие горизонты. И это не будет казаться странным.
ГЛАВА 19 Ливда
Пробудившись поутру, Хромой несколько минут разглядывал потолок, припоминая, где он находится. Знакомый запах, замысловатый узор трещин над головой — все было обыденным, привычным с детства, с рождения… и при этом новым, необычным. Стоило на месяц вырваться из вереницы похожих дней, из хоровода однообразных будней, и вот уже трудно возвратиться домой. Отпереть дверь, привычно швырнуть плащ на крюк у входа, не глядя, плюхнуться на стул, который всегда на том же месте — это легко, но по-настоящему вернуться трудно… Меняла лежал, заложив ладони, за голову, и размышлял. Кто он? Куда пришел и откуда?.. Какие призраки всплывают в памяти? Серые призраки, прозрачные, молчаливые, словно странная девица Лериана в коридоре Большого дома…

Но — долой призраков! Их удел — ночь, а теперь уже встало солнце, выкатилось из-за угрюмых башен над Восточными воротами, рядом с которыми маленький домик с вывеской. На вывеске — весы и кругляши разного цвета. Меняльная лавка.
Сегодня Хромой туда не пойдет, его ждет Эрствин, Большой дом, пленные рыцари, переговоры о выкупе, поход на восток, замки, осады, приступы, сражения — хотя, казалось бы, к чему это бедному меняле?
Когда Хромой вышел из дома и остановился, разглядывая переулок Заплаток, рядом тут же объявился соседский парнишка:
— Привет, Хромой! Где ты пропадал? Я все время за твоим домом приглядывал, но дракона не было. Расскажи еще что-нибудь!
— и все это на одном дыхании, без пауз.
— Я пропадал… ну, знаешь, всякие приключения, заколдованные принцессы, черные рыцари, кровожадные чудовища, безумные чародеи… Всевозможные скучные вещи, которыми, однако, следует заниматься. Так уж устроена жизнь.
Разговаривая с пацаном, меняла неспешно огляделся.

Вон какой-то человечек в неприметной одежде мелькнул, царапнул взглядом и юркнул за угол. На одного из парней Обуха не похож, скорей шпион. То ли из наймитов Лысого, то ли господа рыцари успели снова подсуетиться. Хотя последнее — вряд ли. Только что первый растяпа попался, рановато, вроде бы, новому являться. Разве что господа действуют независимо друг от друга — тоже вполне вероятно, если не доверяют один другому. Хромой вдруг понял, что его не слишком беспокоит, кто именно за ним следит.
Паренек утер сопли и заявил:
— А я скоро пойду учеником в кожевенный цех!
— О! Вот это настоящее дело!
— Хромой постарался, чтобы его слова прозвучали искренне.
Потом распрощался с будущим кожевенником и побрел прочь, разбрызгивая сапогами грязную воду. Странное дело, уезжал — была еще зима, лежал снег, даже метели случались, а возвратился весной. Вот уже совсем тепло, солнышко греет, повсюду лужи и грязь. Хромой вернулся в совершенно другой город, да и сам он теперь другой. Ну что ж!
Меняла направился к центру города. По дороге он несколько раз ускорял шаг или резко сворачивал — человечек не отставал. Не новичок, значит. Что ж, можно провернуть еще один трюк. Хромой неожиданно юркнул в подворотню, которая вела в проходной дворик с двумя выходами. Коли шпион в самом деле знает город, то должен понимать — из дворика можно попасть на разные улицы, тогда, если не угадать, за клиентом не уследишь. Шпику придется поспешить. Пробежав подворотню, меняла прыгнул за угол. Точно — захлюпали лужи, послышался топот, шпион вскочил в подворотню следом. Но, молодец, не стал выбегать во двор, на открытое пространство. Хромой выступил из-за угла и оказался в трех шагах от преследователя.
— Ты кто? От кого?
Коротышка не растерялся и не удивился.
— Мне Лысый велел. Он предупреждал, что ты и сам ловкач. Уж не знаю, какая нужда была мне ноги мочить, за тобой гоняясь…
— А, Лысый? Ладно, валяй. Только близко не подходи.
— Как можно, как можно! Только ты уж не сбегай больше, я ж для тебя… Предупредить чтобы, случись что…
— Ладно, говорю, работай… Вот я и обзавелся почетной стражей. Еще бы пару барабанщиков и знаменосца…
*** У входа в Большой дом Хромому даже не пришлось ничего врать, чтобы миновать стражников. Его узнали и пропустили беспрекословно.
— Ого! Я становлюсь важной особой, — отметил меняла, — значит, так: пару барабанщиков, знаменосца, трубача и паланкин с четырьмя носильщиками. Никак не меньше!
Внутри Хромого тоже приняли с почетом. Солдат в серо-лиловом даже соизволил склонить голову, когда приглашал пройти наверх, в покои господина графа. Хромой снова удивился — вот ведь, эти парни узнают его в лицо, хотя раньше делали вид, что незнакомы. А может, они искренне не замечали его, пока не поступило соответствующего распоряжения его светлости?
Хромой поднялся по лестнице, миновал еще один пост… Сегодня в коридоре зажгли свечи, было светло, так что мадам Лериана больше не казалась призраком. Она пятилась, опустив голову, а Гойдель ок-Ренг, симпатичный и галантный, что-то вещал вполголоса… Девушка отодвигалась и норовила обернуться боком, рыцарь не отступал и не умолкал.
— Нет, не думаю, — разобрал Хромой ответ девушки, когда подошел и остановился, чтобы поздороваться.
Ок-Ренг поглядел на менялу с неодобрением и заметил, что его светлость трижды справлялся, нет ли Хромого. Господин граф ждет! Лериана, воспользовавшись паузой в разговоре, вывернулась и торопливо, едва ли не бегом, удалилась. Меняла, правда, успел заметить, что у девушки новое украшение, бронзовая эльфийская монета на тонкой цепочке.
Эрствин ожидал в той самой комнате с попугаем, которую давно уже облюбовал. Камин уже не разжигали, в помещении было довольно холодно, и граф натянул куртку. Хромой заметил под воротом звенья тонкой кольчуги.

Завидев менялу, парнишка обрадовался.
— А, Хромой! Хорошо, что ты пришел! Сегодня появился человек от ок-Рейселя! Просил встречи.
— Ну и ты не принимал его, пока не появлюсь я?
— Нет, Хромой, — граф нахмурился, — я ему отказал. Они прислали вести переговоры простолюдина. Я велел передать, что разговаривать стану только с благородным воином.
— Ах, вот как… Тонко.
— Дело вот в чем, — принялся объяснять Эрствин, — если иметь дело с простолюдином, он обманет. Они нарочно прислали такого человека, который может нарушить клятву. Если поклянется господин замка, человек известный, да еще при нескольких свидетелях, ему будет трудней потом предать. Он не сможет отпереться, нарушить клятву не сможет. Понимаешь? А они прислали какого-то низкородного, он пообещает все, что угодно, любую бумагу подпишет, потом ок-Рейсель откажется исполнять чужую клятву. Ну, скажет, что за обман своего вассала строго наказал сам, это же его право — виноватых вассалов карать. Так что я даже обманщика на расправу не смогу получить, ему ничего не грозит.
— Да, я понимаю. Понимаю, Гангмар дери. Так вот как делаются дела у важных сеньоров… Знаешь, друг мой, когда я, задрав голову, всматриваюсь в отношения знатных господ, мне начинает казаться, что я гляжу в бездну, вниз, под ноги. Однако хорошо, что ты разбираешься в таких тонкостях! Я бы и не догадался.
— Я не очень хорошо разбираюсь, мне Гойдель подсказал. В общем, так или иначе, я этому отказал, даже на глаза не допустил — пусть почувствуют, что я не спешу. Это будет хорошим ходом, точно!
— Ничего не скажу, Эрствин. Здесь я ничего не понимаю и не возьмусь судить.
— Тогда давай поговорим о тебе. Я хочу, чтобы ты поселился в Большом доме. И тебе будет безопасней. У тебя будет должность, понедельная оплата.
— Эрствин, я…
— Ты не будешь моим вассалом, ты даже вовсе не будешь мне служить! Я все придумал. Тебя примет на службу город. Станешь оценщиком при городской казне. Делать ничего не надо, зато сможешь жить здесь.
— Друг мой…
— Что, Хромой?
— Ты не спросил меня, ты уже решил.
Парнишка тут же загрустил. Он еще не понял, что не так, но уловил интонации собеседника.
— Ты откажешься?
— Я подумаю, ладно? Давай пока оставим этот вопрос открытым. Я и так пока что побуду с тобой. А потом решим окончательно. Итак, что у тебя на сегодня?
*** Забот у графа было немало. Прежде всего, следовало подумать об охране замка Леверкой. Там Эрствин оставил полторы дюжины собственных латников, явно недостаточные силы для обороны такой крепости. Конечно, пока у него в руках оставались одиннадцать заложников, у врага были связаны руки. К тому же несколько десятков солдат, размещенных в камерах ливдинской тюрьмы, были лучшими воинами враждебных рыцарей — то есть сейчас противник ослаблен. Однако и помимо этих дворян в округе имелось немало стервятников, которые будут не прочь поживиться.
Для начала Эрствин отправил в замок двадцать имперских солдат и некоторое количество городской стражи, но это было временной мерой. Так что пришлось объявить новый набор в стражу, кроме того, по приказу графа офицеры с галер его величества начали вербовать солдат под имперское знамя. На все требовались деньги, а ливдинская казна была пуста. Пока не началась навигация, таможни не приносили прибыли.
Помимо этих забот предстояла общая реорганизация городской стражи. Эрствин, сопровождаемый Хромым, явился в кордегардию и объявил сержанту Токиту, что тот назначен временным командиром. В силу низкого происхождения Коль не мог получить звания выше сержантского, поэтому специально для него ввели новую должность «глава охраны города». Просто и без затей. Жалованье новоиспеченному главе, разумеется, увеличили, хотя — опять же, само собой разумеется — главным источником доходов Лысого станет вовсе не жалованье.

Вслух об этом не говорили, зато Эрствин, похлопав Токита по плечу, заявил: он, граф, надеется, что теперь стража станет усердней исполнять свой долг и пополнит казну города за счет добра, конфискованного у преступников.
Однако все это были лишь благие пожелания, на самом деле графу катастрофически не хватало денег… Поэтому он с нетерпение ожидал появления ок-Рейселя и прочих. Выкуп за жизнь юных пленников мог хотя бы на время залатать дыры в бюджете. Вообще, предполагалось, что захват Леверкоя решит множество проблем… Но это было лишь надеждами, и довольно расплывчатыми.
Из кордегардии Эрствин наведался в порт, поглядеть, как обстоят дела с вербовочным пунктом. Разумеется, его только-только открыли… если, конечно можно так сказать о двух комнатушках в пристройке у здания портовой администрации, которых уже с месяц никто не запирал — но юному графу хотелось поглядеть на эти убогие приготовления. Сегодня на рынках объявляют о начале набора на имперскую службу, так вот: добровольцам будет, куда явиться. Сейчас из помещений, отведенных для этого доброго дела, выгребали мусор. Зиму склад простоял без дела, там свили гнездышко люди Рыбака, и недавно этот притон накрыла стража во главе с Лысым… Так что это здание было конфисковано у владельца (подставного человечка из команды Раша) и теперь — передано городом в пользу имперской администрации. Мусора там скопилось немало…
В сторонке солдаты, скинув плащи, чтоб не выпачкать краской, малевали красно-желтую вывеску. Все работали медленно, двигались лениво, едва не засыпая на ходу, однако граф был доволен.
— Я уже понял, — завил он Хромому, — что любое дело только так и можно сдвинуть с мертвой точки. Помаленьку, по крошечному шажку. Занять помещение, вывеску сделать… У меня и денег-то едва набирается, чтобы экипажам галер платить, куда еще новых на службу звать? Но я точно знаю: они и не явятся сразу. А вот к тому дню, когда целой толпе придет в голову, что неплохо бы послужить его императорскому величеству — у меня все будет готово. Помаленьку, по чуть-чуть…
— Твои друзья, ок-Рейсели и прочие, рассуждают точно так же. Вчера объявился первый убийца, посланный ко мне.
— Где он? Хромой, ты его поймал? Или прикончил?
— Ни то, ни другое, он прокололся, даже не добравшись до меня. Наша Ливда — неподходящее местечко для растяп, знаешь ли… Но… как ты сказал? Помаленьку, по чуть-чуть?
— меняла невесело ухмыльнулся.
— Ничего, друг мой, я не жалуюсь. Это я так, чтобы разговор поддержать. Ну и вообще, забавная история.
— Забавная?
— переспросил граф.
— Обхохочешься, — совершено серьезным тоном подтвердил Хромой.
ГЛАВА 20 Феллиост
В столице марки войско Белого Круга задержалось на два дня. Передовые части разграбили город, и магистр Эстервен, похоже, был удовлетворен. Во всяком случае, он не предпринял ничего, чтобы унять бесчинствующих братьев. Отряды, которые подошли позже, получила приказ — в город не вступать, расположиться поблизости на равнине. Многие отчаянно завидовали бойцам авангарда, теперь им хотелось самим оказаться в первых рядах. Оказывается, это выгодно!
Войска, оставшиеся за околицей, были вполне боеспособны и смогли бы при случае оказать сопротивление врагу, зато авангард получил возможность грабить без помех. Наконец подтянулись обозы. Армия Белого Круга снова обрела цельность и стала управляемой.
Магистр разослал во все стороны конные отряды и, наконец, удалось обнаружить войско эльфов. Определить численность неприятеля не вышло, нелюди, не принимая боя, отступали на север. Скорее всего, разведчики Белого Круга и сами не стремились сблизиться с отступающим врагом. Во всяком случае, определилось направление — север. У городка Рамдор были замечены крупные отряды эльфов. Тем временем Эстервен неспешно наводил порядок в войске.
Братья тайком рассказывали друг другу, что отец Брак поссорился с магистром, он пенял главнокомандующему, который позволил авангарду творить неподобающее в Феллиосте.

Тем временем Эстервен неспешно наводил порядок в войске.
Братья тайком рассказывали друг другу, что отец Брак поссорился с магистром, он пенял главнокомандующему, который позволил авангарду творить неподобающее в Феллиосте. Впрочем, ссора произошла при закрытых дверях, а на людях легаты его высокопреосвященства старались всячески демонстрировать единодушие. Делали они это так натянуто и нарочито, что стало ясно — ссора в самом деле вышла крупная.
На третий день после взятия столицы войско выступило на север, держа направление на Рамдор и Аривненский замок. Большую часть обоза и кое-какие отряды оставили в разоренном Феллиосте. Город, хотя и лишенный стен, показался Эстервену подходящим для устройства тыловой базы. Командовать арьергардом был назначен, разумеется, викарий Брак. Ему магистр оставил около сотни солдат, а сам во главе войска отправился искать встречи с неприятелем. Для удобства передвижения армию, идущую к Великой реке, разбили на три подразделения. Эстервен взял на себя командование центральной, самой многочисленной, колонной. Под его началом было десять отрядов кавалерии — в каждом отряде по двенадцать братьев, вооруженных как рыцари, и по шестьдесят конных латников. Вдобавок — четыреста стрелков, шестьсот пеших копейщиков, вспомогательные отряды, а также небольшой обоз. В общей сложности центральная колонна насчитывала больше двух тысяч человек, огромное войско!
Эстервен считал, что силами одной только этой армии сможет разделаться с эльфами, тогда как фланговые колонны успеют за время битвы обойти главные силы нелюдей и отрезать от Великой. Оба фланговых соединения также включали кавалерию и пехоту. Их численность была куда меньше — примерно по полутысяче человек. Магистр полагал, что, если эльфы нападут на один из этих отрядов, братья сумеют продержаться, пока центральная колонна обойдет поле боя, что, в конечном счете, окажется даже более удачным.
Викарий Лайсен, командовавший своим отрядом в составе правофлангового соединения, полагал план магистра не слишком умным, но, высказав собственные соображения вслух один раз, благоразумно помалкивал.
Велитиан был согласен с командиром, ему план Эстервена казался бездарным, и, спроси кто юношу — услыхал бы весьма резкую оценку… но мнением простого конника никто не интересовался.
Итак, армия двинулась на север. Центральная колонна чуть впереди, по большому тракту. Фланговые — немного отставая, по проселочным дорогам. Погода стояла отменная. Солнышко светило вовсю, вокруг зеленели луга… Отряды воинов Белого Круга двигались в разомкнутом строю, далеко высылая конные разъезды. Лесов они избегали, также старались не задерживаться в удобных для засады лощинах и перед мостами через речушки, бегущие к Великой.
Разумеется, воины опасались набегов эльфов, но нелюдей не было видно нигде. Время от времени появлялись гонцы — командиры колонн постоянно поддерживали связь друг с другом. Местные крестьяне в деревнях говорили, что, вроде бы, большой отряд эльфов по-прежнему неподвижно стоит в городке Рамдор. Эстервен не знал, доверять ли этим сообщениям и на всякий случай накладывал на здешних людей епитимьи, а также велел пороть старост.
*** Драчливые нелюди, донимавшие братьев всю зиму, теперь поспешно отступили на север? Что бы это могло означать? Те из воинов Белого Круга, кто посмелей, ворчали — скорей бы сразиться с врагом. Более осторожные втайне надеялись, что нелюди уберутся за Великую, не принимая боя… Эти, последние, помалкивали либо лицемерно поддакивали храбрецам. В общем, разговоры сводились к вопросу: где эльфы? Чем еще заниматься во время однообразного перехода, если не болтать…

День клонился к вечеру. Войско на марше так никто не потревожил. Магистр со штабом перебрался ближе к авангарду и начал присматривать место, где разбить лагерь. Только тут пришло известие — впереди показались разъезды нелюдей. Эльфы на конях, они по-прежнему не принимают боя и быстро отступают при попытке сблизиться.

Нет никакой возможности настичь их и навязать схватку. Само собой разумеется, дозорные не слишком усердно пришпоривали лошадей, чтобы догнать нелюдей, на этот счет командующий не заблуждался — его люди не настолько самонадеянны, чтобы атаковать до прибытия главных сил. Но при этом несомненно другое: эльфы сами не рвутся в бой. Неужто поумнели и, сочтя, сколько воинов идет на них, боятся?
Эстервен велел предупредить командиров фланговых колонн, что обнаружен противник… те сообщили в ответ, что перед ними — никого. По-прежнему никого.
Возвратился еще один разъезд. Выслушав донесение и оглядев то, что доставили братья, магистр велел остановить колонны. Кавалеристы доложили — они вышли на широкое поле, вполне подходящее для конного сражения. Посреди равнины — в лучших традициях — обнаружился знак. Издали — знак, как знак, дубовые ветви с едва распустившимися свеженькими зелеными листиками. Отличалось изделие нелюдей следующим — вместо того, чтобы примотать ветки к шесту веревкой или лозой, эльфы попросту вырастили длинный тонкий побег, без сучков и развилок, ровный, как копье, но с разлапистыми ветвями у макушки. Весь знак — единое растение. Тем не менее, начальник дозора срубил верхушку, как принято у благородных воинов. Вот она, верхушка-то. Вызов на бой, так надо полагать. И поле вполне подходящее.
Наскоро посовещавшись с командирами, Эстервен принял решение — если эльфы решили вести себя согласно благородным правилам, завтра состоится сражение. Разведчикам было велено заново обследовать поле, не имеется ли там каких-либо скрытых ловушек? С чего-то ведь нелюди осмелели… Командирам фланговых колонн передали приказ — стать лагерем, по-прежнему не приближаясь к главным силам. Если враг в самом деле готов выступить против центрального отряда, не отвлекаясь на колонны справа и слева, то можно будет охватить их с флангов, отрезать от Великой и истребить, согласно отеческому напутствию его высокопреосвященства Мунта. В том, что одной лишь центральной колонны окажется достаточно, чтобы разбить врага, магистр не сомневался.
Войско расположилось лагерем на широкой равнине. Поле, где разведчики срубили знак, лежало в двух километрах к северу. Туда непрерывно высылали дозоры. Отряды разъезжали по месту предстоящего сражения, сменяя друг друга — чтобы все успели выспаться перед схваткой.
Войска, подходящие по дороге, вступали в лагерь и располагались по периметру вокруг ставки магистра. Ночи уже стояли теплые, место для ночлега выбрали сухое, ровное. О палатках никто не позаботился, это казалось лишним…
Однако после полуночи начался дождь.
*** Сперва задул северный ветер — легкий, можно сказать, нежный, ласковый ветерок. Он натянул тучи из-за Великой, закапал дождик. Братья укрылись белыми плащами, надеясь, что неудобство вскоре закончится. Но дождь не только не стихал, но и усилился. К тому же ветер окреп, стал злым и холодным.
Ночью было не видно, какие густые тучи плывут с севера из-за Великой, оставалось только догадываться, какие они тяжелые, грузные, напитанные холодной влагой.
К трем часам хлынул ливень. С небес низвергся настоящий водопад, засверкали молнии, гром огласил округу тяжелыми раскатами. Заржали перепуганные кони. Северный ветер стал еще крепче, еще холодней.
О сне уже никто не помышлял, братья дрожали под промокшими насквозь плащами, посиневшими губами молились Матери, упрашивая вернуть тепло. Гунгилла не снизошла к мольбам, ливень становился холодней. Между капель стали попадаться крошечные льдинки, сперва изредка, потом все гуще и гуще.
Под утро дождь прекратился, сумерки — серые, холодные — застигли воинов Белого Круга на островках грязи среди мутных луж, поверхность которых непрерывно покрывалась рябью под порывами студеного северного ветра. Кавалеристы дрожащими руками затянули подпруги и сели в седла. Кони замерзли, им не удавалось отыскать траву. Разъезды, высланные вправо и влево, сообщали — повсюду холодно и мокро, непогода надвигается широким фронтом.

Кони замерзли, им не удавалось отыскать траву. Разъезды, высланные вправо и влево, сообщали — повсюду холодно и мокро, непогода надвигается широким фронтом. Солнце поднялось, но воины его не видели — небеса были покрыты густыми тяжкими тучами. Жестокий холодный ветер тащил их на юг, дергал, терзал, рвал в клочья — и тогда в разрывах виднелись новые слои туч, таких же серых и свинцово-тяжелых.
Смиренный Эстервен велел служить молебен. Братья выстроились и затянули гимн. Пошел снег. Густые хлопья то падали вертикально, затягивая горизонт мутной серой пеленой, то — когда налетали порывы ветра — кружились в бесовском хороводе, выписывая причудливые узоры. Снег падал в лужи, набухал серым, затягивал водную поверхность рыхлым губчатым полотном.
Эстервен велел перебраться на какой-нибудь холм, чтобы не торчать в воде. Армия сдвинулась с места и поползла сквозь серую пелену к ближайшем холму. Холм был как раз к северу, поле, на котором разведчики срубили знак, лежало за ним. За южным склоном ветра не было, воины перевели дух — но места для тысяч людей и животных там недоставало, так что передовым рядам пришлось перевалить гребень. Те, кто достиг верхушки, увидели — по другую сторону широкой равнины выстроились эльфы.
Ветер налетал широким фронтом, нес снежные заряды. Светлые полосы то закрывали обзор, то — когда стихал очередной порыв — на побелевшей равнине выделялись пестрые ряды конных нелюдей в разноцветных плащах. Они-то были одеты тепло, поскольку город Рамдор с тыловыми базами Аллока Ллиннота находился совсем рядом. Иногда с ветром к холму долетали звуки рожков. По ту сторону ратного поля трубили. Эльфы оказались настроены сражаться…
Эстервен впервые растерялся. Что было делать? Выступать навстречу нелюдям с продрогшими окоченевшими воинами, под которыми не досыта накормленные кони? Или отступать? Отступать невозможно: не приведи Гилфинг, эльфы настигнут на марше! Перебьют поочередно, кого догонят. Их лошади сытые, оотдохнувшие… от таких не уйти. И сколько их? То и дело налетающие снежные заряды закрывают обзор, не позволяют сосчитать вражеские отряды, однако вряд ли их и с тысячу наберется.
Магистр велел отправить к правой и левой колоннам гонцов с приказом: идти на сближение с главными силами, достигнув равнины — ударить нелюдям во фланги. О глубоких обходах придется забыть, тут хоть бы выстоять сегодня, одолеть на этом поле…
Когда высокие силуэты конных гонцов растворились в снежной заверти, магистр велел выступать навстречу эльфам. Дескать, если знак срублен — нужно драться. Белое войско поползло через холм навстречу белому ветру.
ГЛАВА 21 Вейвер в Сантлаке
Если Мясник внушал вейверцам почтение особого рода, когда уважают, но не понимают, а оттого — боятся… и уважают еще больше, то его жена, напротив, совершенно естественным образом стала всеобщей любимицей. Полненькая, неизменно улыбчивая и добродушная, Дела уже получила прозвище «Солнышко». Частенько женщины обращались к ней, рассказывали новости, давали советы будущей матери, ну и, разумеется, жаловались на неприятности.
Неприятности горожанок случались разного рода. Если, допустим, ребенок растет неслухом, или, к примеру, хворь какая — это одно дело, тут советы доброй соседки, пожалуй, не помогут… а вот бывает и другое. Скажем, муж пьет лишнее. Как надерется, может и в глаз дать… Что делать, Солнышко? Как с ним быть, непутевым? Вот твой — просто молодчага, город не нарадуется, что вы у нас в Вейвере осели… Повезло тебе, Солнышко, с муженьком. Ну, слово за слово, Дела обещала, что подумает, как дрянного мужа пристыдить. С пьяницей ей, конечно, говорить не пришлось — этим занялся Гедор. Прижал непутевого в углу, тряхнул раз-другой — мол, что ж ты? У меня жена на сносях, ей о дурном слышать не годится.
— А я чего?.. Я ж на свои!
— мужичонка (младший мастер из цеха ткачей) попытался вывернуться из крепкой руки.

Тут уж Гедор приложил его спиной о стенку.
— На свои ты семью содержать обязан. В общем, я тебе по-хорошему, как мужчина мужчине со всем уважением заявляю: если твоя жена хоть раз о тебе плохое скажет, я тебе кости переломаю.
— Ты чего?
— затрепыхался пьяница, но видно было — угроза проняла.
— Если я калекой стану, кто семью станет кормить? Ты ж сам говоришь…
— Я тебе ногу сломаю, — пообещал Гедор, — до мастерской доковыляешь, а работа у тебя сидячая.
Другому можно было не поверить, что выполнит обещанное, но Мясник умел взглянуть так, что волей-неволей доверием к его словам проникнешься…
Еще был случай, одна из новоявленных подружек пожаловалась Деле, что мужа начальство обижает, в подручных держит, хотя он в работе ловок, мог бы и в мастерах давно быть. Плотник муж-то, в плотницком цеху состоит. Вроде и не просьба была — просто пожаловалась женщина, но Дела — Солнышко, кого выслушает, тем всегда помочь старается. При помощи Чертополоха Мясник узнал, что незадачливого плотника подсиживает один из старшин, с которым подмастерье давно в ссоре.
Старший мастер — не пьянь подзаборная, с ним разговор другой вышел, уважительный… хотя и тоже — не без нажима. Мол, младший тоже человек, да и семья его чем повинна? Жену и так Гилфинг наказал, муж — дурень, с начальством ссорится.
Потом Гедор переговорил с самим плотником, мол, гордость свою потом покажешь, а пока — чего ж, прояви уважение к старшине, что бы ты о нем ни думал. Парень и сам понимал, что врага не по своему росту выбрал, да гонор мешал при жене и при товарищах по цеху достоинство уронить, не хотелось на попятную идти. Но после разговора с Гедором плотник согласился — Мясник пообещал, что старшина не станет злобствовать, отнесется по-человечески. Мол, ему тоже не годится первому мириться — старший же! Выбрал парень подходящую минуту, поклонился мастеру, шапку снявши. Прощения просил громко, не для виду, а при всех, внятно. Ну и старшина, конечно, кивнул:
— Гилфинг прощать велит, так и я прощаю. Да, кстати, на будущей неделе сделаем тебе испытание. Сдается мне, пора тебе в мастера переходить. Покажешь, чему обучился, поглядим, посоветуемся со стариками.
Совсем славно закончилось — были врагами, а стали просто друзья настоящие. Как и надлежит, когда в одном цеху состоят!
Гедор хвалил жену — в таких делах авторитет растет быстрей, это даже лучше, чем пугать и предлагать покровительство. Молодец, Солнышко. И в Вейвере слух пошел такой, что неплохо было бы устроить, как в больших городах. Есть такой человек, который всем помогает, всегда любое дело решит — так и ему бы в ответ поклониться денежкой. Хороший слух, правильный.
*** Удивительное дело — вейверцы, едва ли не единодушно, полюбили пришлых. Редкий случай в краю, где чужаков всегда встречают настороженно. Однако тут вышло совсем иначе. Дела — Солнышко, добрая подруга и славная женщина, Гедор — этот и вовсе человек высокого полета, хотя и низкого рода. В замке такого бы не оценили по заслугам, но в городе — иное дело! Старика Селезня тоже уважали, хотя он, как раз, никому ничего доброго не сделал. Однако и на него будто бы ложился отсвет доброй славы Мясника и Делы. Даже Торчок — дурень и вороватая бестия, а и к тому относились с симпатией, жалели убогонького.
Как-то вечером, когда Гедор снова явился к Медузе обновить магию в амулетах, колдун, криво скалясь, поведал, что старшины уже совещаются между собой, как бы половчей собирать деньги уважаемому мастеру Гедору.
— Ишь ты, — удивился Мясник.
— Эти-то чего заботятся? Я думал, им, наоборот, не по нраву окажется, что мелкие людишки ко мне льнут. Это ж как бы в обход их, получается.
— Тоже верно. Но ты не все понял, — стал объяснять Рудигер, раскладывая на столе медальоны и перстни Мясника.
— Они верно поступают.
— Объясни-ка?
— Погляди, у них власти настоящей нет.

— Объясни-ка?
— Погляди, у них власти настоящей нет. Власть — у сеньора.
— Ок-Дрейс? Да он же здесь и не появляется. Медуза, ты чего? Все деньги проходят через цеховых старшин, а у кого деньги — тот и сверху!
— Я не знаю, как тебе еще объяснять… Старшины не имеют настоящей власти, они между сеньором и своими мастеровыми. Они привыкли, приспособились крутиться в этом узком местечке. Если их место займешь ты — они потеряют много. Если людишки сами сговорятся тебе платить, выйдет, что их, городских старшин, выперли из того узкого местечка, о котором я тебе толкую. Деньги пошли в обход.
— Ну так я же об этом!
— А если ты станешь получать денежку через них, — гнул свое Рудигер, — они в своей малюсенькой вотчине останутся. Им все равно, кому отдавать, ок-Дрейсу или тебе, лишь бы через них монета шла по-прежнему. Деньги им не принадлежат, хоть так, хоть этак! Но они довольны тем, что имеют.
— К рукам прилипает, небось. Когда деньги в одном месте принял, в другом отдал, не может толика не прилипнуть.
— Да, это само собой!
— в голосе мага была досада.
— Ну как ты не видишь? Мясник, ты вот думаешь, мастеровые внизу, господин вверху, а городской Совет — посередине, между тех и этого.
— А разве не так?
— Нет, не так. Совет, хоть и между, а служит своим мастеровым так же, как и ок-Дрейсу. Вот они и вынуждены угождать и рыцарю, и собственным подручным. Если подручные дозрели тебе платить, они, цеховые старшины, вынуждены это желание угадать и придумать, как бы его исполнить. Если они не угодят — потеряют многое. Местечко свое утратят, то самое узкое местечко, где у них к пальцам монетки прилипают. Понял теперь?
— Нет, не понял, слишком сложно. Медуза, ты как-то запутываешь простые вещи. Зачем?
— Потому что люди здесь так живут, — колдун пожал плечами.
— Здесь тебе не Ливда. Здесь все иначе. Ты говоришь — сложно. А для местных это очень даже просто и понятно, вот черное, вот белое… и ничего посередке нет. Сейчас они в тебя все уверовали, ты их кумир, им кажется, что ты способен все их беды разрешить, даже сомнений нет. Стало быть, старшины ищут себе местечко при твоей особе — такое же, как при сеньоре ок-Дрейсе.
— В самом деле, дурни.
— Это как ты скажешь, а по-своему они правы. Ладно, хватит трепаться. Давай, я наконец займусь твоим барахлом.
— Как же так, — повторил Гедор, — что старшины служат собственным же подручным? Дурость какая-то, этого не может быть!
Маг уже не слушал, он прижал ладони к вискам, чтобы лучше сосредоточиться, прищурил водянистые глаза и бормотал магические формулы. Рудигер раскачивался над разложенными на столе амулетами, и его тень в такт ползала взад и вперед по стене…
*** Гедор удивлялся себе — он вдруг понял, что даже получает удовольствие, когда торчит в лавке. Нет, не от того, что покупатели суют мелкие деньги в обмен на всякую дребедень. Эти медяки — тьфу, ерунда. Да скоро весь Вейвер станет платить ему, тогда пойдут настоящие доходы. Вейвер уже готов.
Мясник чувствовал, что сердце маленького городка стало биться не в зале, где собирается городской Совет, не в замке Дрейс, невесть в какой дали отсюда, а в небольшой комнатенке, где по стенам на полках разложена хозяйственная мелочь. Все вейверцы ходят сюда, просят, благодарят, советуются. И Гедору приятно. Он даже начал ощущать приязнь к этим людям, хотя никогда не предполагал, что способен на подобное чувство.
Разбойничьи правила предписывали делить Мир на членов собственного братства — и всех прочих людишек, чужаков. По отношению к братству — полное самоотречение, готовность рискнуть жизнью, беспрекословно поделиться имуществом… Разумеется, на деле атаман собирает казну братства, и расходует по своему усмотрению, он один решает, кому какая доля причитается. Но это как-то само собой.

Но это как-то само собой. Главное в другом — братство обирает чужих, и несет атаману, который потратит на пользу братству. А в Вейвере Гедор ощутил потребность рассуждать о чужих заботах, будто весь город — его братство, хотя клятву никто из местных, понятное дело, не давал. Вот уж странно! Получалось какое-то братство, хотя и неправильное.

Зато люди ок-Дрейса в это неправильное братство никак не входили, оставались чужаками.
На следующий день после разговора с Медузой Гедор, как обычно, явился в лавку и занял месту за прилавком. Покупатели начнут собираться еще нескоро. Горожане сейчас расходятся по мастерским, выслушивают наставления старшин и приступают к работе. Их жены заняты хозяйственными делами, возятся у печей, либо идут за водой к колодцу, либо на рынок за покупками. Так что, пока их нет, Мясник спокойно прохаживался за прилавком, раздвигал убогий товар на полках, проводил ладонью по стойке. Ему нравились эти утренние часы, пока день еще не начался, пока можно поразмыслить, подумать спокойно.
Вчера чародей зарядил амулеты, и разбойник ощущал их особенно остро, чувствовал себя бодрым, ловким, сильным. Братство не одобряло использования магических приспособлений, но Гедор привык и уже не мыслил себя без этих цацек, магия стала своего рода наркотиком — она дарила ощущение дополнительной силы. Чувство могущества. Это выделяло из толпы, приподнимало над землей. Гедору казалось, что он может оттолкнуться от пола и взмыть — к серому потолку, к крыше, взлететь над дымящейся трубой, подняться в ярко-голубое небо, где плывут пушистые мягкие весенние облачка… Все-таки покойник Неспящий был великим магом, Медуза признался как-то, что он не вполне понимает предназначение всех амулетиков, которые привез Мясник. Но, не понимая, он заряжал их маной — и после каждого сеанса Гедор ощущал этот порыв, наслаждение силой, желание взмыть… Конечно, нет нужды напяливать все амулеты до единого, но Мясник не смог устоять перед соблазном — прихватил все, что было. Очень трудно отказаться, особенно пока никто не видит.
Но, разумеется, Мясник никуда не улетал, он расхаживал по скобяной лавке, и рассохшиеся доски поскрипывали под его сапогами.
С утра в лавке пусто — именно в этом время предпочитают являться те, у кого проблемы деликатного свойства и кто желает посоветоваться с добрым мастером Гедором без свидетелей. Скрипнула дверь и вошел Гертель — молодой начальник стражи. Вошел, аккуратно прикрыл за собой дверь и остановился у порога, поглаживая тоненькие усики. Его улыбка Гедору не понравилась.
ГЛАВА 22 Ливда
Мало-помалу, как и говорил Эрствин, жизнь Ливды стала меняться. Всякая вновь возникшая мелочь сама по себе была крошечной, едва заметной. Но в общем складывалась картина превращения. Город стал похож на старый корабль, который, скрипя, разворачивается и ложится на новый галс. Медленно, по чуть-чуть, ползет за бушпритом линия горизонта, перед глазами все те же однообразные волны — и кажется, что судно стоит на месте, но глядишь — а волна бьет уже не в борт, а мягко подается под заостренным носом судна, и курс уже новый… и совсем другие берега впереди.
Слухи о том, что открыт набор в императорскую армию, уже обошли город, однако добрые ливдинцы не спешили записываться на военную службу. Весна все уверенней вступала в свои права, вот-вот должна была открыться навигация — это значит, будет работа, оживление в торговле, пойдут дела в порту, на складах и в цехах по засолке рыбы. Так стоит ли вступать в армию, чтоб рисковать жизнью за гроши?
Зато на службу в городскую стражу многим хотелось бы попасть. Но тут уж всем заправлял Лысый, можно было не сомневаться — ряды доблестных охранников порядка в Ливде пополнятся добрыми приятелями Коля Токита, нового начальника.
Глава охраны города, как именовался теперь почтенный мастер Токит, провел пару операций, накрыл притон с девочками и одно незаконное заведение в районе порта.

.. мелочи, разумеется, но создалось благоприятное впечатление, что теперь стража взялась за преступников по-настоящему. Хромой не стал посвящать Эрствина в подробности, ограничился тем, что сдержанно похвалил Лысого. Сам он понимал таким образом, что теперь Коль взялся за остатки наследства Жабы — то, что успел вытрясти из пленника, но чем прежде пренебрегал, считал менее важным. Старый друг не остался в долгу — тихонько исхитрился передать Хромому мешочек серебра, мол, он, Лысый, окончательно пересчитал доходы от операции с Жабой.
Меняла теперь проводил дни в обществе его светлости, постоянно находился при графе, однако ночевать в Большом доме отказался, по вечерам возвращался к себе, в переулок Заплаток.
Прошло несколько дней, и посланцы от дворян, папаш леверкойских пленников, не появлялись, но Эрствин считал, что это нормально — господа не доверяют друг другу, опасаются, что один может столковаться с Леверкоем за спиной остальных, поэтому непрерывно совещаются и следят друг за другом. Рано или поздно он либо придут к соглашению и соберут посольство, либо совершенно рассорятся между собой — тогда Эрствину придется принять дворян поочередно. Все эти соображения Хромой передал Обуху — и объяснил, что у господ свои странные привычки. Мол, пока что нет нужды беспокоиться, выкуп рано или поздно будет. Чтобы атаман не слишком расстраивался из-за задержки, Хромой передал ему рецепт зелья, который выкупил у Шугеля. Что-то вроде первого взноса. В конце концов, деньги на покупку рецепта принадлежали Эрствину, так что можно считать, что все идет, как было задумано.
Даже странно — в самом деле, все шло в строгом соответствии с планом. Хромому как-то пришло в голову, что ни разу прежде не случалось, чтобы замыслы исполнялись с подобной точностью. Обычно любой план нарушался некими непредвиденными обстоятельствами, а теперь… Эта мысль настигла менялу, когда он под вечер возвращался из Большого дома.
— Всегда что-нибудь начинает идти вкривь и вкось, — размышлял Хромой, — а теперь удача за удачей, и все именно так, как задумывалось. Странно, странно… Как-то не по себе, когда мой план исполняется без сюрпризов. А может, я наконец-то повзрослел? Все дело в том, что я теперь научился жить?
Тут Хромой приметил невысокого человек, который, выступив из подворотни, делал ему какие-то знаки. Приблизившись, узнал шпика — того, что приставил к нему Лысый. Они уже успели познакомиться. Звали человечка Кертом, формально он состоял в цехе грузчиков, однако комплекцию имел такую, что скорей мог бы претендовать на место в цехе наживок для крючков. Однако дело свое знал, и они с Хромым друг друга неплохо понимали.
— Чего тебе, Керт?
— Хромой, ты ведь домой идешь? На углу пацан околачивается, он из братства. Звать — Шнур. Я думаю, тебя ждет. Мне позвать стражу?
— Нет, — меняла покачал головой, — Шнура я знаю. Он прячется? Нет? Тогда я сам, а ты, Керт, не вмешивайся.
*** Шнур не скрывался, он в самом деле разгуливал по улице и озирался. Ждет, значит. Меняла направился прямо к нему.
— Привет, Шнур. Чем это ты здесь занимаешься? Смотри, совсем стемнело, ребятишкам, вроде тебя, давно пора в постель.
Парень хмыкнул.
— Мне Обух велел не обращать внимания на твои шуточки.
— Хорошо. Когда я пошучу — не обратишь внимания. А сейчас я серьезно: чего топчешься на виду? Стража теперь настроена решительно, а у тебя на лбу написано, кто ты таков.
— А стражники в эти края не суются. Хромой, я тебя предупредить должен. У твоего дома ждут четверо.
— Четверо? Только-то… Я теряю уважение к себе. Что за люди?
— Они не из наших, пришлые. В шлемах, кольчугах — смехота, да и только! Они бы еще верхом в переулок Заплаток заявились! Да, еще велено передать — тот мужик, с которым ты у Обуха знакомство свел, ну, тот, из мешка, он имя назвал: ок-Рейсель. Знаешь такого?
— Сына его знаю.

Знаешь такого?
— Сына его знаю. Хиг тоже с ним знаком.
— А, понятно. Позвать Хига? Или Коня?
— Вот еще…
— Хромой прошел мимо парнишки и двинулся по Львиному переулку, положив ладонь на рукоять меча.
— Где они ждут? Прямо у дома? В переулке Заплаток?
— Я ж говорю, — зачастил Шнур, пристраиваясь следом и стараясь попасть в такт широким шагам менялы.
— Дураки деревенские! Прямо у твоей хибары топчутся. Так что мне делать-то? Позвать кого?
— Не мельтеши. Отстань и наблюдай издали, потом Обуху расскажешь. Пусть и он посмеется. Кстати, за нами человек из стражи следит, так что не дергайся.
Четверо «дураков деревенских» в самом деле, не мудря, стояли у домишки, принадлежащего Хромому. Луна была уже в зените, и серебряный свет играл на кольчугах и шлемах. Меняла пригляделся — не пытались ли пришельцы выломать дверь? Нет, все цело. Может, они даже постучались? С таких станется…
Хромой вытащил меч из ножен и выступил из-за поворота. Четверо обернулись на звук. Меняла двинулся по переулку, воины поспешили навстречу, но из-за тесноты они не могли напасть сразу. Передний взмахнул мечом, Хромой пригнулся, пропуская удар над головой, и, выпрямляясь, врезался плечом в живот противнику. Одновременно его меч ударил в горло второго солдата, который так и не нанес удара, опасаясь задеть приятеля. Раненный захрипел и повалился навзничь. Первый, получив удар в живот, согнулся и отшатнулся, Хромой бросился на тех, что оказались позади. Чужаки были готовы — эти уже действовали слаженно, нанося удары попеременно, и держались они у стен — подальше друг от друга, чтобы не мешать. Хромой отбил удары и проскочил между противников… развернулся. Двое снова кинулись к нему, молча размахивая мечами. Под стеной хрипел и булькал, истекая кровью, раненный, четвертого Хромой не увидел, успел только заметить, что на земле ворочаются сплетенные тела. Шнур влез все-таки…
Солдаты атаковали, Хромой отступал, парируя. Теснота переулка была ему на руку. Левой рукой он нащупал пряжку плаща, расстегнул, перехватил падающую ткань…
После нескольких выпадов, улучив момент, меняла взметнул полу плаща и швырнул в противника. Тот отмахнулся оружием, отступил… прорубленный плащ упал на землю. Солдата, что оказался справа, Хромой отпугнул длинным выпадом, латник отступил. Другой, поспешно бросился на менялу, но тот развернулся навстречу и, отведя вражеский клинок, ударил противника в лицо тыльной стороной ладони. Вспышка — сработал заряженный магией перстень. Солдат отлетел и врезался спиной в стену здания, заскрежетала кольчуга, оглушенный вояка сполз на мостовую. В его сторону меняла больше не глядел и сосредоточился на последнем противнике. Этот держался неплохо, но, похоже, растерялся, поскольку остался один. Под ударами Хромого он попятился… и не заметил, как сзади подкрался Шнур. Парнишка опустился на четвереньки — солдат, отступая, споткнулся, потерял равновесие и растянулся на земле. Хромой прыгнул на него, перелетел через Шнура и, приземляясь, врезал левой рукой в челюсть поверженному латнику. Магии в перстне оставалось еще достаточно, чтобы вырубить и этого.
— А что теперь?
— прохрипел Шнур.
Его немного помял воин в кольчуге, когда упал.
— Теперь?
— Хромой прислушался.
— Керт! Эй, Керт, ты здесь?..
Тишина. Значит, шпион уже помчался звать своих. Хм, а добрые соседи, если и слышали шум драки, ничего не предпринимали. Только когда Хромой подал голос, заскрипели замки. Обитатели переулка Заплаток осторожно вглядывались в ночь.
— Шнур, я думаю, здесь вскоре объявится стража. Тебе, наверное, пора валить. Видишь, мои добрые соседи спешат на помощь со всех ног, теперь я под надежной защитой.
*** На следующее утро Хромой, как ни в чем не бывало, явился в Большой дом. Эрствин тут же стал расспрашивать о подробностях ночной стычки.

Эрствин тут же стал расспрашивать о подробностях ночной стычки. Графу донесли, что стража задержала двоих людей ок-Рейселя, побитых и оглушенных, да еще двое были мертвы.
— Нечего рассказывать, — махнул рукой меняла.
— Честное слово, ничего интересного. В романах подобные вещи описываются куда веселей.
— Хромой, я не для веселья! Мне нужно знать, что происходит, потому что сэр ок-Рейсель явился в Ливду и готов вести переговоры от имени всех одиннадцати. Те, с кем ты вчера схватился, наверняка из его свиты. Я велел привести обоих пленных сюда, чтобы были наготове, когда я приму их сеньора.
— А что, будет большой прием?
— Ну конечно же! Имперские офицеры, аббат, городской совет!
— И ванетские монахи?
— И они, само собой разумеется. Если этот прохвост затеет клясться, свидетелей будет предостаточно. За всеми уже отправились посыльные, скоро соберутся и начнем. Ну, так что там было?
— Даже не знаю, как тебе сказать. Их было четверо, мы немного подрались… да ну, Эрствин, в самом деле не было ничего примечательного.
— Ну, как же! Ты был один, их четверо!
— Я один? Нет, со мной был весь город! Если серьезно, за мной сейчас присматривает и стража, и братство. Я, видишь ли, всем задолжал, и они меня берегут, иначе не с кого будет получить должок. Так что мне помогли, но об этом в самом деле лучше умолчать.
Тут явился Гойдель ок-Ренг и доложил, что все готово. Эрствин позвал Хромого в большой зал на первом этаже, где должна состояться церемония. На этот раз меняле не удалось отвертеться, пришлось идти вниз.
Когда Эрствин вошел в зал, все встали. Помещение было полно — только теперь Хромой воочию удостоверился, как много бездельников в Ливде. Городской Совет — сорок человек. Имперцы в красно-желтом. Аббат в роскошном белом одеянии, вышитом золотыми узорами, вокруг него — толпа клириков в белом и монахов в темно-сером… Еще какие-то люди в дорогой одежде, вероятно — богатые купцы. Несколько сеньоров, эти выглядят победней, зато при оружии и шпоры гремят на сапогах. Должно быть, приехали в Ливду по собственным делам, но получили приглашение на церемонию и тут же примчались, чтобы принять участие… Еще бы, нечасто голодранцам удается ощутить себя такими важными персонами.
Эрствин с застывшей улыбкой прошествовал через зал к подиуму, где стояло кресло, прежде принадлежавшее главе Совета. По пути граф кивал в ответ на приветствия. Хромой неуверенно шел следом, ему редко приходилось чувствовать себя неловко, теперь был как раз такой момент. Наконец граф уселся в кресло, ок-Ренг занял место по правую руку от сеньора, Хромому пришлось встать слева. Граф поставил сапоги на скамеечку, иначе его ноги не доставали бы до пола. Пригласили господина ок-Рейселя…
Рыцарь вступил в зал, высоко задрав подбородок. Трусил, но старательно держался независимо. Довольно рослый, массивный мужчина, одет богато.
— Ишь, как вырядился, — прошипел Эрствин, наблюдая, как приближается ок-Рейсель.
— Небось, это платье куплено на деньги, украденные у нас. Ну что ж, поглядим, как он станет надувать щеки. Его дела обстоят из рук вон плохо.
Господин остановился в десятке шагов от кресла. Вблизи он выглядел не так молодцевато, обрюзгшие дряблые щеки под щетиной, опухший нос покрыт сеткой красных прожилок. Да и брюхо тяжелое, нависает над дорогим поясом. Сеньоры Сантлака, если им посчастливится вырасти из щенячьего возраста, превращаются из поджарых хищников в таких вот пьяниц и обжор, вечно жалующихся то на желудок, то на печень.
— Ваша светлость, господин граф!
— воскликнул рыцарь.
— Вам известны прискорбные обстоятельства, которые привели меня сюда! Уповаю на вашу доброту!
Каждую фразу рыцарь выкрикивал, будто девиз на бранном поле. Хромому это показалось смешным.
— Мне известно, — важно кивнул Эрствин.

Его голосок звучал диссонансом реву ок-Рейселя.
— В моей доброте можете не сомневаться. Ваш сын до сих пор жив, хотя ни он, ни вы не сделали ничего для того, чтоб я оставался так добр.
— Ваша светлость! Поверьте, я искренне сожалею! Мы с сеньорами, вашими соседями, готовы всячески…
— Очень хорошо, — граф поморщился.
— Хватит слов, перейдем к делу. Ваши молодые родичи захвачены в Левркойском замке, на моей земле. Проникли туда они насилием и обманом, а потому подлежат самому суровому наказанию. И я не собираюсь проявлять снисходительность. За жизнь этих разбойников вы и ваши союзники заплатите мне по сотне келатов серебра…
— Ваша светлость, это слишком много… Мы не в состоянии уплатит такую сумму…
— Тогда они будут казнены, как злодеи, захваченные на месте преступления. Даю месяц на сбор денег. Ровно через тридцать дней в этом зале я приму выкуп за одиннадцать пленников — тысячу сто энмарских келатов. Все вместе творили зло, вместе и ответите.

— Но…
— Никаких «но». Это не обсуждается. После того, как я получу серебро, вы с вашими дружками выступите в поход вместе со мной под имперским знаменем. Одиннадцать дворян, при каждом не меньше пяти полностью снаряженных конных латников. Пеших слуг — сколько сами сочтете нужным. Порукой вашей верности будут все те же юноши, захваченные в леверкойском замке.
— Но выкуп…
— Я говорил о выкупе за их жизнь, а не свободу. Свободу они получат после того, как принесут присягу мне, как своему ленному сеньору. И после того, как вы, все одиннадцать, принесете мне присягу. Мне, Эрствину барону Леверкойскому, графу Ливдинскому, владетелю Трайскому, сеньору Гайна и прочая, и прочая. Случится это не сейчас, а летом, когда мы завершим поход.
— Но…
— Никаких «но»!
— Эрствин впервые повысил голос.
— Если вы ответите отказом, это будет означать войну. Я, как граф Империи, объявлю вас изменниками и злодеями. Нынче это стало опасным — враждовать с Империей. Обдумайте мои слова, обсудите с дружками. Через месяц жду вас с серебром и вашими вооруженными людьми. Помните: своими преступлениями вы заслужили смерть, и сейчас речь идет о том, что вам надлежит выполнить, чтобы сохранить жизни… И последнее. Прекратите устраивать эти дурацкие покушения на моего друга.
Граф мотнул подбородком, указывая на Хромого.
— Осмелюсь заметить, — ухмыляясь, вставил меняла, — последнее не обязательно. Пусть лучше продолжают в прежнем духе, это даже весело. Я уже давно так не забавлялся.
ГЛАВА 23 Северный Феллиост, недалеко от Аривны
Жесткий холодный ветер швырял крупные влажные хлопья в лицо Эстервену, пока магистр, прикрываясь ладонью, вглядывался в поле, на котором выстроились эльфы. Боевые порядки противника было сложно рассмотреть сквозь снежную пелену. Во всяком случае, первый ряд составляет кавалерия. Кажется.
Магистра окликнул оруженосец:
— Ваше священство, — брат кричал, стараясь перекрыть вой ветра, — какие будут приказы?
Да, в самом деле. Нужно распорядиться… Эстервен знаком призвал свиту, военачальники и оруженосцы съехались тесней.
— Поставить в первый ряд кавалерию!
— проорал магистр.
— Нелюди непривычны к конной схватке, мы опрокинем их, если решительно атакуем. Прорвать фронт, растоптать пехоту! Когда кавалерия ударит, наши пехотинцы без промедления должны бегом двигаться следом, не отставать, не терять единого строя в этой метели! Держаться вместе!
— Мы может закрепиться у подножия холма, загородиться щитами!
— предложил, так же повышая голос, один из кавалерийских командиров.
— Подождем фланговые отряды, ударим вместе. Кони устали и голодны, они шатаются под нами, ветер в лицо, хорошего натиска не получится.
— Не будем дожидаться фланговых колонн, нас и так больше! Один удар, и все! Если будем медлить, нас занесет снегом, люди и лошади замерзнут окончательно.

— Не будем дожидаться фланговых колонн, нас и так больше! Один удар, и все! Если будем медлить, нас занесет снегом, люди и лошади замерзнут окончательно. На один удар наших братьев должно хватить. Скажите им, чтоб собрались с силами, речь идет о жизни и смерти. Всего лишь одна хорошая атака! Вперед!
Командиры, горбясь в седлах под ударами снежного ветра, двинулись к своим отрядам. И вскоре войско пришло в движение — белое на белом поле. Кавалерия выдвинулась в первую линию, щетинясь длинными копьями. За конными братьями с трудом потащились пехотинцы, лучники едва волокли тяжелые щиты.
На противоположной стороне поля пришли в движение бледные красные и зеленые пятна — плащи конных эльфов и попоны их коней, контуры казались размытыми сквозь снежные заряды, налетающие снова и снова, будто волны бурного океана.
Протрубил рожок, звук запутался в снежных вихрях, затерялся в завываниях ветра. Кавалеристы, старательно выдерживая строй, двинулись навстречу ветру. Пехотинцы, проваливаясь в снегу, заковыляли следом. Эстервен во главе конного резерва двигался в боевых порядках пехоты. Нынче над братьями не развевалось белое знамя, знаменщик свернул его, опасаясь, что ветер, раздувающий полотно, вырвет древко из рук. Снова сквозь вой бури прорыдал рожок. Кавалеристы пришпорили лошадей, оторвались от пехоты и помчались сквозь вихрь… Навстречу им вместе с белыми хлопьями стали прилетать стрелы с пестрым оперением…
Эстервен с тревогой вглядывался в мельтешение белого и серого впереди. Вот конница канула в метель, растворилась в ней, исчезла.
— Вперед, вперед!
— крикнул магистр, подгоняя пехотинцев.
С порывами ветра долетели крики раненных, стрелы эльфов обрели первую добычу. Затем — грохот, эльфы атаковали в конном строю, две лавы сошлись в рукопашной. Нелюди не успели толком научиться атаке с длинными пиками, но и братья Белого Круга в этот раз не сумели разогнать измученных коней для хорошего натиска. К тому же эльфам снег бил в спину, не застил глаза.
Конные братья продрались сквозь ветер, сквозь бьющий в глаза снег и потоки стрел, стойко отразили копейный натиск и сошлись вплотную с вражеской кавалерией… Им противостояли не легковооруженные пехотинцы, как в прежних войнах. Нынче пришлось столкнуться с отличными наездниками в тяжелой броне. К тому же эльфы были тепло одеты, сыты, накануне они отдыхали, а не совершали тяжелый марш и не ночевали под дождем.
Когда Эстервен с резервом и пехотой подоспел к месту схватки, кавалеристы уже пятились. Пешие братья двинулись по трупам людей и лошадей — все хорошо понимали, что если не отогнать нелюдей сейчас, никому не удастся спастись.
*** Отряд, двигавшийся справа от основных сил, непогода также застала на равнине. Таков был приказ — останавливаться на ночлег, выбирая ровные места, избегать лощин и леса. Особенно — леса. Когда среди ночи повалил снег, брат командир велел поднимать людей. Воины сели на коней, выстроились. Поступил приказ — в путь.
Командир привел в лес, там ветер был потише, хотя голые, лишенные листьев, деревья не моги служить хорошей защитой от снега. Кое-кто из братьев возражал против ночевки в лесу, мол, запрещено. Начальник отрезал:
— Пусть лучше меня прикончат эльфы, чем непогода. Разжечь костры!
Командир им достался опытный — северянин, привычный к злой зиме. Из здоровенных щитов, которые принесли лучники, соорудили навесы, кое-как развели огнь. Наутро, когда рассвело, все вокруг было белым, занесенным метелью. Гонцы, отправленные Эстервеном, правую колонну так и не нашли, потому что искали на месте первой, покинутой, стоянки, а следы ушедшего войска завалило за ночь снегом.
Северянин, не получая приказов, решил придерживаться первоначального плана и продолжать марш к Великой. Они шагали несколько часов, миновали лес, пересекли заснеженные поля… Ветер стих, непогода унялась, сквозь тучи стали пробиваться первые солнечные лучи.

Наконец, перевалив очередной холм, колонна вышла на тракт. Обходный маневр был завершен — перед ними лежал Рамдор. Ворота города были заперты, над крышами поднимался дым.
На дороге, идущей от города к югу, под мягким снегом угадывались отпечатки сапог и копыт. Армия эльфов ушла на юг. Северянин, командир колонны, велел следовать за ними. Снова двинулись в путь… Впереди — разъезды, следом пехота. Кавалерия шла в арьергарде, чтобы отразить атаку с тыла, если гарнизон Рамдора ударит в спину.
Велитиан спросил Лайсена:
— Почему мы не осадили город?
— Потому что нас маловато, а в тылу — войско эльфов.
— А гарнизон не погонится за нами?
— Хорошо бы, если погнался, — задумчиво протянул викарий, кутаясь в плащ.
— Лучше биться здесь, чем из города их выковыривать…
Но никто не гнался за белым войском. Когда дорога проходила через лес, их обстреляли. Из-за деревьев вылетело несколько стрел, однако эльфы сбежали, едва братья пустили коней в их сторону. Судя по следам, нелюдей было немного. Северянин велел шагать скорей, чтобы миновать лес, пока эти стрелки не привели подкрепления.
Исполняя приказ, усталые братья зашагали быстрей. За лесом открылась широкая равнина, покрытая распростертыми телами — в белых и пестрых плащах. Белых было намного больше. Среди покойников расхаживали несколько фигурок в разноцветной одежде — выискивали своих раненных. Северянин скомандовал атаковать их. Эльфы бросились наутек.
Воины пересекли равнину, стараясь не глядеть на покойников. О Гилфинг, сколько их… У подножия холма, ограничивающего равнину с юга, все еще шел бой. Остатки воинства Белого Круга отбивались среди обозных фургонов. Эльфы обложили их с трех сторон, оставляя возможность бежать. Братья понимали, что бегущих изрубят, и продолжали защищаться на месте. Когда правофланговая колонна появилась на равнине, большая часть эльфов развернулась против них. Северянин велел атаковать, пробиваться к своим. На стрелков надежды было мало, так что им не дали времени развернуться, велели бежать за кавалерией. Два конных отряда построившись клиньями, атаковали справа и слева. Велитиан, как обычно, находился в середине клина и не принял участия в первом ударе, только услыхал, как тяжеловооруженные братья с грохотом и воплями опрокинули нелюдей, да мелькнули под копытами коня пестрые одежки…
Эльфы, которые кинулись навстречу беспорядочной массой, не сдержали копейного удара тяжелых клиньев, подались в стороны, но за спиной всадников снова сомкнулись и навалились на тяжело бегущих пехотинцев. Кавалерия развернулась и атаковала снова, но уже потеряв строй и разбег. Началась беспорядочная свалка. Велитиан рубил и колол, юркие нелюди увертывались и парировали отменно ловко, а оружие и доспехи у них были отличные — несколько раз клинок Велитиана бессильно скользнул по кольчужным звеньям, не причиняя врагу вреда. Белые плащи сошлись в плотный строй, конные и пешие вместе, пробились к обозу, там эльфы навалились снова. Рослые, ловкие нелюди дрались уверенно и, что страшней всего — весело. Они смеялись, нанося и получая удары. Их веселье казалось ужасным. Они хохотали, скользя в собственной крови и норовя поразить противника из последних сил, умирая и корчась от боли. Северянина, командира колонны, проткнули копьями, Лайсен потерялся в рукопашной, у Велитиана в руке сломался клинок… Он подхватил с облучка покинутого фургона кнут и стал раздавать звонкие удары. Новое оружие оказалось действенным — убить не убивало, но эльфы попятились. Велитиан, вопя что-то неразборчивое, погнал коня на толпу нелюдей, кнут в его руке выписывал петли и кренделя. Юношей овладела ярость. Он сам не понимал, куда несется и что орет. Молоденькому эльфу не повезло — ему располосовало лицо. Нелюдь взвыл… и тут Велитиан почувствовал, что конь под ним падает. Выскользнул из седла, перед глазами мелькнуло белое оперение стрел, торчащих из шеи жеребца.

.. Юноша замер, ожидая, что вот-вот ударит стрела… Сзади кто-то схватил за белый плащ и повалил на землю, поволок… Велитиан пришел в себя под фургоном, куда затащил его Кенгель.
— Что?
— выдохнул Велитиан.
— Бежать надо!
— прохрипел брат, утирая кровь с лица полой грязного плаща.
— Там справа кусты, давай попробуем уйти…
Они выбрались из-под днища повозки и нырнули в неглубокий овраг, края которого заросли кустарником. На кустах белыми валиками лежал мягкий тяжелый снег, заслонял вход в лощину — должно быть, поэтому их не заметили. На дне оврага в луже талой воды валялся брат Лайсен, борозды в снегу на крутом склоне отмечали место, где он свалился. Викарий был жив, но без сознания.
*** Когда Лайсен пришел в себя, юноши как раз спорили, куда направляться — Велитиан хотел пробираться на юг к нелльской границе, где эльфов наверняка нет. Кенгель твердил, что нужно идти обратно, к крепости Фраг, мимо столицы марки, где обоз и отец Брак с отрядом.
Вокруг все таяло и текло. Между древесных стволов били яркие солнечные лучи — такие яркие и теплые, что казались осязаемыми полотнищами желтой кисеи. Весна возвратилась.
Викарий осторожно сел. Нога его была плотно забинтована обрывками белого плаща и болела. Юноши обернулись в нему.
— Как вы, отче?
— с тревогой спросил Кенгель.
— Милостью Гилфинга, живой. Благодарю, братья, что не покинули меня. А чем закончилась битва?
— Битву мы проиграли, — буркнул Велитиан.
— Эльфы хитростью взяли, — поддакнул Кенгель, — холод наколдовали! Нелюди! Коварством одолели!
— Бились они тоже неплохо, — заметил Велитиан и смолк.
— Я слышал ваш спор, — снова заговорил викарий.
— Вель прав, на юг идти безопасней… но мы люди военные, наш командир отец Брак — в Феллиосте. Я попробую туда. Помогите мне палку подыскать, не то идти не смогу.
— Мы с вами!
— тут же заявил Кенгель.
— Своих не бросаем, — согласился Вель.
Брели три дня. Прятались в кустах, ночевали в укромных лощинках. Отец Лайсен ослаб от потери крови и едва ковылял, опираясь на плечи молодых товарищей. Хорошо еще, что снова стало тепло, можно было ночевать, не дрожа в мокрой одежде на ветру. Есть было нечего, жевали какие-то коренья, которые отыскал Лайсен. Викарий утверждал, что корни съедобные, и Велитиан на всякий случай постарался запомнить, как выглядит растение. Однажды, когда остановились передохнуть, из кустов выскочил заяц. Велитиан умудрился сбить зверька кнутом. Этим оружием он владел превосходно… Заяц был тощий, как и положено по весне, но благодаря этой добыче беглецы продержались.
На третий день их обнаружили. Первыми заметили дети, двое мальчишек и девочка лет десяти. Увидели в лесу оборванных путников, девочка вскрикнула — и дети умчались. Беглецы на всякий случай решили убраться с этого места, но далеко не успели уйти — появились крестьяне. Шесть мужчин во главе со старостой — тем самым, которого порол Кенгель. Смотрели селяне угрюмо, в руках держали топоры и вилы.
Оглядев жалких беглецов, староста вздохнул:
— Ну что, добрые мои господа… Идемте уж, накормлю, раз такое дело случилось.
Потом оглядел спутников, угрюмых бородачей, и пояснил:
— Авось, не выйдет беды, ежели я добром и за доброе, и за злое воздам…
И снова тяжело вздохнул.
ГЛАВА 24 Вейвер в Сантлаке
Мясник оглядел гостя. Что-то было не так. Гертель ухмылялся как-то странно, многозначительно. Хитрый мальчишка что-то задумал… Гедор не раз примечал — пацан смотрит ему в спину со странным выражением, поглаживает тонкие, едва пробившиеся, усики. Но в глаза стражник не глядел, так же, как и все прочие.
— Чем могу служить, мастер Гертель?
— Думаешь, ты самый хитрый?
— парень перестал улыбаться и попытался посмотреть Мяснику в лицо.

Не смог выдержать ответного взгляда, отвел глаза.
— Я давно за тобой слежу!
— Ну и чего высмотрел, мастер? За мной весь город следит.
Начальник стражи — важная шишка, ему не скажешь: «Или говори, зачем явился, или выметайся вон!»
— Вчера под вечер старшины собирались у мастера Увина дома, совет держали.
Увин — старшина цеха кузнецов, один из почтеннейших людей Вейвера. У него большой дом и, когда цеховое начальство хотело посовещаться неофициальным порядком, то собирались обычно у него. Это Мясник уже знал, но что вчера снова мастера шептались, этого пока не слыхал. Он вечер провел у Медузы, последние новости до него еще не добрались.
— Ну и что? Они все время там шепчутся. Зачем ты мне говоришь?
— Они о тебе вчера шептались. У меня повсюду свои люди, я все знаю.
— Мастер Гертель, ты же начальник стражи, тебе положено все знать. Расскажешь — и я знать буду.
— Они решили тебе платить, чтобы ты всегда был готов их делишки разбирать. Скоро к тебе пожалуют. Что скажешь?
Гедор пожал плечами.
— Я людям стараюсь не отказывать, если просят помочь. Гилфинг велел помогать.
— И плату возьмешь?
— Плату не возьму. Но если от чистого сердца мне подарок сделают, грех отказывать. К чем это разговор, почтенный?
— В общем, так!
— Гертель набрался наконец духу и все же посмотрел Мяснику в глаза.
— Они будут тебе налог платить. Это неважно, как ты называть станешь, подарок или не подарок, от чистого сердца или как еще… Однако выходит, ты станешь не место сеньора. Вершить суд имеет право господин ок-Дрейс, ему за то оброк город платит. Опять же, защищать от всяких врагов и напастей — долг сеньора, а не твой. Нехорошо выходит, мастер Гедор, если ты захочешь место сеньора занять.

Мясник твердо уставился на стражника, тот снова опустил взгляд.
— Не пойму я, мастер Гертель, о чем ты толкуешь… Разве я господин какой-то? Я простой человек, как все здесь. В лавке торгую, налоги плачу исправно. В господские дела я не лезу, но и ты в мои дела не встревай.
— Болтай, что хочешь!
— повысил голос парень.
— А дело будет так делаться: тебе мастера станут платить, мне доподлинно известно, что они уже столковались. Ты примешь плату, но половину — мне. И все будет тихо.
— А если нет, то что?
— Гедор усмехнулся.
— Что ты сделаешь? Дяде сенешалю пожалуешься, что хотел сам нажиться на незаконных налогах? Хотел место сеньора занять? Чтобы не ему, а тебе платили? А ты со мной делился?
— Эй, ты чего? Все же наоборот!
— Разве? Кто из нас главнее, ты — начальник стражи, человек господина ок-Дрейса, или я, простой лавочник? Ты главней, верно? Значит, ты всему голова в любом деле. И сам ты измену задумал, и мне предлагаешь… Нет, мастер Гертель, я не согласен доброго сэра ок-Дрейса обманывать.
Мясник откровенно смеялся. Мальчишка просто сопляк, без дяди он — никто, и должен понять это как можно быстрей.
— Не согласен, значит?
— Гертель потеребил усы, снова поглядел на мясника и снова опустил глаза.
— Ну, ладно, как скажешь… мастер. Только ведь я к дяде не побегу, нет. Что я в городе всему голова, это ты верно сказал. А у тебя жена на сносях, смотри… не вышло бы с ней беды.
— Что?
— Гедор одним прыжком перемахнул прилавок, в секунду оказался рядом со стражником и хватил Гертеля за ворот.
— Что ты сказал? Повтори!
Мясник с размаху приложил юнца спиной о стену, задребезжал товар на полках, что-то упало.
*** — Что ты сказал?
— тише повторил Гедор, стискивая побелевшими пальцами одежду на груди стражника.
Сила, азарт из-за ощущения магической мощи амулетов и слепая злоба переполняли Мясника, заставляли мять и давить крепче.

Сила, азарт из-за ощущения магической мощи амулетов и слепая злоба переполняли Мясника, заставляли мять и давить крепче. Гертель уже совсем перетрусил. Стуча зубами, он пытался выдавить из себя что-нибудь, но перехваченное горло только сипело и булькало.
— Повтори, что ты сказал…
Под руками Гедора ткань треснула, разорвалась, Гертель рванулся, оставляя клочья крутки, подскочил к двери, распахнул и вывалился наружу. Двое подручных, которым парень велел прогуляться снаружи, удивленно воззрились на изодранную одежду начальника.
Гертель отступил на крыльцо, погрозил кулаком в темный проем и срывающимся от страха и гнева голосом пролепетал:
— Я два раза не повторяю! Сделаешь, как я сказал, или твою жену…
Что случилось потом, не смогли разобрать ни стражники, ни несколько прохожих, случившихся в этот час у скобяной лавки. Будто ветром пахнуло из двери, появления Мясника никто не разглядел — размазанная тень смела Гертеля, и вот уже на крыльце стоит не начальник стражи, а Гедор, а паренек катится со ступеней на землю. Упал, ударился головой — вроде, несильно. И замер, неестественно вывернувшись. Все замерли, прохожие остановились, Гедор протянул ладонью по лицу сверху вниз. Стражники склонились над Гертелем. Один перевернул, приложил руку к шее лежащего. Поднялся.
— Мертвый. Шею свернул.
Оба солдата поглядели на Гедора, потом друг на друга. Мясник сделал шаг вниз, со ступеней. Солдаты перехватили короткие копья и плечом к плечу двинулись на противника. Гедор прыгнул навстречу с крыльца. С сухим треском переломилось древко, тупой конец ударил по ребрам солдата, тот взвыл. Другой отлетел, получив удар в челюсть — именно отлетел, подошвы оторвались от земли. Солдат, не издавая ни звука, пронесся через улицу и рухнул, врезавшись головой в изгородь на другой стороне. Гедор с обломком копья в руке набросился на того, который кричал — свалил на землю, ударил сапогом, потом палкой, потом еще и еще… Наконец отступил на шаг — сломанное оружие засело в груди стражника. Кровь расползалась по куртке, стекала на землю, разливалась темной лужей, впитывалась в пыль… Тот, который свалился у изгороди, не шевелился. Похоже, и с ним было покончено.
Гедор тряхнул головой, прогоняя морок. Обвел взглядом улицу. Прохожие ошарашено взирали на побоище. Один шевелил губами — должно быть, молился. Всхлипнула женщина. Откуда-то появилась группа мальчишек. Один сунулся поглядеть на кровь поближе: «Ух, сколько нахлестало!..» — плачущая тетка схватила его за ворот, оттащила и вмазала звонкую затрещину. Пацан притих.
Тут из-за поворота показались цеховые старшины. Они вчера пришли к соглашению относительно Гедора и теперь направлялись к нему в лавку, чтобы обсудить с ним задуманное. Вид у почтенных мастеров был довольный и, можно сказать, счсастливый.
Передним шагал мастер Увин — дородный краснощекий, осанистый старик. Увидел мертвых стражников, остановился. Улыбка сползла с круглого лица.
— Эх, мастер…
— прогудел кузнец, — что ж ты такое натворил?
*** В маленьких городках новости расходятся на удивление быстро. Весть о смерти стражников мигом разнеслась по Вейверу. Никто и оглянуться не успел, как воины из замка, что несли караул в воротах, исчезли. Поскольку толку от них никакого не было, то и внимания на вояк не обращали. Горожане не заметили, когда двое людей сэра ок-Дрейса сбежали. Вроде, торчали в воротах, как пугала — а потом оказалось, что их и нет. Горожане не то, чтобы испугались, но вейверцам стало как-то неладно на душе. Хотя — с чего? Ну с чего? Разве они не люди, разве можно ни за что хорошей женщине так грозить? Пришлых уже воспринимали как «наших», как своих.
Гедора уважали, и угрозы Солнышку, которые кричал покойный стражник, тоже слышало немало свидетелей. То есть причина драки не вызывала сомнений, равно как и правота Гедора.

Но уж больно он оказался крут… А ну как добрый сэр ок-Дрейс на всю общину осерчает? Полные сомнений вейверцы сами заперли под вечер ворота, городской Совет распределил между цехами караулы — кому в какой час въезд в город стеречь. Дело, в общем-то привычное. Стражники из замка — они же только для вида, а когда какая военная угроза, или банда разбойников в окрестностях — горожане так и так вооружались и стерегли стены.
Гедор и сам растерялся, не собирался он так вот поступать… не хотел, Гилфинг свидетель! Однако жена в положении, и любому невмочь такие злые слова было бы слушать. Селезень вечером стал нашептывать: мол, удирать надо — благо, фургон так и не продали. Мясник и слушать не стал. Какое там удирать? Дороги все еще не просохли. И как вчетвером да с беременной женщиной? На дороге любая сволочь напасть захочет. Нет уж, придется здесь…
Добрый сэр ок-Дрейс пожаловал через три дня после побоища. За это время горожане успели отбояться, первый страх прошел. День шел за днем, привычная работа, привычные надобности, рутина — все было как всегда. А что стражи на улицах нет, так оно и лучше даже как-то. Никто не обидит зря, не обругает без повода.
Так что когда нагрянул господин рыцарь, его приезд вызвал больше досаду, чем испуг. Дело такое, что нужно всем идти поглядеть. Потому что случай вышел, который всего города касается. Толпа собралась на рыночной площади — на той половине, что по весеннему, не торговому, времени пустовала.
Господин пожаловал в сопровождении семи конных латников. Выехал вперед и потребовал старшин. Из толпы вышли цеховые старосты, поклонились.
— Ну?
— без приветствий обратился к ним грозный рыцарь, сурово глядя из-под забрала.
— Чего творите? Почему моих людей убивают в вашем городишке? Где убийца?
Гедор ждал в первом ряду. По знаку мастера Увина вышел вперед.
— Я, ваша милость, убил стражников. Защищался, потому что они моей жене угрожали. Тому есть свидетели.
Молчавшая толпа зашевелилась, несколько человек подтвердили: да, было, слышали. Рыцарь оглядел убийцу, потом снова обернулся к Увину:
— Почему он не в цепях? Почему на свободе разгуливает?
Мясник подошел еще ближе:
— А не за что меня в цепи. Я не виновен, не убегаю, не обижаю никого без причины. Я человек мирный, честный. Не за что меня в цепи.
— Ах, так!
— видя спокойствие виновного в убийстве, ок-Дрейс рассвирепел окончательно.
— А ну, взять его!
Двое солдат направили коней к Гедору, тот спокойно ждал. Когда латники поравнялись с ним, ухватил одного за пояс, неожиданно легко вырвал из седла и швырнул в другого. Все — мгновенно, будто одним движением. Никто не ждал подобного, господа и их солдаты не привыкли встречать сопротивления. Рыцарь сообразил первым, пришпорил коня и заставил животное сделать длинный прыжок. Просвистел клинок — но не задел Гедора, тот увернулся. Рыцарь снова взмахнул оружием, потом еще, еще… Мясник скакал перед ним, легко уходя от ударов. Он выжидал удобного момента. Улучил миг, подскочил, вцепился в кольчужный рукав и пояс, однако рвануть не успел, ок-Дрейс поднял коня на дыбы, ноги Мясника оторвались от земли.
Гедор взлетел в воздух, подтягиваясь, перебрасывая тело через луку седла. Когда копыта коня опустились в пыль, он уже сидел в неудобной позе лицом к дворянину, удерживая того за руку с мечом. Рыцарь махнул тарчем, Гедор подставил предплечье. Другого подобный удар мог бы оглушить, но Гедор разве что покачнулся, а затем хватил кулаком правой руки по шлему. Оба рухнули, Мясник оказался сверху. Сорвал с пояса рыцаря кинжал с длинным узким лезвием, ударил в лицо, потом еще. Ок-Дрейс взвизгнул и смолк. Рука с оружием ходила вверх и вниз, из-под лезвия летели ошметки мяса, веером сыпались красные капли… Все заняло около минуты. Толпа горожан качнулась вперед единым порывом, одной сплоченной массой.

Сомкнулась вокруг латников, десятки рук вцепились в кольчуги, плащи и рукояти оружия…
Гедор встал, весь обрызганный красным, и отшвырнул сломанный мизерикорд. Толпа пятилась, отступая от мертвых солдат…
— Эх, мастер…
— пророкотал в неестественной тишине мастер Увин.
— Что ж ты наделал? Что ж ты со всеми нами сотворил?..
Часть 3 МОРЯ, БОЛОТА, ДОРОГИ
ГЛАВА 25 Залив к югу от Мокрых гор — океан
Экипаж конунга Рогли еще около месяца готовился к отплытию. Все так же лениво, неспешно снаряжали корабль, ловили рыбу. Скучно. Эти разбойники вообще-то не соответствовали стереотипу кровожадных злодеев, какими почитали северян в Империи. Люди они были спокойные, сдержанные… многие — уже в летах. Никлис объяснил демону, что Рогли никогда не числился в удачливых, и большим авторитетом у морских разбойников не пользовался. Ингви уже и сам видел, что конунг — тугодум и человек больше рассудительный, чем храбрый. У северян подобные качества вряд ли считались достойными уважения. Однако при таком спокойном нраве конунг, случалось, совершал довольно удачные набеги, привычно избегал опасностей и брал то, что взять легко. Достаточно вспомнить, как он подряжался служить Фельпюту-Проныре.
Соответственно, и команда у Рогли подобралась под стать, неспроста же Никир-викинг, как звали Никлиса северяне, выбрал в свое время его драккар, и даже дослужился до медлинга, что соответствовало примерно сержанту в имперских войсках.
Еще одной занятной особенностью Рогли было его отношение к колдунам. Конунг волхвов не боялся, но всячески избегал, и на свой корабль не допускал. Возможно, поэтому он и сумел продержаться достаточно долго, тогда как в других дружинах осмелевшие волхвы отбирали первенство у конунгов. С другой стороны, у Рогли не вышло пробиться на север, когда собратья сбежали от кораблей конунга Северных островов. Не хватило Толстяку отваги, он предпочел отсиживаться на юге, голодать и прятаться, тогда как большинство разбойничьих вождей выбрали битву.
Пришельцев северяне приняли спокойно и достаточно доброжелательно.
Карикан отыскал в горах какую-то ягоду, названия которой сам не помнил, и из сока сумел изготовить кислый напиток, с заметным содержанием алкоголя. Стосковавшиеся по хмельному северяне проявили недюжинный энтузиазм, собирая ягоды. Впервые Ингви увидел, как разбойники хоть что-то делают быстро — когда они тащили Кари свою добычу, упрашивая сделать поскорей порцию напитка. Тот с шутками и прибаутками, угощал всех, не жадничал и делил поровну. Хотя на приготовление требовалось несколько дней, старался заготовить впрок и непременно сберечь запасец. Аньг ему помогал, но лениво, словно нехотя. Парень, как обычно, пребывал в прострации — путешествие, смена обстановки и новые знакомства никак на него не подействовали.
По вечерам северяне рассаживались у костра, жарили рыбу, доедали лепешки из остатков подпорченной муки, которая оставалась еще на драккаре. И беседовали — вернее, кто-нибудь рассказывал, остальные внимали. Варвары могли зачарованно выслушивать по три-четыре раза кряду одну и ту же историю, не жалуясь, что выучили наизусть. Да и в самом деле, историй у них было в ходу не так уж и много — полдюжины старинных легенд да несколько свежих песен о похождениях викингских походов.
Конечно, Никлис с его побасенками оказался очень даже востребованным рассказчиком, его слушали с удовольствием, но еще большей популярностью стали пользоваться истории Тонвера и Дунта. Эта парочка быстро освоила язык северян, хотя и изъяснялись они с акцентом, но очень бойко. Монахи, не мудрствуя, просто пересказывали жития святых, причем не только в канонической версии, которая записана в «Серебряной легенде», официально признанной Церковью. Они даже чаще придерживались того варианта житий, сочинение которого приписывается знаменитому проповеднику древности Мерку Старому.

Этот циничный бродяга сочинил множество анекдотов о своих современниках, которых позже признали блаженными и гилфинговыми угодниками. Верней, теперь уже трудно установить, сочинил ли их один человек, и звали ли того человека Мерком — однако эта легендарная фигура пользовалась огромной популярностью, так что некий смутьян недавно стал именоваться Мерком. Этого, чтобы отличить от древнего философа, прозвали Мерком Новым, и он добавил к сочинениям предшественника немало историй, отличающихся удивительно едким юмором.
Когда Дунт, а чаще — Тонвер, принимались рассказывать эти истории, мешая почерпнутое в запрещенных книгах с собственными измышлениями, северяне слушали, разинув рты. Следовало признать, оба монаха были отменными рассказчиками, но энтузиазм слушателей явно превосходил их исполнительский талант. Словом, монахи прижились.
Аньг, всегда всем довольный, неизменно пользовался всеобщей симпатией. Конечно, лучше всего у него получалось заводить дружбу с юными девами, но и грубые моряки отнеслись к нему неплохо, работать не заставляли, не ругали, считали безумцем, которые, как известно, по-своему угодны Морскому Царю.
Об Ингви речи не было — он был великим чародеем и отважным воином. Его боялись и уважали, на него возлагали большие надежды — если придется схватиться с дружинниками конунга Гоегора, энмарскими боевыми кораблями или имперскими галерами, помощь сильного чародея очень даже пригодится. Толстяка Рогли вполне устраивало, что спокойный Ингви не буянит, не своевольничает, не ссорится с северянами и что очень важно — не собирается оставаться на драккаре слишком долго.
Больше всего демон волновался за Ннаонну — как-то у нее отношения наладятся? Но девушка никого не задирала, не буянила и вообще — «была умницей». Так она сама сказала Ингви, когда он с тревогой наставлял ее и просил не ссориться с северянами — сказала, я, мол, буду умницей. И была. Даже ела беспрекословно со всеми, хотя, вообще-то, Ингви знал, что девушка терпеть не может рыбу.
К тому же люди Рогли каким-то образом отождествляли ее с Морской девой Фаэтой, невестой Морского Царя. Видимо, внешность вампирессы-полуэльфийки соответствовала их представлениям об этой чудесной даме. Волхвы, участвовавшие в великой битве против Бога-Дитя, могли бы их разубедить, да Толстяк Рогли избегал чародеев. Не то, чтобы Ннаонну считали как-либо связанной с почитаемой Фаэтой, но сам образ чернокудрой девы, плывущей на драккаре, оказался симпатичен.

Словом, все сладилось замечательно, и, когда наконец викинги спустили на воду свой драккар, новый экипаж сработался, роли новичков определились… Впереди лежал морской переход.
*** Начало плавания прошло вполне мирно. Корабль шел под парусом, ветер благоприятствовал, и северянам не приходилось садиться на весла. Вдоль правого борта медленно смещался однообразный горный пейзаж. Мокрые горы здесь, в южной части были невысоки, они выступали в море узкими грядами, скалистые хребты и причудливые очертания склонов делали горы похожими на гигантских драконов, припавших к берегу и вытянувших шеи, чтобы вдоволь лакать морскую воду.
Иногда скалы, точащие из воды или у самой береговой кромки, под воздействием ветра и моря принимали причудливые очертания. Можно было развлекаться, угадывая в странных камнях силуэты людей и животных. Ннаонна именно этим и занималась, но слушать о ее фантазиях неохота было никому из спутников, тогда она заставляла Аньга выслушивать, на что похож тот или иной камень. Тот спокойно слушал, покорно кивал и всегда улыбался, глядя будто сквозь девушку.
— Нет, ты не кивай сразу, — настаивала вампиресса, ты сам погляди — вон, видишь? Это старуха с мешком на плече! Ну, видишь? Видишь?
Аньг кивал… но в самом деле присматривался. А потом стал понемногу просыпаться. Неожиданно камни пробудили в нем интерес, юноша тоже начал разглядывать скалы, и несколько раз даже вставлял слово-другое.

Правда, в его фантазиях камни были похожи на юношей или девушек. Вероятно, Аньг вспоминал свою «паству»…
Ингви было не до забав, он занимался исследованиями. Старательно разглядывал берег, выспрашивал северян, как много они прошли за истекший день, изредка что-то записывал в маленькую книжку, которую предусмотрительно захватил с собой. Король собирался по возвращении внести изменения в исчерченную углем карту.
Еще демона занимал собственный меч и фон маны. Магическое поле здесь было хотя и слабое, но вполне ощутимое, в этом пустынном краю уже чувствовались эманации Создателей. Зато Черная Молния не тянула ману из окрестностей, для багровых камней здешний фон был все же слишком скуден.
Карикан приглядывался к Ингви, он понимал почти все, что беспокоило демона, да и сам пару раз заводил разговор о мане и о географии здешних берегов. Бродяга вез бурдюк с хмельным напитком из перебродившего сока ягод и выдавал северянам по вечерам небольшими порциями. Моряки Рогли, конечно, могли бы выпить все за один раз, но слушались Кари, когда он, посмеиваясь и отпуская веселые шуточки, объяснял, что, дескать, завтра тоже будет вечер, и тоже будет скучно.
По вечерам рассаживались вокруг огня, который разводили в жаровнях, пили хмельной сок из бурдюка Карикана и слушали монахов. Тонвер с Дунтом были неисчерпаемыми кладезями поучительных историй, и однажды Ингви с удивлением понял, что добрые братья под видом баек втюхивают северянам основы истинной веры! Монахи и в походе не забывали о своих обязанностях и добросовестно несли дикарям слово Гилфингово. Тонвер с Дунтом толковали разбойникам о подлинной сути Морского царя. Не отрицали истинности божка — да и как отрицать, если он являлся северянам во плоти! Но, не отрицая и не проклиная, медленно вели к тому, что Морской Царь — лжец и отец лжи. Дескать, он на погибель увлекает сильных мужчин к злым делам…
Ай да святые отцы… Какое похвальное рвение! Демон не знал, смеяться или возмутиться… и на всякий случай не вмешивался. Чем Гангмар не шутит — а вдруг проповедь добра и смирения пустит корни в бесплодных камнях северянских душ? И тогда мир избавится хотя бы от одной из многих напастей…
*** Дни стояли тихие, небо постоянно было затянуто дымкой, солнце показывалось лишь изредка. Скорее всего, это объяснялось влиянием южного теплого течения, которое согревало Архипелаг. Насыщенные влагой испарения теплых вод, принесенных течением с юга, сталкивались с холодным воздухом северных морей, обращались в дымку и туман, который затем ветер увлекал на север — к Мокрым Камням и Мокрым горам. На юго-западном побережье климат из-за этих ветров был ровный, влажный и теплый. На север, к берегам полуострова Легонт, эти испарения уже доходили в ослабленном виде, к северу от Ливды влияние теплых вод не ощущалось вовсе.
Чем дальше к северу, тем беспокойней делались моряки Рогли. Толстяк стал частенько совещаться со своими. Ингви расспросил конунга, в чем причина волнений. Толстяк пояснил — они приближаются к западной оконечности Мокрых гор. Сейчас береговая линия, которой следует драккар, отклоняется все круче к западу. Дальше будет небольшой полуостров, который принадлежит энмарцам, оттуда начинаются их земли. На полуострове имеется маяк, там дежурят дозорные. Если драккар заметят, быть беде — против чужаков наверняка вышлют бирему.
Значит, владения Энмара следует обойти морем, и северяне решают, как быть — следовать и дальше вдоль берега (здесь безопасней), либо уходить мористей, там крепче ветер и выше вероятность наткнуться на льдину. Если продолжать двигаться вдоль берега — потом придется уходить круче на юго-запад, тогда, видимо, и на веслах потребуется поработать, ибо ветер будет противным. Ингви кивнул и не стал ничего советовать — в морских делах он всяко понимал меньше северян.
Наконец драккар совершил поворот. Рогли уходил от берега, но под боковым ветром корабль шел неплохо, весла не опускали.

Рогли уходил от берега, но под боковым ветром корабль шел неплохо, весла не опускали. Волны стали больше, но зато теперь они били не в борт. Боковая качка почти не чувствовалась.
Правда, выяснилось, что драккар плохо переносит большую волну. Должно быть, корпусу корабля повредила зимовка. Все чаще приходилось вычерпывать воду, которая собиралась под ногами, просачиваясь сквозь незаметные щели.
Корабль удалялся от берега, и, когда Рогли решил, что они достаточно далеко от Энмара, снова сменил курс — теперь шли почти строго на север. Вокруг было только море и ничего больше. Северяне говорили, что, если забраться на мачту, то по правому борту можно будет различить темную полосу земли, но с палубы не было видно ничего, кроме бесконечной череды волн…
Хотя они и удалялись от берега, фон маны здесь вырос, Черная Молния стала проявлять беспокойство. Ингви иногда начинало казаться, что меч ведет себя, как гончая, которая верхним чутьем уже ощущает запах добычи. Ннаонна, лишившаяся развлечения, подсела к нему.
— Ну, чего ты свою железяку баюкаешь?
— Вот, попробуй.
Король положил ладонь на рукоять оружия и поверх — руку вампирессы. Иначе было бы опасно — Черная Молния по-прежнему оставалась смертоносна для всех, кроме законного владельца. Ннаонна пощупала. Меч тихонько вибрировал, девушка почувствовала дрожь даже через пальцы Ингви.
— Ого. А чего это он?
— Ману чует. Мы снова возвращаемся в Мир.
Диалог привлек внимание северян, разбойники заволновались. Слов короля и девушки они не понимали, истолковали по-своему: меч колдуна волнуется и ворочается в ножнах — чует близкую битву и хочет крови.
— Парус!
— заорал наблюдатель с бака.
И спустя полминуты:
— Еще! Два паруса в море!
ГЛАВА 26 Западный Ванет — восточный Сантлак
Эгенель — аккуратный маленький городок у самой сантлакской границы. Как и все поселения в округе, он представляет собой крепость. Расположенный на холме город выглядит так, будто выстроен по единому плану. У подножия возвышенности — стена, невысокая, с пузатыми круглыми башнями, которые высятся на равном расстоянии одна от другой. Улицы — радиальные, расходятся к стенам от вершины холма, увенчанной особняком графа. Здания каменные, а стены, обращенные наружу, к склону холма, не имеют окон, только узкие бойницы. Если глядеть снизу — очень внушительно.
На самом деле, разумеется, город строился не по проекту, его архитектура сложилась за века соседства с Сантлаком. Эгенель несколько раз горел, рыцари-разбойники разрушали его едва ли не до основания, так что вновь возводимые здания встраивались между уцелевших таким образом, чтобы вписаться в общую систему обороны. В итоге Эгенель стал таким, каков он сейчас — настоящей крепостью. Последний граф принимал слишком активное участие в заговоре против императора Элевзиля, именно через него изменники сносились с сантлакским королем, так что после подавления бунта граф Ирс не рискнул остаться в Ванете, сбежал через границу к своим дружкам в Сантлак. Вместе с ним удрало немало тех, кто успел запятнать себя изменой, решительная и жестокая расправа над семьей маршала Каногора подстегнула сомневающихся, так что вместо графа в Эгенель был назначен временный управитель, некий клирик — викарий Канлей.
В Эгенеле собрались войска для похода в Сантлак, а командовать ими император отрядил сэра Войса. Тот не отличался ни воинскими доблестями, ни полководческим талантом, однако при дворе состоял достаточно давно, и поднаторел в исполнении щекотливых поручений… во всяком случае, сэр Войс дворянин и, стало быть, знает военное дело. Такой человек лучше викария подходил для организации ополчения западного Ванета. Главное же — под рукой не нашлось никого, более подходящего.
Под начало сэра Войса должно было сойтись около полутысячи конных латников, однако на деле надежными людьми можно было назвать едва ли половину, остальные — сброд.

К ним присоединились отряды нескольких баронов и тильское ополчение под началом герцога Тегвина.
За месяц, имевшийся в его распоряжении, Войс так и не сумел организовать войско из солдат и дворян, которые сошлись в Эгенель. Латники ванетских графов были плохими бойцами, лошади под ними оказались совсем никудышными, оружие — дрянным. Дисциплину они понимали, их приучили бояться начальства, но этим достоинства ванетских воинов исчерпывались. К тому же они явились без припасов, и пешей прислуги при них оказалось недостаточно.
Тильцы были гораздо лучше вооружены, зато не желали подчиняться никому, кроме мальчишки Тегвина, а герцог был юношей упрямым и обидчивым. К тому же значительную часть этого войска составляли мальчишки — сыновья, младшие братья и племянники, унаследовавшие титулы и феоды после гибели старших родичей в прошлогоднем походе на Геву. Эти не стремились служить Империи, считали, что их семьи уплатили достаточный «налог крови» в минувшую кампанию…
Лучшую часть собранного в Эгенеле войска составляли ванетские воины. Шесть сеньоров с вассалами-рыцарями, с латниками, стрелками и собственным обозом. Хорошие бойцы, привыкшие драться с сантлакцами. Жаль, что их так мало.
Едва дороги в восточной части Ванета стали проходимы, Алекиан во главе небольшого войска явился в Эгенель. Сэр Войс устроил смотр собранных у подножия Эгенельского холма вояк.
Отряды — каждый под собственным знаменем — выстроились на равнине перед лагерем, император поехал вдоль замерших шеренг кавалеристов. Он оглядывал ряды скверно вооруженных латников и молчал. Конечно, в первый ряд командиры поставили тех, кто выглядел получше, но картина была ясной. Сэр Войс вздыхал, сопел и несколько раз принимался оправдываться, что в его распоряжении не было ни времени, ни средств, чтобы добыть оружие. Император молчал. Наконец, после очередной порции жалоб Войса, Алекиан тихо, чтобы не слышали солдаты в шеренгах, ответил:
— Мы вас не виним, сэр. Вы справились уже в том, что эти люди подчиняются приказам. И они достаточно хороши, чтобы пасть с честью. Большего от них не потребуется.
Войс не стал говорить, что лучше бы не потребовалось и этого. Подобные слова говорить его величеству нынче не следует.
*** После смотра Алекиан удалился в город — переночевать в графском отеле. Людям позволили возвратиться в лагерь, напоследок сэр Войс предупредил: с рассветом — сниматься с лагеря. Его величество не желает ждать, пока дороги просохнут окончательно, завтра начнется марш.
Императору угодно самолично проводить короля Метриена в Энгру, а им, солдатам и рыцарям, выпала высокая честь — сопровождать его величество. Это не военный поход, а почетная миссия. Подобное объяснение воины слышали не впервые и не слишком ему доверяли. Буйный нрав сантлакских рыцарей был хорошо известен, с ними без драки никогда не обходилось…
Так что теперь спокойно выслушали снова насчет миссии — и разбрелись по палаткам и шатрам, ждать сигнала к ужину. Пожалуй, ужин занимал вояк не меньше, чем приезд императора. Хотя император приезжает реже, чем раздают ужин, зато без его величества куда легче обойтись!
Алекиан расположился в отеле, прежде принадлежавшем графу Ирсу. Равнодушно прошел, куда пригласил сэр Войс, равнодушно поел то, что предложили. Коклос самовольно сел за стол напротив Алекиана и попытался завести разговор, император не обращал на него внимания. Поел, велел всем удалиться и позвал отца Когера — помолиться совместно.
Коклос, ворча, что не наелся впрок, остался за столом. Он считал, что сегодня — последняя возможность покушать по-человечески, и растягивал удовольствие. Прошло не меньше часа, прежде чем Когер покинул покои императора.
С рассветом войско подняли, люди стали собирать палатки и седлать коней. Солдаты снялись с обжитых мест… В городе прозвонили колокола, потом отперли ворота. Воинам передали, что его величество молится, а после протрубят к выступлению.

Солдаты снялись с обжитых мест… В городе прозвонили колокола, потом отперли ворота. Воинам передали, что его величество молится, а после протрубят к выступлению. В лагерь явился сэр Войс и велел командирам отрядов собраться.
Спустя еще час появился наконец император, выслушал доклады и велел выступать. Герцог Тилы получил приказ — идти в авангарде. Затем двинулись ванетские конные солдаты и их прислуга, потом — Алекиан под знаменем и в сопровождении отряда гвардейцев, Изумруды, бароны, и, наконец — обоз. В арьергарде снова ванетские латники. Колонна получилась большая, неуклюжая, но издали войско выглядело многочисленным и смотрелось, так сказать, довольно внушительно. Наверняка на местных дворянчиков подобное шествие должно было произвести сильное впечатление. Вряд ли им доводилось видеть сразу столько вооруженных людей на конях… разве что на турнире в Энгре.
Коклос Полгнома, как обычно, забрался в обозный фургон, там его разыскали и передали — его императорское величество желает, чтобы благородный сэр Коклос следовал в свите. Пришлось садиться в седло. Коклос взгромоздился на небольшого смирного коня, тоскуя по верному Дрымвеннилю, и последовал за посыльным.
— Что, братец, не можешь без меня?
— осведомился карлик.
Алекиан оглядел Полгнома — от шапки до копыт коня и медленно ответил:
— Нам желательно, чтоб ты был под рукой. Почему ты не надел боевых доспехов? Почему не при оружии? Разве не собираешься исполнять своего долга, прекрасный сэр?
Сам Алекиан был в привычных тяжелых латах алого цвета, рубин на шлеме искрился и испускал алые лучи.
— Я никогда не отказывался от исполнения долга, — откликнулся Коклос, оправляя пеструю курточку, надетую поверх тонкой эльфийской кольчуги. Эта деталь снаряжения на его округлой фигуре не была заметна, и факт сей карлика вполне устраивал.
— И мое оружие при мне!
С этим словами сэр Коклос показал его величеству язык.
*** Алекиан с минуту созерцал оружие шута. Затем кивнул:
— Мы довольны. Можешь спрятать. Это слишком страшное оружие, чтобы обнажать его без дела. Мы прибережем его до решительного часа.
Разбрызгивая грязь, подскакал латник в цветах герцога Тилы. Гвардейцы, следовавшие за Алекианом, тут же будто невзначай подъехали поближе, так что оказались между императором и неизвестным солдатом. Гонец поклонился.
— Ваше императорское величество, я из головного дозора. Мы пересекли границу. Во всяком случае, миновали какой-то столб.
Алекиан оглядел окрестности. Пустоши и лесочки, перемежающиеся широкими пространствами, покрытыми талой водой. Здесь совсем недавно сошел снег…
— Следуйте дальше, — кивнул император.
— И держитесь настороже.
Солдат ускакал.
— Последнее приказание ты ему дал напрасно, братец, — заметил Коклос.
— Они и так держатся настороже, потому что неизвестно, чего нам ждать от вассалов кума Метриена.

— Да, ты напомнил, — Алекиан, брякнув доспехами, обернулся в седле, — Метриена сюда, поближе. И Гиптис пусть следует за ним неотступно.
Получасом позже император миновал пограничный столб, о котором говорил тильский всадник из дозора. Трухлявое бревно с выщербленной резьбой и давно облупившейся краской. Торчит из влажной земли… За ним — Сантлак.
По другую сторону все было прежним — перелески, озерца, пустоши, заросшие кустарником. Полоса вдоль границы никогда не заселялась.
— Сколько отсюда до ближайшего жилья?
— бросил Алекиан, не обращаясь ни к кому конкретно.
— Насколько я помню, часа через два при такой езде будет замок, — подал голос Метриен. Видимо, старался быть полезным.
Алекиан, не поворачивая головы, промолвил равнодушно:
— Да, разумеется, Метриен, эти места вам должны быть знакомы. Частенько ездили к Ирсу в гости, чтобы готовить мятеж.

Частенько ездили к Ирсу в гости, чтобы готовить мятеж.
— Ах, ваше императорское величество, я полон раскаяния!
— Значит, погодим становиться на дневку, доберемся до этого замка, — продолжил Алекиан. Полный раскаяния Метриен был императору безразличен.
Дорога заняла несколько больше двух часов, из-за луж и грязи на тракте. Наконец в самом деле показалась деревенька, десятка два бедных хижин, и чуть в стороне — укрепление, двухэтажный каменный дом, обнесенный валом и частоколом. К поселению вела дорога, на перекрестке поджидали тильцы из авангарда, с ними — несколько вооруженных всадников с незнакомыми гербами.
Алекиан натянул поводья, останавливаясь. Тильский рыцарь представил чужака:
— Ваше императорское величество, этот дворянин назвался ок-Асперсом.
— Рад служить вашему императорскому величеству!
Император оглядел рыцаря — тот был в кольчуге, шлеме и при оружии.
— Это ваш замок, сэр?
— Нет, ваше императорское величество, это — владения негодяя ок-Рейкра! Он участвовал в заговоре против покойного императора, он изменник и друг изменника Ирса! Эти Рейкры всегда замышляли измену и едва подлый Метриен…
Метриен гулко откашлялся. Только тут сантлакский рыцарь заметил собственного короля в свите Алекиана, за строем гвардейцев.
— Ничего-ничего, господин ок-Асперс, — ободрил воина шут, — не смущайтесь. Мы с братцем не собираемся разбираться, кто здесь кому изменил. Напротив, нам доподлинно известно, что вы здесь, в Сантлаке, все изменники, все одним миром мазаны и…
— Помолчи, Коклос, придержи язык, — перебил шута Алекиан.
— Сэр ок-Асперс, мы видим, что вы честный человек и добрый рыцарь. Желаете занять место в нашей свите? Мы решили проводить короля Метриена в Энгру, чтобы восстановить закон и порядок в этой стране. Вы с нами?
— Почту за честь, ваше императорское величество!
— пылко откликнулся сеньор, настороженно косясь на карлика.
— Я всецело в вашем распоряжении! Но эти Рейкры, мерзавцы и предатели! Велите сжечь их поместье!
— Непременно. Сэр Войс!
Названный рыцарь подъехал ближе.
— Сэр Войс, этот добрый рыцарь вступает под наше знамя. Определите ему место в колонне. Отрядите кого-нибудь из тильцев в замок благородного ок-Асперса, чтобы стерегли его владения, пока хозяин сопровождает своего короля в Энгру.
Рыцарь ок-Асперс тут же загрустил, пускать в собственный замок чужаков он не намеревался, думал натравить имперцев на исконного врага, и только. Однако император был настроен обезопасить округу — или по-хорошему, или… или как выйдет.
— Владельцу вот этого поместья, сэру ок-Рейкру — от нашего имени предложить также присоединиться к походу и впустить в замок тильский гарнизон. Если откажется, мы объявим его смутьяном и врагом короны.
— Врагом короны?
— Сантлакской короны. Ему приказывает открыть ворота его король, вон тот.
Алекиан указал за спину, где над красно-желтыми гвардейцами возвышался Метриен.
ГЛАВА 27 Юго-восток Ванета
Иногда Мир умеет быть терпеливым. Веками в нем копятся возмущения, набухают грозовые тучи, вихрятся смерчи неисполненных желаний, отложенных на потом планов… Но уж если буря единожды грянет — Мир не сможет обрести покоя, пока не выльются все дожди, не просверкают все молнии, не обрушатся на берега все, до единого, шторма. Все, что копилось и лежало втуне, приходит в движение и не остановится, пока не иссякнет запас страстей.
Мир ждал, приглядывался и копил ураганы до того мига, как сойдутся в поединке Создатели и Повелители — схватка богов на пустынном берегу словно развязала некий волшебный узел, которым был стянут сказочный мешок с ветрами. Едва отгремела божественная битва, и все, что Мир таил и готовил к решительному часу — все вырвалось на волю.

.. и Мир не придет в равновесие, покуда не исчерпает разрушительных сил, заготовленных впрок.
Пока король-демон плыл на драккаре вдоль пустынных берегов, пока император Алекиан, брезгливо морща губы, озирал бесплодные пустоши на сантлакской границе, пока эльфы в лесах Феллиоста преследовали остатки разбитой армии Белого Круга — из замка Вейтрель выступило еще одно войско. В его составе не было блестящей дворянской кавалерии, над ним не реяли разноцветные знамена, воины шагали не под клич труб, а под глухой монотонный рокот барабанов. Маршал некромант и принцесса Болотного Края Глоада вели на запад странную армию.
Прошлогодняя война, которая унесла жизни немалого числа имперских дворян, заметно уменьшила число подручных магиков в войске Черного Круга, да и мертвых солдат под перестук барабанчиков шагало совсем немного — чуть больше сотни. Вели их три десятка молодых чародеев. В рядах маленького войска катилась обшитая черными шкурами кибитка и три длинных фургона, каждый вдвое больше обычного — и на необычайно массивных прочных колесах. В авангарде войска скакали две дюжины всадников, присланных королем Гезнуром, а за фургонами не в ногу шагали около четырех сотен наемников. За истекший месяц маршал не успел ни вымуштровать их, как следует, ни организовать из этих солдат удачи настоящее войско. Но они были злы, алчны, и настроены разграбить окраины Ванета, оставаясь под защитой зловещих чародеев — ценное качество для воинов.
Армия перешла границу Ванета и вскоре остановилась на распутье. Возвратились конные разведчики — доложили: округа пуста, никто не спешит навстречу, ванетских войск не видно. Маршал замер у придорожного столба, обдумывая, куда повести войско. Аккуратные дощечки, прибитые к почерневшей древесине, указывали в разные стороны, надписи извещали, что дальше по тракту находится славный город Аднор, дороги, уходящие вправо и влево, ведут к замкам местных сеньоров. Некромант, перегнувшись в седле, хмуро изучал надписи. Глоада открыла дверцу повозки и ступила на дорогу.
— Что там?
— осведомилась девица, потягиваясь.
— Почему встали, а ничего не горит и не рушится?
— Выбираю направление, — коротко отозвался некромант.
Не надумав ничего, он обернулся к худощавому человеку в сером плаще, который держался рядом и помалкивал. Звали человека сэр Рисп, он был вассалом Гезнура, владел феодом в Анракском графстве и хорошо знал, кто из графов Ванета втайне принимает гевское золото в обмен на «дружбу». Этот же сэр Рисп командовал отрядом конных разведчиков, не носивших ни гербов, ни цветов сеньоров. Впрочем, этим солдатам не впервой было изображать разбойников… да они разбойниками и были, по большому счету. Иногда, если требовалось, они надевали цвета Гевы, а теперь оставались в сером. Сэр Рисп приблизился к маршалу и пояснил:
— Аднор — мелкий городишко, тамошний граф нам не друг. Укрепления слабы, но и добычи особой не возьмем. Замки здесь тоже небогаты.
— Ну так начнем с любого из них!
— каркнула Глоада.
— В чем вопрос-то?
— Видишь ли, — заговорил некромант, — ванетские рыцари где-то поблизости, они не приближаются и следят за нами издали. Потому что боятся.
— Ну и что?
— Они ждут, пока мы займемся осадой, тогда наше войско потеряет маневр, у нас будут связаны руки, и они попытаются напасть.
— Так чего мы ждем?
— голос Глоады стал еще более сердитым и капризным.
— Чем раньше мы подступим к какой-нибудь крепости, тем скорей появятся ванетские воины — и мы их побьем! Так давай сделаем это быстро!
— Да, но нужно выбрать… Город и два замка… Гангмар возьми, какая-то неправильная война, у нас нет плана кампании. Город и два замка…
— А что ближе?
— Сэр Рисп, что ближе?
— Аднор.
— Ну вот тебе и ответ, — буркнула Глоада и полезла обратно в кибитку, где уже тревожно свистел Дрендарг, который проснулся и не видел хозяйки рядом.

— На Аднор!
— скомандовал некромант.
*** Вдоль границы с Гевой ванетские поселения складывались в своего рода оборонительный рубеж — линию замков и укрепленных городков. Деревни, не имеющие укреплений и не способные самостоятельно уберечься при набеге, располагались по другую сторону этой полосы крепостей. Если бы кто из гевских рыцарей-разбойников захотел ограбить селение на ванетской земле, ему пришлось бы оставить за спиной гарнизон того или иного укрепленного пункта, так что на обратном пути, отягощенный добычей грабитель рисковал попасться ванетцам.
Таким образом, чтобы проникнуть во внутренние районы страны, пришлось бы сперва взять ванетскую крепость, а это дело нескорое, пока идет осада — подтянутся гарнизоны соседних замков… Обычная система — и достаточно эффективная.
Итак, войско некроманта свернуло к городу. Аднор был вовсе не такой уж грозной крепостью, поскольку гевцев не считали опасным противником. Они налетали, хватали, что можно ухватить быстро — и исчезали. Осадами и приступами не увлекались.
Так что особо мощными укреплениями город не обзавелся. Стены, сложенные из кирпича, две башенки над воротами. Графский дом, представлявший собой нечто вроде укрепленного замка, вписывался в систему обороны города и являлся, пожалуй, самым защищенным пунктом периметра. Располагался он на противоположной, относительно ворот, стороне города.
Когда появился враг, аднорцы заперли ворота. Они были уверены, что помощь уже в пути, и готовились защищаться.
Колонна мертвых солдат замерла без движения, едва смолкли барабаны сержантов. Наемники, которые старались держаться подальше от страшных союзников, рассыпались, нарушив строй, и загалдели, разглядывая стены. Их интересовали в основном трофеи. Выглядел Аднор скромно, вряд ли местные горожане окажутся жирной добычей…
Сэр Рисп предложил послать в Аднор парламентера с предложением сдаваться, Маршал отказался. Оглядев городские укрепления, некромант решил, что взять их не составит труда.
— Незачем говорить с ними, находясь снаружи, — ответил колдун.
— Сперва войдем, потом поговорим. Эй, где там бездельники?
Командиры наемников собрались к нему. Для удобства управления ренпристских солдат разделили на отряды примерно по полусотне человек, каждым командовал более или менее опытный воин… хотя, по большому счету, в распоряжении маршала был сброд, только называвшийся солдатами. Ну и говорил с ними маг соответственно.
— Будем брать крепость, — коротко объявил он.
— Готовьте таран под навесом. Инструменты в обозе, лес — найдете сами. Когда войдем, сможете ограбить этот город. Мне и моим воинам не нужно барахло здешних бюргеров, так что все ваше.
Наемники оживились. Вот это разговор! В самом деле, к чему мертвым солдатам имущество ванетских толстяков? Мрачный чародей оказался неплохим предводителем, ей-ей!
Сэр Рисп проводил наемников взглядом и покачал головой:
— Это дилетанты…
— Ничего. В городе наверняка не слишком опытные вояки.
— Да, это верно… Но если явятся гвардейцы… Вам ведь известно, Алекиан направил сюда лучших воинов Империи.
— Я очень надеюсь, что они явятся, — буркнул маршал.
— Покончим с ними, и будем брать крепости без помех, одну за другой. Не оглядываясь через плечо.
— Да, кстати! Я как раз об этом хотел поговорить. Прикажете разослать конные разъезды? Высматривать имперскую кавалерию?
Некромант с минуту раздумывал. Наконец решил:
— Да. Отправьте своих людей. Осторожность не бывает лишней.
Глоада, которая выслушала этот разговор, стоя в сторонке, выждала, пока удалится гевский рыцарь, затем приблизилась к любовнику. Ящерица беспокойно возилась, и клетка в руках принцессы непрерывно раскачивалась.
— Дрендарг проголодался, — буркнула девушка.

Ящерица беспокойно возилась, и клетка в руках принцессы непрерывно раскачивалась.
— Дрендарг проголодался, — буркнула девушка.
— Ну так покорми его, мне сейчас некогда. Этот пройдоха разошлет разведчиков, однако на них мало надежды, я приму собственные меры. Главное — не прозевать появление имперской кавалерии. Тогда мы посмотрим, чего стоила твоя идея.
— А если она не сработает? Ты говорил, наши мертвецы не выстоят против тяжелой конницы?
— Не узнаем, пока не испытаем на деле.
Некромант подозвал подручного и велел подать толленорн. Раскутал магический амулет, простер над плоскостью ладони и принялся нараспев читать заклинания. Он оглядывал округу, наблюдал за ведущими к Аднору дорогами… Глоаде стало скучно. Она покормила ящерицу, отпустила животное погулять в траве. Наевшийся Дрендарг, неуклюже переваливая толстое брюшко, побрел среди молодой, едва поднявшейся травы. Глоада шла следом. Пробежала мышь — ящер сделал стойку. Но он был сыт и не стал гнаться за зверьком. Наконец девушка подхватила любимца и понесла обратно. Усадила в клетку, потом подошла к некроманту. Тот все еще занимался с толленорном. Глоада заглянула ему через плечо — гладкая поверхность отсвечивала, и принцесса различила лишь смутные тени, ползущие вдоль оконца.
— Вот они, — пояснил колдун.
— Завтра будут здесь.
*** Вернулись разведчики, и сэр Рисп отправился с докладом к маршалу. Чародей сидел у кибитки Глоады, тощая принцесса расположилась на коленях полководца, оба гладили Дрендарга, и ящерица ползала под их руками, перебираясь с расстегнутого платья девицы на шершавые доспехи некроманта. Ладонь маршала то и дело, минуя чешую животного, скользила по груди Глоады.
Гевец деликатно откашлялся. Болотница скривила губы:
— Ну? Чего еще?
— Прошу прощения, — рыцарь старательно глядел в сторону, — Возвратились дозорные…
— И что?
— буркнул некромант.
— Они узнали что-то такое, чего не знаю я?
— Прошу прощения? Я говорю, на нас идет ванетская армия. Мои люди встретились с их авангардом, видели гвардейцев, местных дворян с их вассалами…
— И тут же сбежали, едва завидели врага?
— маршал аккуратно отстранил девушку, Глада поднялась, притянула к себе Дрендарга и поцеловала ящера в морду. Тот выстрелил длинным языком и зашипел, скаля желтые зубы, формой напоминающие иглы. Сэр Рисп вздрогнул. Затем возвратился к реальности и пояснил:
— Они отступили, не входя в соприкосновение с противником, поскольку авангард ванетцев был сильнее.
Маршал неторопливо поднялся, подобрал перевязь с двуручным мечом и объявил:
— Их около восьми сотен конных. Пехоты немного. Обоз небольшой. Командует какой-то старикан. Тощий, костлявый, глаза бараньи.
— Ок-Линвер, его назначили капитаном этой зимой…
— растерянно пробормотал гевец.
— Гангмар дери, вы слишком могущественный маг, чтобы я решился хоть раз дать вам совет…
Маршал самодовольно ухмыльнулся, а Рисп решил, что этому странному человеку следует льстить почаще. Он настолько не привык к обычным приметам человеческого общения — таким, как лесть, предательство, обман и низкопоклонство — что с ним имеет смысл использовать все перечисленное, не боясь превысить меру.
— Какие будут указания?
— Рисп склонился перед маршалом.
— Мне нужно, чтобы они не напали ночью, потому что потребуются кое-какие приготовления, и я не желаю, чтобы мне помешали. Следите за ними, не упустите, когда подойдут, где расположатся лагерем. Следить всю ночь!
Подошла Глоада с ящерицей на руках, нырнула в кибитку, оттуда донеслись звуки возни и шипение Дрендарга. Выбралась принцесса наружу, водворив любимца в клетку.

— Ступайте, — кивнул маршал, — и не тревожьте меня по пустякам.
Рисп удалился.

— Ну что ж, — заявил маг, — завтра будет битва, мы развлечемся, Глоада. И проверим, чего стоит твоя идея. Ты довольна?
Принцесса задумалась.
— Довольна? Да, я довольна. Наконец-то. А ты уверен, что у нас получится?
Маршал пожал плечами.
— В этом вопросе нет смысла. Завтра мы проверим, а до тех пор моя уверенность или неуверенность не играет никакой роли. Если мои заклинания сработают так, как я задумал, Мир снова содрогнется передо мной. Перед нами.
— Перед нами.
— Да, — некромант запрокинул лицо к темнеющему небу и закрыл глаза.
— Перед нами. Наконец-то я не одинок… Прежде никто и никогда не стоял рядом со мной. Теперь — ты. Это главное. Не так уж важно, получится или нет. Куда важней, что мы делаем это вместе.
— Но лучше, если бы у нас получилось, — заметила принцесса Болотного Края.
ГЛАВА 28 Океан, юго-западней Энмара
Рогли велел убирать парус и неспешно принялся натягивать кольчугу поверх толстой куртки. Был он мужчиной грузным и пузатым, так что воинская снасть лезла на его крутые бока с трудом.
— Почему парус убирают?
— поинтересовался Тонвер.
Толстяк плохо понимал северян, поскольку они обменивались короткими фразами, в основном состоящими из специальных терминов, которых монаху раньше слышать не доводилось.
— Два корабля на горизонте, — пояснил Ингви, разбирая поклажу. Он искал шлем.
— Ннаонна! Эй, На!
Толстый монах забеспокоился.
— Э… ваше величество, парус убирают, чтобы нас не заметили? Мы пойдем на веслах?
— По-моему, оба чужих судна уже идут к нам. Видимо, будет сражение. Нам спешить некуда, пусть чужаки, если хотят, надрываются на веслах. Ннаонна!
— Что? Держаться поближе к тебе?
Вампиресса уже успела облачиться к бою и деловито помахивала мечом.
— Нет, постарайся сегодня не соваться вперед. Я хочу тебя попросить, оберегай святых отцов.
Девушка смерила монахов скептическим взглядом, подумала и кивнула:
— А, ладно! Тонвер, Дунт, слышали? Вам нынче придется защищать меня.
— По-моему, его величество имел в виду нечто иное, — забеспокоился Тонвер.
Дунт выбрал из запасного оружия большой круглый щит и секиру на длинной рукояти. По тому, как он держал оружие, видно было — человек опытный. Этот коротко ответил:
— Ладно, будем защищать.
— Только не перепутайте, — уточнила Ннаонна, — вы меня прикрываете с тыла. А спереди я сама как-нибудь. Ясно?
Монахи не отвечали. Дунт взвешивал в руке топор, привыкая к весу и балансу, потом он отошел на безопасное расстояние и сделал пару взмахов на пробу. Тонвер перебирал лязгающую груду и бурчал, что все слишком тяжелое для его хилых плеч. В итоге, правда, выбрал два здоровенных кинжала, два топора и копье. Еще монахам досталось по куртке толстой кожи. От скользящего удара такая могла защитить немногим хуже кольчуги. Рогли закончил снаряжаться, его люди убрали парус и тоже взялись за оружие. Драккар, потерявший ход, тихо покачивался на волнах носом к чужакам. Исхлестанная ветрами и волнами драконья голова, которая украшала бак, печально пялилась круглыми глазищами на растущие вдалеке паруса. Их форма не оставляла сомнений — драккары, почти такие же крупные, как судно Рогли. Поскольку викинги в этом году зимовали далеко на севере, и сейчас никак не могли бы добраться сюда, сомнений не было — предстоит иметь дело с дружинниками короля северных островов Гоегора. Наверное, Рогли надеялся проскочить прежде, чем корабли земляков покинут гавани, но — нет, не вышло. Люди конунга северных островов уже вышли в море.
Драккары приближались на веслах, широкие паруса то надувались, когда удавалось поймать боковой ветер, то провисали.
Рогли надвинул тяжелый шлем поглубже и заявил:
— Подождем.

Пусть они помашут веслами, а мы поглядим, как эти землепашцы умеют грести. А потом поглядим, как они умеют увертываться от мечей!
Воины дружно расхохотались. Не слишком остроумная шутка, но таков был обычай морских разбойников — перед боем демонстрировать веселье и презрение к опасности.
— Я бы лучше увидел, как они не умеют увертываться, — громко буркнул Тонвер.
Корабли воинов Гоегора то и дело меняли галс — ловили ветер.
— Тогда все закончится слишком быстро, — отозвался Рогли.
— Разве ты не любишь развлекаться?
— Блаженный Мерк говорил: я люблю короткие проповеди и длинные обеды, ибо за проповедь платят мне, а за обед плачу я! Давайте поскорей побьем этих людей, не ведающих Света, и пообедаем. Жрать хочется!
Разбойники приветствовали хохотом и эту тираду, затем стали перебираться на бак. Щиты они держали наготове — на вражеских судах уже поднимали луки.
*** Ход неприятельских драккаров замедлился, они убирали паруса и уменьшали число гребцов. Большая часть дружинников собиралась на баке, несколько человек прикрывали гребцов круглыми щитами. В отличие от иссеченных, с потрескавшейся краской, щитов разбойников, снаряжение королевских вассалов казалось новеньким, свежим. Заметил это и Толстяк.
— Глядите, — крикнул он, обращаясь к своим людям, — какие у них красивые щиты! Небось, всю зиму готовили и красили, ждали нас!
Карикан, пристально разглядывая неприятельские суда, вполголоса заметил:
— По-моему, они не очень опытные бойцы, об этом и говорит наш вождь. Оружие у них новенькое, значит — давно не воевали. Может, они и вовсе не воины?
— У них много лучников, — заметил Ингви.
— Эй, пошли! Кари, присматривай за Аньгом.
До сих пор люди короля-демона держались особняком, теперь они двинулись на бак. Следовало собраться кучно и щитами прикрывать друг друга. В самом деле — враги уже пускали первые стрелы, пока что не слишком метко, однако это не означало, что стрелки плохи. Расстояние и качка были помехой, но при сближении дело могло обернуться худо. Драккары людей Гоегора медленно маневрировали, чтобы подойти одновременно с двух сторон.
Стрелы посыпались чаще, Рогли начал орать обидные слова про трусов, которые боятся сойтись врукопашную. Насмешки подействовали — гребцы налегли на весла.
Разбойники и Ингви с командой присели под щитами, то и дело раздавался характерный стук — стрелы били в борта, в драконью голову на носу, а то и в щиты. Расстояние между судами неуклонно сокращалось… Вот они уже совсем рядом.
— Луки убрали, — заметил Кари. И привстал.
Направленные гребцами драккары уже скользили по инерции к кораблю Рогли. Хотя они уступали размером разбойничьему судну, экипажи их были многочисленней — больше сорока человек на каждом. Взметнулись веревки с крючьями, кошки впились в сырую древесину. Северяне разразились воплями. С грохотом два драккары сошлись бортами. Каковы бы ни были гребцы, кормчий у дружинников был хорош, направление взял верное. Рогли, ревя басом, перепрыгнул на вражеское судно, он был таким массивным и тяжелым, что опрокинул сразу нескольких противников, когда врезался щитом в толпу врагов. Продолжая реветь, викинг шагнул — и снова толпа дружинников качнулась назад. Те, кто оказался в задних рядах, орали, потрясали оружием, но передние пятились под напором верзилы. Следом за конунгом хлынули его люди, на борту вражеского корабля закипела схватка.
Тут подошел второй драккар, несколько человек, упершись одной ногой в борт, раскручивали над головой веревки с крюками. Тонвер метнул нож — дружинник взвыл и свалился, обливаясь кровью. Его кошка, вырвавшись из рук, хлестнула по щитам соратников. Остальные метнули крюки в борт драккара. Снова с грохотом сошлись суда. Экипаж второго корабля атаковал оставшихся людей Рогли, пока королевский корабль еще скользил вдоль сцепившихся судов.

Скрежетали и трещали борта. Дружинники Гоегора атаковали очень напористо, должно быть, им, как и Тонверу, хотелось окончить дело поскорей и сесть обедать. Ингви использовал одно из приготовленных заклинаний — пустил струю пламени. Огонь ударил по загородившейся щитами толпе у борта, взлетел вверх, к собранным в длинный куль парусам, напугал, но особого вреда не причинил. Но демону было довольно того, что он задержал на минуту оставшихся на собственном корабле дружинников, а сам бросился к воинам, которые уже перепрыгнули на корабль Рогли. Черная Молния смела одного дружинника за борт. Тот завопил, падая в воду. Корабли сошлись, хрустнули кости, крик угас. Ингви сделал еще шаг и с разворота рубанул снова — у следующего противника щит оказался плохим, с треском развалился, черная сталь разрубила кольчугу, а Ингви шагнул снова, перехватывая рукоять — он спешил очистить бак от противника, пока сзади тихо. Оставалось еще трое, и Ингви торопился. Не успел — позади завизжала вампиресса, раздался звон стали. Оправившиеся дружинники хлынули на борт разбойничьего драккара.
*** Двое бородатых дружинников сами бросились на демона, один бил секирой сверху, другой мечом старался подсечь снизу. От того, что слева, Ингви закрылся щитом, другого атаковал сам. Он успел первым — Черная Молния ударила в лицо северянина, тот завыл, но в падении успел зацепить бедро Ингви. Меч скользнул по краю кольчуги, задел ногу — и тут на щит обрушился удар секиры. Король не устоял и свалился, отбрасывая щит с засевшим лезвием. Сбивший его воин, не сдержавшись, рухнул сверху, Ингви неловко махнул рукой, подставил меч. Воин упал грудью на зачарованное лезвие, мягко подалась кольчуга, хрустнули разрезаемые кости, мышцы… Ингви почувствовал, как его заливает горячим.
— А-а-а-а-а!!!
— Аньг, размахивая обломком весла, перепрыгнул через лежащих и набросился на последнего дружинника.
— Вперед, божьи пасынки!
— визжал парень, нанося удары, хлестала кровь, Аньг вмиг покрылся алыми брызгами.
Ингви стряхнул с себя наполовину разрубленное тело и тяжело поднялся, стирая чужую кровь, залившую глаза. Спиной к нему Кари рубил сплеча. Дальше виднелся Дунт. Долговязый монах ловко дрался, нанося удары попеременно щитом и топором. Ингви не мог продвинуться дальше, но больше никто на их драккар не лез. Оказалось, что его огненный залп поджег парус вражеского драккара, Демон перерубил канаты, удерживающие суда вместе — корабль с дружинниками, которые старались сбить пламя, отвалил от борта.
Тем временем схватка стихала. На драккаре Рогли все было кончено, да и на первом из кораблей гоегоровой дружины Толстяк со своими уверенно теснил врага. Тут Ингви заметил, что под ногами плещет вода — когда второй драккар сошелся с ними, корпус старого судна дал несколько трещин.
Карикан разделался с последним противником и обернулся к королю:
— Ваше величество! Мы тонем!
— Вижу… Эй, все живы? Как дела?
Все были живы, но Тонвера ранили в бок, а у Дунта треснул щит, так что щепы и край лопнувшей оковки располосовали предплечье.
— Всем влезть на банки!
— велел Ингви.
Товарищи удивились, но послушались. Демон положил ладони на багровый янтарь и сосредоточился. Заклинание холода не намного сложней, чем заклинание тепла, тем более, что перепад температур (и, следовательно, расход энергии) намного меньше. Другое дело, что огненное заклинание Ингви постоянно таскал при себе, поскольку вещь нужная и в быту, и в драке. А вот ледяное заклинание нужно было творить заново. Поскольку маны в океане было маловато, пришлось извлекать ее из Черной Молнии, но своевольное оружие расставалось с магической субстанцией так неохотно, что Ингви едва не свалился, когда закончил. Тяжело перевел дух и, утирая пот, поглядел, что вышло. Вышло неплохо — вода, наполовину залившая драккар, превратилась в лед… Драккар стоял посреди льдины.
— Ну что ж, — хладнокровно заметил Кари, — пара часов у нас, пожалуй, теперь есть.

.. Драккар стоял посреди льдины.
— Ну что ж, — хладнокровно заметил Кари, — пара часов у нас, пожалуй, теперь есть…
Тут на корабле дружинников, пришвартованном к пострадавшему драккару, взревел Рогли. Толстяк потрясал мечом, приплясывал (так что палуба раскачивалась под сапожищами) и орал, соратники вторили ему — их оставалось на ногах около десятка, да несколько человек сидели в неудобных позах и старались унять кровь, бьющую из ран. Враги были убиты все. Выходит, они недостаточно хорошо увертывались от мечей…
Третий корабль дрейфовал в отдалении. Парус там, должно быть, пострадал от огня так сильно, что поставить его не удавалось, а садиться на весла дружинники не решались, поскольку враг был рядом, они хотели держать руки свободными. Экипаж-то как-никак уменьшился после неудачного абордажа!
— Рогли, мы тонем!
— крикнул Ингви, но перекрыть вой толстяка не сумел.
Пришлось повторить, когда вопли стихли.
— Рогли, мы тонем!
— А-а! Хватайте все, и кидайте на этот корабль!
— тут же велел Толстяк.
— Хватайте все, что попадется.
Но все, что могло бы попасться, было схвачено льдом. Рогли пробормотал какое-то северянское проклятие и погнал своих обратно на старый корабль. Кое-что из имущества разбойников стоило того, чтобы вырубить его из льда.
Тут дружинники на дрейфующем драккаре сообразили — взялись за луки. Карикан отыскал лук на трофейном корабле и стал отвечать, остальные прикрывали щитами его и тех, кто добывал барахло из льда… Вскоре дружинники оценили мастерство Карикана, то есть прекратили стрельбу и тоже закрылись щитами. Море медленно растаскивало корабли в стороны.
Разбойники стали трудиться скорее, Ингви помогал огненными заклинаниями, тщательно регулируя силу пламени — впрочем, мана в его перстне уже порядком иссякла. Через час все было кончено. Имущество и оружие перекочевало на королевский корабль, покойников перенесли на старое судно… Ингви заметил, что кое-кто из дружинников подавал признаки жизни, и люди Толстяка перерезали им глотки, но вмешиваться не стал.
Наконец Рогли сказал несколько слов о том, что погибнуть в славной схватке — хороший конец для воина. Даже если схватка с такой швалью, как люди Гоегора. Затем старый драккар подожгли. Рулевой развернул судно против волны, и горящий корабль, которому волны били в борт, стал медленно удаляться. Северяне, прикрывая слезящиеся от дыма глаза, смотрели вслед старому кораблю.
— Для корабля такой конец тоже — достойное дело, — буркнул Рогли, утер глаза и высморкался через борт.
— На этом драккаре мы ходили в дальние страны и совершили великие подвиги.
— Когда у блаженного Мерка пал осел, с которым они прошли вместе неисчислимое множество дорог…
— начал было Тонвер.
— Заткнись!
— буркнул Дунт.
Толстячок послушно стих, поглаживая раненный бок.
— Вечером расскажешь, — утешил монаха конунг.
— У гоегоровых дровосеков на драккаре есть бочонок пива и он полон до середины. Сегодня мы будем пировать и сочинять новые песни о том, как конунг Рогли побил в бою сразу два корабля Гоегора — конунга землепашцев и углежогов, чтоб ему утонуть в луже!
— Наполовину полный бочонок так же хорош, как и наполовину пустой, а звучит куда приятней…
— согласился Тонвер.
ГЛАВА 29 Восточный Сантлак
Сэр Войс велел гвардейцам отправить кого-нибудь парламентером в замок Рейкр. Те привычно и быстро сломали несколько веток с молоденькими листиками. Для верности оруженосец еще сбегал к ближайшему пруду и приволок длинный стебель озерного растения. С широких круглых листьев стекала вода. Гвардейцы обмотали гибким побегом ветки, получилось некое подобие веника с торчащими в разные стороны мокрыми зелеными листьями. Букет вполне мог сойти за Гунгиллины ветви.

Один из рыцарей, вооружившись им, отправился к воротам замка.
Тем временем войска сходили с дороги и располагались лагерем на равнине перед замком. Алекиан предоставил командирам отрядов размещать людей, а сам остался наблюдать за ходом дипломатической миссии. Рыцарь, размахивая мокрым символом мирных намерений, приблизился к воротам. На стене над его головой наметилось движение, вероятно хозяин замка вышел для переговоров. Беседа длилась около десяти минут, затем гвардеец повернул коня и направился к знамени, под которым поджидал император. По дороге рыцарь без малейшего почтения отшвырнул пучок растений, служивший символом его полномочий.

— Ваше императорское величество, он отказывается отворить ворота и впустить гарнизон.
— Вот как?
— Я сказал, что здесь его величество Метриен, но этот рыцарь, господин замка, ответил, что он не подчиняется такому королю, который был избран с нарушением правил.
Алекиан повернул голову и поглядел на Метриена, тот потупился и пожал плечами, притворяясь смущенным.
— Тогда я сказал, что требую сдаться именем императора. Прошу прощения, но ответ я не стану повторять.
— Не нужно, — кивнул Алекиан.
— Достаточно, что он ответил отказом. Сэр Войс!
— Да, ваше императорское величество?
— Мы полагаем, что он смел оттого, что ждет помощи извне. Этот ок-Рейкр видит, что здесь достаточно воинов, чтобы разнести его логово по камню, но не боится. Он не может быть настолько глуп. Следовательно, знает что-то… Мы желаем, чтоб замок был взят немедленно.
— Солдаты располагаются на дневку, они маршировали полдня без привалов, — напомнил гвардейский рыцарь.
— Обед после штурма. Сэр Войс, командуйте, как сочтете нужным, берите всех, кто понадобится для атаки. Мастер Гиптис, возможно понадобится ваша помощь. Мы желаем, чтобы все окончилось быстро. Наглец в замке надеется, что мы станем лагерем, начнем долгую подготовку… провозимся, пока соберутся его сообщники. Нет, пусть Рейкр будет сожжен без промедления. Всех, кто внутри — казнить.
— Э… братец, — вставил слово Коклос.
— Там могут быть какие-то мелкие подневольные людишки, которые полны раскаяния и страха. Но им велит драться господин. Возможно, будет уместно их пощадить? Проявить милосердие? Благоразумие?
— Ты называешь благоразумием слабость. Впрочем, если будут пленные, мы поглядим и рассудим… Сэр Войс, тех, кто сдастся добровольно — привести к нам.
Рыцарь поклонился и направился к лагерю. Алекиан по-прежнему наблюдал за замком. Над бруствером вспыхивали искорки — под солнцем блестели шишаки шлемов. Воины расхаживали по стенам и тоже, должно быть, рассматривали императора.
Войс в лагере объявил: обед — после приступа. Замок слабо защищен, он не устоит против решительного штурма. Поэтому пусть разводят костры и готовят еду. В деревеньку он отправил отряд более дисциплинированных солдат, чтобы не допустить самочинных грабежей. Тем не менее, поскольку господин — бунтовщик и изменник, то и все, что принадлежало ему, может быть конфисковано. Это означает, что крестьянам не повезло — для пропитания императорской армии у них отберут съестное. К тому же армия сейчас топчет их поля — стало быть, сервы обречены на голод. Ничего не поделать — война!
Назначив несколько человек из числа ванетских рыцарей надзирать за порядком и распределять провизию, сэр Войс стал отбирать людей для приступа. В первую очередь — лучников.
*** Около сотни стрелков с луками наготове побежали к замку. Двигались солдаты рассыпным строем и приближались со стороны ворот.
Защитники сгрудились на стенах и тоже приготовили луки. Они первыми пустили несколько стрел — не слишком удачно. Стрелки имперской армии продолжали бег. Сблизились, натянули луки. Несколько минут шла перестрелка. Двое латников получили легкие раны и покинули строй.

Сэр Войс, восседая на коне позади шеренги стрелков, орал:
— Гуще! Гуще! Не жалеть стрел!
Стрелки у ванетских графов были паршивые, но Войс выстроил их так плотно, что людям ок-Рейкра все же пришлось укрыться за бруствером — очень уж густо летели стрелы. Из лагеря выкатилась повозка, на которой укрепили грубое подобие тарана — заостренное бревно. От повозки тянулись веревки, которые держали полудюжины кавалеристов. Всадники, по трое с каждой стороны, увлекали повозку. Сперва несколько пеших солдат толкали снаряд сзади, потом, когда телега разогналась — отстали. Теперь всадники волокли ее, нахлестывали коней, разгоняясь. Влетели на дорогу, помчались скорее.
Войс заорал на лучников, те поспешно бросились вправо и влево, открывая тарану дорогу к замку. Об этом маневре их предупредили заранее, так что выполнили его стрелки довольно ловко. Защитники не успели сообразить, что обстрел прекратился, и по-прежнему укрывались за парапетом.
Телега с грохотом подкатилась к воротам, всадники направили ее в створ и бросили веревки перед самыми укреплениями. Отесанный конец тарана врезался в ворота, створки затрещали, бревно проломило правую, а левая сорвалась с петель. Лучники, выстроились заново, теперь уже двумя отрядами, справа и слева. Они снова осыпали гребень стены стрелами, не давая защитникам высунуться, а сзади уже скакали и бежали конные и пешие воины. Их было слишком много, чтобы у защитников оставались хоть малейшие шансы. Вероятно, будь у обороняющихся возможность, они попытались бы окончить дело по-доброму, однако теперь уже оказалось поздно.
Латники подбежали и подскакали к воротам, ухватили телегу, перекрывшую вход во двор Рейкра, покатили ее назад. Сверху в штурмующих бросили несколько камней, один солдат вывалился из седла, пораженный в голову, двое были ранены. Ванетские лучники пустили новую порцию стрел и даже сбили одного из защитников со стены. Все орали, телега скрипела, кони ржали и храпели… под стенами стоял оглушительный шум.
Телегу откатить не удалось, бревно намертво засело в пробитой створке ворот, тогда солдаты поволокли таран внутрь крепости, разворачивая в воротах. Несколько человек навалились на створку, косо повисшую в выгнутых петлях, заколотили по надломленным железякам. Пока шла возня в проеме, кого-то из латников защитникам замка удалось подстрелить и сбить камнями, но, едва портал открылся, туда хлынула такая толпа ванетцев, что сопротивление было подавлено вмиг.
Разозленные потерями солдаты императора перебили всех, кого сумели стащить с бруствера. Нескольким защитникам во главе с сэром ок-Рейкром удалось запереться в жилом доме. Из бойниц они стали пускать стрелы вниз, во двор, наполненный солдатами. Те, подняв щиты над головами, бросились к зданию и заколотили топорами в дверь. Дверь была прочная, из толстых дубовых досок, и продержалась минут десять. Но разгоряченные воины разбили ее топорами, выломали замок.
Одновременно лучники, взобравшись на парапет, стали пускать стрелы в бойницы. Хотя стрелками они были неважными, но с десяти шагов им удавалось время от времени делать удачные выстрелы.
Потом штурмующие вломились в дом, и в минуту все было окончено… Как это обычно и происходит при таких быстрых нападениях, лихорадочное возбуждение, овладевшее теми, кто идет на штурм — «Быстрей! Быстрей!» — не исчезает и после того, как прекращается сопротивление. Победители бегали по зданию, хватали или убивали всех, кто попадался на пути, откуда-то возник огонь… здание загорелось, грабеж и убийства продолжились в дыму.
Алекиан, наблюдавший издали, удовлетворенно кивнул:
— Ну что ж, дело сделано. Поглядим поближе.
Император направил коня к воротам, свита следовала за ним.
*** Когда Алекиан въехал в выломанные ворота, над зданием уже поднимались густые клубы дыма. Верхний этаж — вернее, низкое чердачное помещение под двускатной крышей, уже пылало вовсю, кровля местами обрушилась, там показались языки огня.

Верхний этаж — вернее, низкое чердачное помещение под двускатной крышей, уже пылало вовсю, кровля местами обрушилась, там показались языки огня. Вероятно, на чердаке хранился всякий хлам, который теперь занялся жарким пламенем. Вначале, когда здание только загорелось, с пожаром, наверное, можно было бы легко справиться, но заняться этим никому не пришло в голову. Победители метались в дыму, хватали все, что попадается под руку, сталкивались, ругались, отпихивали друг друга, вырывали добычу… При других обстоятельствах те же самые люди вряд ли польстились на барахло, из-за которого теперь были готовы драться с товарищами по оружию.
Император с любопытством огляделся. Довольно убогое местечко. По меркам Ванета господин ок-Рейкр был бедняком. Здесь же он считался владетелем не хуже любого другого, да еще наверняка и побогаче многих, ведь его замок — недалеко от границы, да и выстроен рядом с трактом, по которому хоть изредка проходят торговые караваны. И то, и другое — граница и дорога — источник добычи.
Солдаты увидели Алекиана и с поклонами расступились. Из дома выволокли и швырнули к копытам императорского жеребца нескольких пленников — хозяина дома и женщин, которые жили в замке. С рыцаря уже сорвали латы. Возможно, доспехи ок-Рейкра — самая ценная добыча в этом нищем поместье.
Подъехал сэр Войс.
— Это, ваше императорское величество, господин ок-Рейкр, владелец замка.
— Велите потушить огонь, сэр Войс. Когда мы уйдем дальше на запад, здесь останется гарнизон, пусть приведут строение в порядок и починят ворота. Назначьте эту службу кому-нибудь из Тилы.
— Собираешься всех тильцев рассадить по здешним замкам, братец?
— поинтересовался Коклос.
— Тогда логично будет всех пленных отправлять туда. На замену.
Алекиан не ответил, он разглядывал пленника.
— А с этими что, ваше императорское величество?
— спросил Войс.
— Женщины могут остаться в замке, — решил Алекиан.
— Если, конечно, на это согласится начальник нового гарнизона.
— Ты нынче милостив, братец.
— А как быть с господином?
Император смерил Войса задумчивым взглядом.
— Сэр, нам не хотелось бы повторять приказов дважды. Этот рыцарь — предатель, он не исполнил воли монарха. С ним следует поступить по закону.
Сэр ок-Рейкр неожиданно принялся орать и кататься в пыли.
— Ваше императорское величеств, пощадите! Я не хотел, они меня заставили! Грозили, что сами сожгут замок, если я подчинюсь! Пощадите, я все расскажу! Они идут сюда! Ваше императорское величество! Смилуйтесь, сохраните жизнь!
Тут же хором завыли пленницы — жена и дочери пленника. Разноголосо принялись выть, умоляя сохранить жизнь несчастному главе семейства.
— Ваше императорское величество, я все расскажу!
— орал громче всех рыцарь.
— Что расскажете, сэр?
— вяло поинтересовался Алекиан.
— Они собрались в Энгре, — торопливо заговорил пленник, трясясь и брызгая слюной. Кровь стекала из ссадин на лбу и капала на изодранное платье.
— Они, их много, перед ними держал речь Ирс. Он рассказал, что Метриен был избран незаконно, на турнире ему помог колдун! Изумруд из Ванетинии! Молодой колдун, он убил магией Джебля, придворного чародея, а потом каким-то образом помог Метриену! Ему поверили, потому что Джебль в самом деле умер на Большом Турнире! Они говорят: Метриен — не король! Он обманом выиграл Большой Турнир! Они идут сюда, и запретили мне сдать замок без боя! Грозили, что перебьют все семейство, если я сдамся по доброй воле! Пощады, ваше императорское величество, прошу пощады!
За спиной императора проскрежетало железо.
— Король Метриен!
— возмущенно вскричал Коклос Полгнома.
— Если вы станете пожимать плечами всякий раз, когда вам напомнят, что вы не король, ваши латы не выдержат и треснут! Смиритесь! Только один человек во всем Мире считает вас законным монархом Сантлака, но зато какой человек! Сам император!
Потом Коклос обернулся к Алекиану:
— Братец, пощади этого милого сэра ок-Рейкра.

Удиви нас всех, а?
— Ты полагаешь, Коклос?
— Будь милостив и всепрощающ! Отправь этого рыцаря в цепях в Ванетинию! Это произведет хорошее впечатление!
— Мы подумаем. Сэр Войс, пленника следует допросить. Пусть расскажет подробнее о сборище в Энгре, кто идет сюда, и сколько их.
— Да, ваше величество. Я велю готовиться к бою?
— Разумеется, сэр. Действуйте. И пусть явится отец Когер. Нам хотелось бы совершить молитву.
— Опять молитву, — буркнул Коклос, — надоело уже. Неужели эта парочка, братец и Когер, не могут придумать что-нибудь более оригинальное? О! А хочешь, спляшем с тобой вдвоем старый добрый менуэт? Ну? Среди руин и пожарищ, среди окровавленных трупов, как ты любишь?
ГЛАВА 30 Юго-восток Ванета, город Аднор
Имперские войска под началом ок-Линвера приблизились к Аднору под вечер. Разумеется, передовые части могли бы поспеть и раньше, но осторожный капитан медлил, пока подтянутся дальние гарнизоны. Приближаться к противнику он решился, когда под его началом собралось около тысячи человек, преимущественно кавалерии. Чтобы избежать случайностей, капитан расположился в стороне от противника, довольно далеко от осажденного города.
Ок-Линвер полагал, что преимущества его тяжелой конницы над пехотой некроманта окажется достаточно, и решил действовать по правилам, то есть не доверяться случайностям, а схватиться на ровном поле, где будет вдоволь места для разгона. Подходящая местность лежала к западу от Аднора, поэтому имперцы, хотя приближались к врагу с севера, выполнили обходный марш и стали лагерем у небольшой деревни, отделенной от Аднора лесом и широкими полями — теми самыми, на которых ок-Линвер хотел сразиться.
Утомленные маршем имперцы расседлали коней, зажгли костры и расположились на отдых. Их лагерь окружали посты и дозоры, так что о приближении противника стало известно заранее.
Небольшие группы наемников вступили в лес и наткнулись на имперские посты. К этому времени уже совершенно стемнело, так что стычки получились беспорядочными и закончились ничем. Ок-Линвер резонно рассудил, что его пытаются выманить из лагеря, заставить атаковать ночью. Это в планы не входило, и капитан запретил кавалеристам сражаться, вместо этого отправил в лес еще несколько десятков пеших солдат, причем велел им не выходить на открытое место, где некроманты могут использовать неупокоенных.
Когда стало ясно, что упрямый капитан не настроен сражаться в темноте, наемники отступили и ночь прошла спокойно. Наутро люди ок-Линвера позавтракали, вооружились и двинулись по дороге через лес. Миновали заросли и остановились у опушки. Перед ними лежала равнина, сперва пашни, дальше — неприятельский лагерь и, наконец, у самого горизонта, виднелись башни Аднора. Между лагерем и лесом развернулось войско некроманта. Вперед выступила пехота, воины шагали, не держа строй. Они катили три гигантских фургона. По рыхлой распаханной почве тяжелые повозки двигались медленно. Длиной они были метров по шесть-семь, борта имели высокие и прочные на вид. Сверху прикрыты полотняными тентами, натянутыми на широких рамах
В их рядах ванетские воины не разглядели ни мертвых солдат, ни кавалерии. Несколько сот пехоты не могли оказать серьезного сопротивления атаке тяжелой конницы, это было очевидно. Ок-Линвер даже заподозрил подвох — слишком уж неравными казались силы. Он остановился и стал приглядываться к беспорядочному построению врага. Оруженосцы, у которых зрение было получше, чем у старика, твердили, что видят еще один отряд неприятеля — дальше, неподалеку от городских ворот. Конечно, там и стоят неупокоенные, чтобы отразить вылазки аднорского гарнизона.
И в самом деле, против имперского войска некромант расположил своих наемников. Они стояли беспорядочной толпой, тяжеленные длинные фургоны развернули и раскатили в стороны, так что между ними было примерно по двадцать метров.

И в самом деле, против имперского войска некромант расположил своих наемников. Они стояли беспорядочной толпой, тяжеленные длинные фургоны развернули и раскатили в стороны, так что между ними было примерно по двадцать метров. Частично повозки служили защитой пешим воинам.
Некромант проехал верхом вдоль шеренг. Солдаты поворачивали головы, провожая его взглядом. Колдун остановился, с минуту разглядывал свою пехоту, потом громко и внятно объявил:
— Когда кавалерия поскачет, разворачивайтесь и бегите.
— Бежать от конницы — смерть!
— выкрикнул кто-то в рядах наемников.
— Догонят и затопчут!
— Если хотите выжить, побежите, — отрезал колдун.
— Я буду позади. Бегите справа и слева, за моей спиной выстроитесь снова.
Больше маг ничего не говорил, повернул коня и отъехал в тыл. Около сотни шагов отделяло группу его подручных от линии пехоты. Здесь были Рисп с кавалеристами и десять магиков. Последние — вооружены луками. Стрелы в их колчанах были необычайно толстые, выкрашенные черным. Колчаны тоже странные — похожие на пчелиные соты, так что каждая стрела покоилась в отдельном футляре, не соприкасаясь с соседними.
Трое колдунов осторожно держали в руках небольшие шкатулки. Маршал подъехал к ним и спешился.

По его знаку магики раскрыли шкатулки. Некромант удовлетворенно кивнул:
— Когда я скажу, соединяйте.
Рисп осведомился:
— Что делать моим людям?
— Если боитесь, можете удрать сейчас, потому что скоро будет поздно. Если останетесь — станете свидетелями незабываемого зрелища.
Маршал сам себя не узнавал, он сделался разговорчив!
— Тогда мы останемся, — заявил гевец.
— Под нами хорошие лошади, к тому же они вчера отдохнули, а имперцы маршировали почти до самого заката. Мы успеем удрать и после того, как поглядим ваше зрелище.
Маршал не стал отвечать, он думал о Глоаде. Она вызвалась командовать арьергардом. Он оставил принцессе два десятка магиков и всех неупокоенных солдат, а также три десятка лучников из Ренприста. Если гарнизон выйдет из Аднора, этого должно хватить, чтобы загнать имперцев обратно… На этот счет маршал не волновался, но лишь бы Глоада не лезла в первый ряд. Она такая легкомысленная… девочка…
*** Ок-Линвер, напрягая слабые стариковские глаза, вглядывался в строй гевской пехоты и пытался угадать, на что рассчитывает неприятель.
— Сэр, — обратился к нему молоденький оруженосец, — не прикажете ли дать сигнал к атаке?
Капитан покосился на юнца. Что делать, теперь большинство в гвардии составляет молодежь, немного ветеранов пережили прошлогодний поход. Новобранцам не терпится в бой, особенно, если враг намного слабее. Ок-Линвер тоже был молодым, но всегда отличался рассудительностью. И что же? Где шустрые юнцы, с которыми он начинал службу? Все погибли, пропали, он остался один — и теперь командует гвардией. А скоро будет графом где-нибудь далеко на западе, в Сантлаке. Подальше от этих зловредных магов и гевских разбойников.
— Что там, в фургонах?
— вместо ответа буркнул старик.
— Лучники? Копейщики? Просто мешки с песком, чтобы тяжелыми повозками преградить путь кавалерии?
— Может, какие-то колдовские штучки?
— предположил рыцарь постарше.
— Колдовство не требует здоровенных повозок, — отрезал ок-Линвер.
— Колдовство — это бум! Бах! Разноцветные искры, очень красиво и мало толку. Ну ладно, что пользы стоять и гадать? Первой линии — атаковать! Пусть не торопятся и действуют осмотрительно. Особенно — возле тех повозок.
Поскольку в рядах неприятеля не было видно кавалерии, первый ряд имперской армии составили конные латники, которых привели местные дворяне и графы. Около пяти сотен кавалерии по звуку трубы нестройной массой устремились к рядам пехоты.

Когда они пришли в движение, наемники развернулись и бросились наутек — как им было велено. На месте боевых порядков пехоты остались только фургоны.
Некромант вглядывался в атакующих всадников. Те, подозревая какой-нибудь обман, не торопились. Даже когда пехота побежала, они не пришпорили коней и двигались шагом, держа некое подобие строя. Вот кавалеристы приближаются к фургонам… остается тридцать шагов, двадцать…
— Соединить!
— проревел некромант.
Трое колдунов со шкатулками исполнили приказ. У каждого в деревянном футляре было по два амулета, один закреплен неподвижно, другой имел возможность скользить вдоль паза. Их разделяли перегородки. Едва ванетская кавалерия пришла в движение, магики вытащили перегородки и приготовились. Когда маршал велел соединять, сдвинули подвижные детали, так что пары амулетов соединились плоскими гранями. Таким образом они активировали заложенное в амулеты заклинание, не произнося ни слова.
Кавалеристы приблизились к фургонам на десять шагов… Повозки вздрогнули. Пять шагов. Фургоны сотряслись и начали разваливаться. С треском упали высокие борта, лопнули тенты, развалились ребра, поддерживающие ткань. Кавалеристы поравнялись с повозками, они уже поняли, что здесь какой-то подвох и натягивали поводья. Они останавливались. Фургоны развалились на куски, на их месте встали гигантские фигуры, покрытые металлической броней. Все три — разные, не похожие друг на друга, они отдаленно напоминали закованных в доспехи воинов, но во много раз больших, чем самый высокий человек. Ноги — непропорционально короткие, конические, с очень широким основанием, вдавились в рыхлую почву, раскрошили в щепу попавшие под них обломки фургонов. Руки, покрытые матово отсвечивающей сталью, оканчивались цепями, на которых свисали утыканные трехгранными шипами шары диаметром в полметра. Туловища скрывались под цилиндрическими панцирями, а вместо голов — округлые шишаки, едва приподнятые над необъятными плечами. Чудовища шевелились и раскачивались. Похоже, они не умели толком держать равновесие, однако ноги имели такие толстые и массивные, что гигантам было невозможно упасть. Кавалеристы остановились, кони испуганно фыркали и норовили повернуть.
Некромант ударил в барабан. Огромные ладони отбивали сложный ритм, маршал вглядывался в три фигуры, которые раскачивались между ним и строем кавалерии. Как они поведут себя? Исполнят ли приказ?
Неожиданно гигант, стоявший справа, махнул конечностью, загремела цепь, взметнулся тяжелый шар, сперва медленно, потом снова — уже быстрей. Кони испуганно шарахнулись в стороны, тут нанесла удар фигура в центре, этот великан ударил сразу низко и точно — его цепь, разворачиваясь, хлестнула кавалеристов. Над полем разнеслись вопли отчаяния и боли… Гиганты, почти не поднимая тяжелых круглых ступней, дружно сделали шаг. За ними остались широкие борозды. Новый взмах — цепи развернулись, шары поразили кавалеристов… Большинство с воплями ужаса дергали поводья, старясь развернуть перепуганных коней, началась сумятица, животные бесились, сбрасывали седоков. Несколько человек пытались атаковать, без толку налетали на закованных в сталь гигантов, наносили бесполезные удары, падали…
Великаны, повинуясь барабанному ритму, сделали еще шаг.
В эту самую минуту распахнулись ворота Аднора, тамошний граф, плохо понимая, что происходит, решил, что пришел удачный момент для вылазки.
— Приготовится!
— визгливо крикнула Глоада магикам и солдатам, которые находились в ее распоряжении.
Стрелки подняли луки. Те из чародеев, кто вооружился луками, наложили толстые черные стрелы. Те, кто управлял неупокоенными, занесли ладони над барабанчиками.
*** Аднорский граф не стал мудрить, а просто повел городское ополчение за стены. Люди выходили в ворота колонной по трое и выстраивались поперек дороги. Осаждающие не приближались, чтобы не попасть под обстрел со стен, поджидали в стороне.

Горожане с тревогой поглядывали на замершие ряды рослых черных солдат и торопливо занимали места в боевых порядках. Всего их было около четырехсот человек — цеховое ополчение и солдаты графа. Выстроились и двинулись к противнику. Шагали не спеша, им было обещано, что, пока они станут готовить атаку, кавалерия ок-Линвера доберется на подмогу. Кавалерия не показывалась, и горожане маршировали медленно — чем дальше, тем медленней.
Наемники встретили их залпом. Под началом Глоады были лучшие стрелки, так что после первого залпа горожанам пришлось закрыться щитами.
Ополченцы сдвинулись в плотные шеренги и зашагали еще медленнее. Стрелы летели все гуще — по мере того, как ванетцы приближались, наемники били уверенней. Колдуны, вооруженные луками, пока не стреляли. Их снаряды летели не так далеко и уж конечно не так метко, поэтому чародеи не хотели тратить магические стрелы впустую.
Когда до надвигающихся горожан оставалось около пятидесяти метров, шестеро колдунов подняли луки, прицелились… Действие черных стрел оказалось неожиданно мощным. Там, куда угодили снаряды, людей смело наземь, щиты вырвало из рук, а от грохота заложило уши. Действие заключенных в стрелы заклинаний напоминало удар дубины — но направленный во все стороны одновременно. Жители Аднора не могли знать, что имеют дело с наследством Проклятого Принца. Это заклинание так и называлось — «дубинка Гериана», его изобретение приписывалось великому чародею древности.
Удар черных стрел никого не сразил насмерть, била дубинка Гериана довольно мягко, но многие оказались покалечены при падении, кому-то собственный щит, увлеченный нечеловеческой силой, врезал в лицо, кто-то поранился своим же топором. Еще больше, чем ударная сила заклинания, аднорцев поразил страх перед незнакомым оружием. К тому же, когда строй нарушился, и стена щитов рассыпалась, стрелы наемников собрали свой урожай. На близком расстоянии их оружие оказалось весьма действенным.
Колдуны не стали повторять залп и ударили в барабанчики. Строй зомби зашевелился, перестраиваясь в клин. Поскольку маршал, обычно возглавлявший атаки самолично, нынче отсутствовал, его место занял один из магиков. Шесть чародеев в матово блестящих латах, усиленных магией, образовали острие клина, зомби выстраивались за ними. Горожане не стали дожидаться удара черного клина, повернулись и бросились вспять, бросая тяжелые щиты. Граф пытался удержать их, но тщетно. Горожане мчались к воротам, стремясь успеть в узкий створ раньше товарищей. С графом осталось два десятка его солдат, да и те нервно озирались, поглядывая то на бегущих ополченцев, то на клин мертвых солдат, который вот-вот должен был прийти в движение.
Надо отдать должное графу и его людям — они мужественно прикрывали отход соратников, то есть, подобрали брошенные щиты и пятились, пока проход в воротах не освободился — тогда они с чистой совестью поступили так же, как ополченцы — то есть бросили щиты и пустились наутек.
Глоада хрипло рассмеялась, Дрендарг в клетке у ног хозяйки протяжно свистнул.
— Ха!
— воскликнула принцесса.
— А командовать в сражении совсем не такая уж хитрая штука. Жаль, что я не пробовала раньше. Они бегут, бегут!
Далеко позади, за спиной болотницы, имперские солдаты также бежали. Напуганные железными гигантами они повернули коней и мчались прочь, боясь даже оглянуться. Миновали гвардейцев, где старик ок-Линвер тщетно приказывал остановиться, потом едва не потоптали собственную пехоту, промчались по брошенному лагерю, опрокидывая палатки и расшвыривая холодные угли костров… они будут скакать еще не меньше получаса, пока уставшие кони не остановятся, тяжело водя боками и роняя огромные клочья пены…
ГЛАВА 31 Океан, западней Энмара, затем — западней Мокрых Камней и Легонта
Викинги поставили парус и после этого занялись ранами. В схватке пострадали почти все — кто более серьезно, кто менее.

В схватке пострадали почти все — кто более серьезно, кто менее. Из северян один только Рогли отделался синяками — похоже, покрывавший этого детину слой сала хранил лучше всякой брони.
У Ингви было задето бедро, Карикан ранен в левое предплечье — вражеское лезвие скользнуло по оковке щита. Аньг, который дрался отважно и даже, можно сказать, свирепо, снова впал в апатию, Поскольку он был покрыт кровью, то с первого взгляда могло показаться, что юноша пострадал больше всех. Но когда Ннаонна заставился Аньга раздеться, чтобы прополоскать рубаху и брюки, оказалось, что парень даже не задет. Сама девушка тоже не пострадала — она, как обычно вертелась и скакала в драке настолько быстро, что враг не поспевал нанести удар.
Тонвер кряхтел, держался за бок и хныкал, что, мол, истекает кровью. Дунт получил несколько неглубоких царапин, но не жаловался, а бранил приятеля, которому, по его словам небольшое кровопускание только на пользу.
— Однажды блаженный Эстуал, возвращаясь с пиршества у некоего благородного господина, оступился, упал в овраг и сильно повредил ногу, — невозмутимо ответил Тонвер.
— Выбравшись на дорогу, он поколотил осла, потому что ему больно, а животное не пострадало. После этого мучались от ушибов оба, и Эстуал счел это справедливым. Ночью великому праведнику и гонителю демонов, прошу прощения, ваше величество, приснился сон, будто осел говорит человеческим голосом: вот ты, хозяин, на пиру ел вкусные блюда и пил сладкое вино, стал грузен и опьянел, потому и свалился в овраг. А я, пока тебя угощали, довольствовался соломой и вонючей влагой из корыта для скотов, потому остался трезв и не споткнулся. Будь и ты воздержанней, то остался бы цел, да не бил меня, невинного. Наутро блаженный, пробудившись, снова поколотил осла, дабы тот не равнял себя, бессловесного скота, с мудрым, красноречивым и начитанным мужем. Понял?
— Ну и чего я должен был понять?
— А то, что не равняй себя со мной. Что тебе на пользу, кровопускания или, там, колотушки, то мне, смиренному подвижнику, не к добру.
— А я думаю, — отрезал Дунт, что из нас двоих ты куда больше похож на скотину, только о жратве и думаешь. За то я — истинный подвижник, сколько лет терплю твое нытье и жалобы, и ни разу не обошелся с тобой так, как ты, неблагодарное животное, заслуживаешь.
— Ах, так? Ты — подвижник? Да это я угодный Гилфингу чудотворец! Взирай, как мои проповеди возбудили доброту этого дикого варвара Рогли! От нас ушел драккар с десятком дружинников Гоегора, а сей кровожадный разбойник не гонится за ними, хотя под парусом мог настигнуть без труда.
Ингви, который с улыбкой слушал беседу благочестивых монахов, окликнул конунга:
— Эй, Рогли! А почему ты не погнался за вторым драккаром? Они же ушли на веслах в подветренную сторону, мы могли их настичь.
Толстяк вздохнул.
— Эх, конунг Ингви… Я думаю, если эти свинопасы осмелились напасть на нас всего лишь с двумя кораблями, то наверняка где-то поблизости их дружки. Лучше уйти… хотя, конечно, Морской Царь был бы нынче мной недоволен. Но мы все равно нынче вечером выпьем за удачу и отвагу истинных сынов моря. Я думаю, нужно сложить новую песню, о том, как Толстяк Рогли отважно бился с двумя драккарами и победил.
— Значит, сегодня проповедей не будет, — кивнул Тонвер.
— Именно так говорил блаженный Игос, если на постоялом дворе его соглашались кормить за так.
Тут один из разбойников крикнул, что на горизонте показался парус. Все засуетились, кто хватал оружие, кто вглядывался из-под ладони в чужой корабль.
— Гоегоровы углежоги, — заметил Рогли.
— Я же говорил, что их здесь будет полно…
Конунг пошел на корму, и велел переложить руль, меняя курс — драккар сворачивал ближе к берегу, чтобы удаляться от чужого паруса, который показался мористей. Корабль Гоегора не стал преследовать — принял за своих, по-видимому.

Корабль Гоегора не стал преследовать — принял за своих, по-видимому. На таком расстоянии чужаки могли разглядеть только парус — светлый, украшенный круглой красной харей, символизирующей солнце. Конунг Северных островов придерживался солярного культа предков.
— На север нужно идти, — заявил Толстяк.
— И быстрей. Не то от уцелевших дровосеков их дружки узнают, под каким мы парусом, тогда будет плохо.
Когда чужой парус скрылся вдали, Толстяк снова сменил курс — теперь их судно снова шло на северо-запад, удаляясь от берега. Именно сейчас они проходили мористей Энмара, на севере были отмели Мокрых Камней. Рогли хотел обойти опасные места…
*** Вечером северяне устроили пир. Пиво в бочонке оказалось отвратительным — во всяком случае, на вкус Ингви. Чтобы не обижать Рогли, который потчевал от чистого сердца, демон сделал глоток. Ннаонна, поглядев на его гримасу, даже пытаться не стала, да ей бы наверняка не позволил защитный амулет. Зато Кари хлебал с видимым удовольствием, да и монахи налегали на кислый напиток.
Когда ковш опорожнили в первый раз, началась похвальба. Монахам не пришлось вспоминать «Жития блаженных», так как обычай требовал, чтоб после доброй драки морские разбойники проявили себя поэтами и сказителями. Чтобы продемонстрировали, что словом владеют не хуже, чем оружием. Стихи, разумеется, были белые и нескладные, рифма и размер играли куда меньшую роль, чем энтузиазм сочинителей и слушателей.
Все попеременно орали незамысловатым речитативом куплеты вроде:
«Нынче утопли в пучине
Люди конунга Гоегора.
Если б, как прежде, доили коров,
Были бы живы!»
Отсутствие рифмы певцам вовсе не мешало. Веселье продолжалось полночи, потом как-то само собой все утихло, разбойники стали засыпать. Наутро Рогли разбудил своих моряков пинками и отправил ставить парус. Конунг считал, что за ночь их отнесло к северу и Мокрые Камни слишком близко. Предстояло пройти под боковым ветром на северо-запад, для поредевшей команды это было непростой, хотя и привычной работой.

Сперва северяне привыкали к новому кораблю, изучали его повадки, по очереди принимались ругать, поминая добрым словом прежний драккар. Потом браниться надоело, разбойники притихли.
От Ингви и его людей ничего не требовалось, так что демон с чистой совестью завалился отдыхать. Больше в море заняться было нечем, а свернутый полосатый парус, уложенный на палубе между банок, оказался отличным ложем.
Разбудили короля тревожные крики северян. Справа по ходу показались темные паруса. Бирема. Если огромное энмарское судно заметили северяне, то и наблюдатель с высокой мачты должен был увидеть драккар. Сперва северяне забеспокоились, не погонится ли за ними страшная бирема, но энмарцы не сменили курса и не поставили дополнительных парусов. Корабли разошлись, так и не сблизившись.
Когда тревога миновала, Ингви снова завалился спать. Однако задремать он не успел, явился поговорить конунг Рогли.
— Вот что, Ингви…
— неуверенно начал Толстяк.
— Мы вот идем. Ну, под парусом, выходит, идем.
— Ага.
— Так ты это, не говори никому, что мы парус не сменили. Если бы я старый парус в полоску поставил, быть бы беде. Точно говорю. Если бы даже гоегоровы плотники не рискнули напасть, так энмарец бы наверняка погнался.
— Да, я понимаю. Ты правильно сделал.
— Правильно, а как же!
— Рогли обрадовался, встретив понимание.
— Куда бы мы против них? Нас маловато, да ранены многие. Только обычай не велит парус чужой ставить. Мы вот в обход Мокрых Камней на север уйдем, потом полуостров минуем, где имперские люди живут. А там я парус поменяю на наш, старый. Другим добрым мужам под полосатым парусом покажусь. И никому не скажу, что схитрил, и ты не говори, а?
— Нет, я не скажу.

Обмануть людей Гоегора и энмарских моряков — это хорошо.
— Вот, и я о том же! Хорошо, да обычай не велит.
— Нет, я никому не буду рассказывать — подтвердил Ингви.
— К тому же я не поплыву с тобой на север. Мне нужно в Ливду, верней не в саму Ливду, а в Семь Башен. Это такие развалины неподалеку от города.
Рогли поскреб бороду.
— К Ливде мне идти не с руки. Пока ты со мной, я спокоен, но потом мне на север, а кругом эти, как их… галеры!
— А, имперские корабли!
— Да, имперские. Дрянной обычай у них, к веслам цепями приковать. Скверный обычай. Опасно с ними встречаться, когда у тебя людей мало. Это же с Энмаром Гоегор сговорился, энмарцы его паруса знают и не трогают, а имперские — кто их знает? Убережет ли гоегоров парус?
— Я понял, Рогли, — кивнул демон.
— Что-нибудь придумаем.
*** Путь на север, если не считать схватку с людьми Гоегора, оказался приключением довольно скучным и уж во всяком случае, однообразным. Четыре дня длилось плавание к западу от Мокрых Камней, когда не было ничего — ни берегов, ни чужого паруса. Здесь, в океане, небо очистилось, не стало дымки, которую ветер гнал к мокрогорским берегам. Ингви спал, Тонвер с Дунтом вели богословские споры, Аньг, как обычно, мечтал. Никлис маялся без алкоголя и нудил, что, дескать, в Альхелле жизнь была отличная, и преступники ловились исправно, и вообще, как ни гляди, прекрасно было…
Конунг Рогли развлекался тем, что вспоминал профессии дружинников Гоегора. К прежнему списку добавились гончары и плетельщики корзин. В любом случае, они были не воинами — к этому сводились рассуждения Толстяка, и не им тягаться с настоящими бойцами.
Наконец Рогли объявил, что Мокрые Камни остались на юге, и драккар сменил курс. Несмотря на опасение столкнуться с имперскими галерами, разбойники направились к берегу — пополнить запас воды.
Навигация уже началась, так что можно было повстречаться и с купеческой баркой, тоже неплохо получится — так рассудил конунг.
Драккар свернул к берегу, держа курс к западной оконечности полуострова Легонт. Рогли хотел высадиться на берег подальше от больших городов, то есть там, где вероятность повстречать боевую галеру — невысока. Ветер стал усиливаться, пригнал тучи. Впервые за время плавания небо потемнело. Большой бури не предвиделось, однако стало похоже, что скоро начнется дождь. Рогли велел накрыть груз старым парусом, посреди этой возни и раздался голос наблюдателя с бака — он увидел корабль.
Северяне бросили полосатую ткань и загалдели, разглядывая еле заметную светлую точку, ползущую вдоль темной полосы берега. Купеческая барка, определил конунг. Драккар развернулся и полетел, рассекая волны, под попутным ветром наперерез купеческому судну. Белый парус быстро увеличивался и обретал очертания. Берег в этом месте был обрывистый, крутой, деваться купцу некуда…
Ннаонна расхохоталась.
— Что смешного?
— осведомился Ингви.
— Я представился, как дрожат сейчас купчишки там, на барке, — объяснила вампиресса.
— для них миротрясение уже началось.
— Ты будешь еще не так хохотать, твоя вампирская милость, когда разглядишь, что за купец нам попался, — протянул Никлис, разглядывая злополучную барку.
— А что?
— А то, твоя вампирская милость, что кораблик нам знакомый. «Одада» он зовется, и шкипер у них…
— Лотрик Корель!
— припомнила девушка.
— Ага. Вот у него и есть миротрясение. Небось, полные штаны натряс уже, бедолага.
— Интересно, — заключил Ингви.
— Я сейчас. С Рогли хочу поговорить.
И с этими словами демон побрел, переступая через сваленные на палубе мешки и свертки, на бак, где собрались северяне.
— Рогли!
— окликнул он Толстяка.
— Послушай!
Толстяк растолкал своих и прошел к Ингви.

— Рогли, мы ведь друзья, верно? Дрались вместе с этими… с гончарами и свинопасами, так?
— Ну, так. К чему ты клонишь, Ингви-конунг?
— Если ты мне друг, подари эту барку. Я на ней отправлюсь в Семь Башен, а ты спокойно уйдешь на север. А?
— Ну, я бы не прочь…
— неуверенно протянул Толстяк.
— Однако нам бы добыча не помешала.
— Вряд ли здесь большая добыча, — заверил Ингви.
— Я знаю шкипера этой посудины, он пьяница и лентяй. Впрочем, если хочешь, давай сперва посмотрим, что у него в трюме, а потом ты решишь.
На том и сошлись.
ГЛАВА 32 Восточный Сантлак
После штурма солдаты расположились в лагере на обед. Возвратились дозорные — в округе по-прежнему тихо. Ни движения на дорогах, ни неприятельского войска. Сэр Войс, неожиданно оказался кем-то вроде начальника штаба имперского войска. Алекиана, занятого молитвой, не решались беспокоить. Все шли с докладами к рыцарю, который не имел ни опыта, ни полномочий решать сколько-нибудь важные вопросы. Бедняга выслушивал всех, пожимал плечами, и с печальной миной качал головой.
Наконец из палатки, увенчанной белым кругом — походной часовни — показался Алекиан. Сэр Войс тут же бросился к императору и вывалил ворох вопросов.
— Пусть солдаты заканчивают обед, — решил Алекиан.
— После дадим им полчаса на отдых и молитву… хоть я и сомневаюсь, что наши люди станут молиться.
— Увы, ваше величество!
— поддакнул Когер.
— Во всяком случае, время для молитвы мы им отводим. Потом — еще один переход. Дальше по тракту, до следующего замка. Таран, при помощи которого был захвачен Рейкр, взять в обоз.
Войс не решился перебивать императора, дослушал до конца, потом ответил:
— Дальше по тракту владения господина ок-Асперса. В замке наш гарнизон.
— Тем лучше, вышлите людей — пусть готовят новую стоянку подле замка Асперс. Ок-Рейкр под надежной охраной пусть следует с нами… где-нибудь в обозе. Его судьба еще не решена.
Затем к императору явился тильский герцог. Юный Тегвин стал жаловаться, что его людям достаются самые трудные задания, при этом тильское войско уменьшается за счет гарнизонов, оставляемых в захваченных замках. Тут как раз откуда-то возник и Полгнома, который удалялся отобедать — по его словам, он поел за двоих, ибо братец, вне всяких сомнений, за двоих помолился.
— Увы, — заметил Коклос, выслушав юного герцога, — миновали славные времена, когда отважные сеньоры гордились, если им удавалось получить более ответственное задание Фаларика. И это тем более странно, что великий король не казнил тех, кто получает менее ответственные задания. Братец, тебе нужно, дав приказ какому-нибудь сеньору, не медля казнить парочку других, чтобы тот, который удаляется с приказом, радовался. Ведь он мог оказаться и среди казненных!
— Отправляйтесь, сэр Тегвин, — игнорируя Коклоса, отрезал император, — исполнять свой долг.
Герцог удалился, бормоча ругательства — впрочем, очень тихо.
Солдатам объявили приказ — молиться и готовиться к маршу. Само собой, полчаса, отведенные на благочестивые дела, воины посвятили совершенно мирским занятиям, вроде сна или игры в кости. Хотя несколько человек наверняка молились — у людей ведь изредка случаются оригинальные наклонности, верно? А там, где собралось множество народу из разных мест, там непременно отыщутся самые странные типы.
Через полчаса армия стала сниматься с лагеря, латники строились под знаменами сеньоров и колоннами выступали на дорогу. Имперское войско продолжило марш на запад. Молва уже бежала впереди авангардов этой армии — владельцам замков к западу от Рейкра и Аспеса будет над чем задуматься. Ок-Асперс изъявил покорность, ок-Рейкр оказал сопротивление, теперь замки обоих заняты чужими гарнизонами, а сами господа следуют с войском.

Один в качестве воина, другой — как пленник, в обозе. Неизвестно, кто из них проживет дольше.
После полуторачасового марша армия вышла к замку Асперс. Это укрепление выглядело еще хуже, чем Рейкр, здешний господин был бедней, тем естественней оказалась его враждебное отношение к соседу.
— Похоже, мы погружаемся в нищету, — прокомментировал Коклос.
— Еще неделя пути, и мы встретим господское поместье под соломенной кровлей.
Карлик уставился на Алекиана, тот молча разглядывал замок Асперс. На лице императора не отражалось никаких эмоций.
— Впрочем, все они, хотя бы даже и живущие в землянках, вассалы Метриена и обязаны носить ошейник, как и он. Всем — по ошейнику.
И снова — никакого ответа.
— Мы все носим ошейники, — предпринял новую попытку шут.
— А какой ошейник у тебя, братец? Золотой, наверное? Усыпанный бриллиантами?
Алекиан, не оглядываясь на Полгнома, тронул бока коня каблуками и двинулся к лагерю. Знаменосцы и телохранители поехали следом, аккуратно объезжая карлика, замершего на маленькой лошадке. Тот, задумчиво глядя вслед «братцу», пробормотал:
— Каков бы ни был твой невидимый ошейник, великий император, а держат тебя на коротком поводке…
*** Армия императора переночевала в лагере у замка Асперс. Никто не тревожил лагерь, разъезды не встретились с неприятелем. Армия сантлакских рыцарей, о которой кричал ок-Рейкр, не появлялась. Император велел готовиться к маршу.
Сэр Войс сбился с ног, отдавая распоряжения и выслушивая требования того и этого… Наконец рыцарь отчаялся до того, что решил наконец пожаловаться Алекиану на непосильную ответственность, которая на него свалилась. Пришлось ждать — его величество изволил молиться.
Выслушав жалобы бедняги Войса, император кивнул.
— Сэр Войс, вы назначены маршалом. Кстати, распорядитесь, чтобы писарь составил соответствующий указ. С этой минуты вы главнокомандующий и получаете жалование, как маршал. По окончании похода мы подумаем, какие земли и титулы станут подходящим дополнением к высокому званию. Маршалу надлежит быть достаточно богатым, чтобы исполнять трудные обязанности, не заботясь о расходах… и достаточно знатным, чтобы к его словам относились с почтением.
Рыцарь был так оглушен неожиданной милостью, что удалился, едва пролепетав невнятные благодарности.
— Как просто, — прокомментировал Коклос, — нужно было всего лишь дать ему ошейник покрасивей… Теперь Войс наведет порядок в своре.
Когда сэр Войс пришел в себя настолько, что к нему возвратилась возможность говорить, он немедля вытребовал писаря, продиктовал грамоту о собственном назначении, затем отправил оруженосца к его императорскому величеству, чтобы получить оттиск печати, удостоверяющий документ. Сам господин Войс уже не стал терять времени на эту формальность — он с головой погрузился в заботы. Откуда и силы взялись — маршал отдавал повеления, отчитывал виновных, распекал нерадивых и подгонял недостаточно проворных.
Армия снялась с лагеря и двинулась по тракту — дальше на запад. Целью очередного перехода был городок Трингвер. Владел городом и окрестными землями монастырь блаженного Ридвина.
Узнав о приближении его императорского величества, монахи устроили торжественное шествие, распахнули ворота города и стали готовить праздничную службу в храме. У них были причины вести себя подобным образом — монастырь постоянно страдал от набегов соседних господ, и отряд солдат, которых содержала обитель, обходился дорого, но никак не мог отбиться от вылазок злонамеренных рыцарей-разбойников.
Алекиану доложили, что монахи идут навстречу, чтобы приветствовать его. Император велел остановиться, а солдатам — сойти с дороги и освободить проход святым отцам.
Клирики приблизились с торжественной медлительностью, распевая религиозные гимны, прославляющие Гилфинга-Воина.

Клирики приблизились с торжественной медлительностью, распевая религиозные гимны, прославляющие Гилфинга-Воина. Аббат со слезами на глазах приветствовал его величество, который, подобно блаженным королям древности, явился в эти дикие края собственной могучей рукой восстановить попранную справедливость и покарать богохульных разбойников. Произнеся речь, настоятель опустился на колени — прямо в дорожную грязь, марая белые одежды.
Алекиан сошел с коня, обнял старика и помог подняться с колен. При этом аббат шепнул, что у него имеется тайное послание, которое только два дня назад доставлено из Ливды благочестивыми братьями, монахами тамошней обители. Настоятель видел в этих событиях перст Гилфингов, ибо он как раз размышлял, как бы отправить через границу упомянутых братьев из Ливды, и тут его императорское величество — самолично! Сюда!
Свита императора взирала на трогательную сцену с приличествующим случаю благоговением и восторгом, то есть оруженосцы и рыцари старательно улыбались и делали постные мины. Только Коклос спешился, подкрался к Алекиану, который обнимал плечи прелата — и стал бесцеремонно подслушивать. Аббат, не знающий о том, какую роль играет карлик, испуганно смолк.
Полгнома махнул рукой:
— Не обращайте на меня внимания, выпрашивайте ошейник потяжелей. Вы, ваше священство, взяли верный тон, валяйтесь в том же духе. Нам с братцем страсть, как по душе все эти благоглупости о персте Гилфинговом, знаках небес, великой миссии и прочем безумии.
— Не слушайте шута, — бросил Алекиан.
— Следуйте перед нашим знаменем. После торжественного молебна мы побеседуем о послании из Ливды.
*** Войскам указали место для лагерной стоянки неподалеку от городской стены. Солдаты стали располагаться на дневку, поскольку пришло известие — его величество собирается задержаться у Трингвера надолго. Уже пошли слухи, что Алекиану так понравился прием, устроенный аббатом, что император пообещал захватить либо разрушить все окрестные замки и покарать всех рыцарей-разбойников, которые нанесли обиды смиренной обители блаженного Ридвина.
В сущности, поход обернулся совсем неплохим делом для простых солдат. Они маршировали от владения к владению, иногда удавалось пограбить, иногда приходилось немного подраться — вот как в Рейкре. Да, конечно, кто-то получил рану, несколько человек убито… что ж, на то и война! Плохо только, что края здесь нищие, и большой добычи не предвидится… К тому же во владениях монастыря было запрещено реквизировать продовольствие, только фураж и только в ограниченном количестве.
С другой стороны, аббат сделал ответный жест — выдал некоторое количество хлеба и овощей для пропитания императорской армии, а также велел забить корову. Самого Алекиана его священство пригласил в обитель на обед.

После молебна император в трапезной сел за стол. В дальнем конце стола расположились братья, в верхнем — несколько дворян (в том числе Коклос и герцог Тегвин III) и хозяин — настоятель. Императору представили двоих братьев из Ливды, Алекиан едва кивнул монахам и тут же позабыл их лица и имена. Послание, доставленное клириками, заинтересовало его величество куда больше. Он осторожно развернул кусок тонко выделанной кожи. Письмо монахи несли, скрывая под одеждой, чтоб уберечь от непогоды и чужого взгляда, так что оно пропиталось ароматом немытого тела — однако Алекиану не было дела до запахов.
Пока император читал, участники застолья почтительно смолкли. Наконец Алекиан поднял глаза и объявил:
— Добрые вести! Граф Ливдинский, наш добрый вассал, отбил замок Леверкой, до тех пор занятый разбойными дворянами, и собирает войска, чтобы выступить навстречу нашей армии!
Затем обернулся к аббату и продолжил:
— Ваше священство, как вы сказали, здесь ясно видна воля небес. Молитесь за нас, молитесь усердно. Успех сопутствует правому. Возблагодарим же Светлого за милость.

— Графу Ливдинскому, конечно, полагался бы золотой ошейник, или хотя бы серебряный, — буркнул Коклос.
— Да вот незадача: отбил-то он свой собственный замок! Леверкой, ха! Леверкой — родовое имя нынешнего графа Ливдинского, разве не так? Отбил у мятежников, как же… Пользуясь, разумеется, возможностями, которые предоставляет звание графа! Этот хитрец действовал в своих интересах, и я в самом деле вижу здесь волю Светлого, ибо в Мире по-прежнему ничего не изменилось, все идет своим чередом. Всяк думает лишь о себе, один император — обо всех. Ибо все платят ему налоги.
Высказался шут очень громко, но Алекиан не ответил и даже не поглядел в сторону карлика, так что и остальные сделали вид, что ничего не слышали. Император спросил аббата, что слышно о мятежниках, которые якобы на съезде в Энгре отказались признавать королем Метриена. Настоятель поведал, что, в самом деле, здесь побывали вестники из столицы, они призывали не подчиняться Метриену и снова устроить Большой Турнир, чтобы выбрать нового короля. Разумеется, добавил старик, все, до единого, владельцы окрестных феодов прислушались к этой лжи. Их надлежит наказать! Покарать! К тому же они все равно разбойники.
— Да будет так, — ответил император. Мы задержимся в Трингвере и подчиним законной власти округу. Впоследствии здесь будет учреждено графство, а этот город станет его центром. Пока что, думаю, нам не найти лучшего правителя, чем ваше священство. Нынче войска отдохнут, а завтра мы начнем походы против мятежных рыцарей и не покинем этого края, пока он не будет приведен в покорность.
ГЛАВА 33 Юго-восток Ванета, город Аднор
Капитан ок-Линвер орал на проносящихся мимо всадников, бранил их, грозил бронированным кулаком — его не слушали. Со стариком остались только гвардейцы, остальные мчались прочь, их гнал ужас перед стальными гигантами. Да и воины в красном и желтом глядели неуверенно, как шаг за шагом приближаются, приволакивая конические опоры, загадочные железяки.
— Стойте! Куда?! Куда, Гангмар вас всех дери! Чтоб вам сдохнуть, это же всего лишь тролли!
Наконец стук копыт умолк вдали. Ок-Линвер выкрикнул последние проклятия и задумался. Вариантов намечалось два — бежать или сразиться. Будь под началом капитана две сотни опытных воинов, он не задумываясь, напал бы на трех троллей, пусть даже и закованных в латы. Но нынче гвардия — уже не та, что прежде. Старик оглядел юнцов, которые ждали его решения. Вздохнул.
— Ладно. Слушайте меня, благородные господа. Перед нами тролли. Дуралеи колдуны нарядили их в латы. Не ведаю, зачем. Шкура тролля как камень, ее не пробить, а если и повредишь чуток — тролль даже не почувствует, слишком он велик. Однако мы в прежние времена дрались с ними и одолевали. Победить тролля — не велика хитрость, вон, поглядите на них!
Повинуясь жесту старика, юноши уставились на великанов. Те двигались, медленно переставляя необъятные ножищи. Время от времени то один, то другой взмахивал короткой верхней конечностью, гремела цепь, с ревом проносился шар. Частенько полет завершался ударом о собственные доспехи гигантов, но твари словно не чувствовали. Позади них медленно шагали колдуны, трещал барабан.
— Побеждают троллей вот как, — продолжил ок-Линвер.
— Разогнаться, как следует, да копьем ему в голову или в грудь. Тогда он падает, а встать не может. От падения башкой своей каменной приложится, начинает в себя приходить, ворочаться. Тут уж не зевать — рубить его на куски. Понемногу, по камешку. Тяжелая работа, но что поделать! И самая главная хитрость — не вылететь из седла. Не держаться за древко до последнего, это вам не турнир, ясно? Так что — копья к бою! Бьем, разделяемся и отступаем вправо и влево, кто ударил и сломал копье — те назад, за новым копьем. Не приближаться, в рукопашную не лезть. За нами они не погонятся, потому что железяк на них навешали, еле идут, чтоб им провалиться.

— А как же мы их на куски порубим, если они в таких латах?
— спросил нахальный юнец из новобранцев.
Ок Линвер не ответил, опустил забрало и принял из рук оруженосца копье. Вопросы, вопросы… Молодежь всегда задает вопросы. А настоящий воин берет копье, скачет и бьет! Ок-Линвер — старик, но еще способен поучить сопляков, как сражается настоящий воин, который прошел выучку под знаменами императора Элевзиля, упокой его Гилфинг…
Горнист — ветеран, лет на десять младше капитана, знал, что от него требуется. Трубить раз за разом сигнал к атаке, направляя навстречу троллям новых бойцов, едва прежние сломают копья.
Ок-Линвер взвесил в руке оружие, склонил древко на упор и кивнул. Горнист протрубил — первая волна кавалерии, гремя латами, помчалась навстречу неуклюжим великанам. Ок-Линвер — против среднего. Вот странный враг махнул стальным шаром, цепь загрохотала, перекрывая топот копыт и бой барабана… Капитан пришпорил коня и, уже направляя дрожащий наконечник копья, успел подумать, что тролль слишком мал ростом. Ноги коротки. Копье ударило в цель, древко разлетелось, столкновение отдалось толчком в плечо, ок-Линвер бросил обломок и дернул повод, разворачивая жеребца. Удаляясь от неторопливо шествующих великанов, оглянулся — юнцы справились, все скачут обратно, ни один не вывалился из седла от собственного удара. Правда, и великаны продолжают неторопливый ход. Протрубил рожок, новая красно-желтая волна устремилась на врага.
Ок-Линвер возвратился и принял новое копье из рук оруженосца. Горнист протрубил — третья волна кавалеристов разбилась о надвигающиеся стальные колонны, не причинив им ни малейшего вреда. Ноги великанов были чересчур короткими и широкими, чтобы всадник мог опрокинуть такую массивную конструкцию… В этот раз один из конников не рассчитал — и вылетел из седла. Гигант, о которого он сломал копье, будто и не заметил падения. Да эти железные болваны и в самом деле ничего не замечали — шли и били, как сослепу.
Неудачник приподнялся, с трудом встал — и, хромая, побежал прочь от бесстрастного противника. Потом запыхался, перешел на шаг. Все равно он передвигался куда быстрей, чем преследователи.
Горнист поглядела на капитана, ожидая нового кивка, чтобы протрубить атаку. Ок-Линвер поднял забрало.
— Мы отступаем. Нужно отыскать трусов, которые сбежали…
— Но что с троллями, сэр?
— все тот же нахальный юнец.
— Это неправильные тролли. Мы не можем их остановить. Соберем всех, кто удрал, и возвратимся для новой битвы.
*** Некромант опустил руки. Дробь барабана стихла. Группа колдунов, следовавшая за троллями, остановилась.
— Они удрали, — заявил Рисп.
— Поздравляю с победой. А что теперь?
— Не знаю, — буркнул некромант.
— Я бы предпочел, чтобы эти болваны продолжали атаковать. Слишком мало их полегло.
— Ха! Я, напротив, удивлен, что гвардейцы продолжали атаковать, а не улизнули вместе с теми, первыми… Вы их так напугали!
Рисп продолжал придерживаться прежней тактики — то есть льстить в глаза. Маршал промолчал.
— Но что теперь?
— Да не знаю я…
— по раздраженному голосу мага можно было заключить, что он растерян.
— Эй, разъединить!
Магики осторожно разъединили половинки амулетов в длинных футлярах. Ничего не изменилось, металлические фигуры продолжали шагать. Только теперь — когда на поле не раздавался ни топот, ни крик, ни гром барабана — стал слышен протяжный визг металлических сочленений и лязг тяжелых деталей.
— Хм… Они что же, так и будут шагать без остановки?
— Да не знаю я!
Рисп только теперь сообразил, что могущественный чародей сам не ведал, чем обернется его эксперимент. Вообще, это было идеей Глоады — поднять останки троллей, вывезенные с поля Арникской битвы. В день страшного побоища гигантов изувечили и разломали на куски.

В день страшного побоища гигантов изувечили и разломали на куски. Троих наиболее целых из бездыханных троллей одели в металл, обломки ног превратили в устойчивые опоры, к тому, что осталось от рук, привесили шары, утыканные остриями. «Одели» — это очень условно, стальные части прикрутили и приклепали, притянули тисками, пригнали намертво. И трудно сказать, чувствуют ли и соображают ли эти полутролли-полумашины. Камень, магия и сталь — что вышло в итоге?
Бездушные болваны могли передвигаться и размахивать оружием — больше ни на что они не были способны. Зато уж что могли — то теперь демонстрировали с завидным упорством. Выходило, что их действия вовсе не подчиняются звуку барабана, как это получалось у зомби… Обидно — некромант выложил на стол свой лучший козырь, а результат — несколько десятков убитых солдат. Именно это имел в виду маршал, заявляя, что полегло слишком мало солдат противника. Он ждал куда большего! С другой стороны, большой отряд обращен в бегство, поле боя осталось за чародеем.
И по этому полю неутомимо ползли металлические башни, время от времени взмахивающие шарами на цепях.
— По-моему, они движутся медленней, — заметил Рисп.
— Да, — с надеждой подхватил один из его людей, — точно медленней, и машут не так резво! Даже себя этими штуками колотить перестали!
В самом деле, амплитуда движений монстров уменьшалась.
— Тролли — такие существа. Их реакции куда медленнее, чем у людей, вот теперь они как бы затухают, но постепенно. Нормального, человеческого покойника я могу обездвижить и лишить магии, одним прикосновением! А эти отключатся постепенно.
Теперь, когда движения троллей сильно замедлились, некромант заговорил с обычной уверенностью, присущей всем чародеям.
— Поздравляю, маршал!
— тут же заявил Рисп, стараясь придать голосу как можно больше уважительных интонаций.
— Вы создали непобедимое оружие!
— Скорость…
— пробормотал маршал. Чувствовалось, что он доволен, польщен, однако не хочет подавать виду.
— Конница легко уходит от них… да и пехота тоже. Этот старый болван вернется. Их кавалерия будет кружить вокруг нас, не давать покоя… Сегодняшняя победа дала нам не так уж много.
— Как бы там ни было, Аднор будет ваш. Это уже успех, — подбодрил мага Рисп.
— Да, Аднор! Что там? Я не следил за городом, поскольку занимался этими… хм, у них даже нет названия, у моих малюток. А ведь они уже почти остановились, верно?.. Так что там с Аднором? Они пытались атаковать?
— Да, мне с седла все было прекрасно видно. Ваши люди обратили их в бегство одними только стрелами. До рукопашной не дошло.
— Отлично. Тогда займемся городом.
*** Некромант взгромоздился на лошадь и отправился к городским воротам. Когда он подъехал, Глоада уже торчала под самыми укреплениями и, здрав голову, препиралась с аднорскими горожанами.
Маршал поспешил к ней, схватил за локоть.
— Дорогая, ты рискуешь, они могут пустить стрелу… или швырнуть камень. Давай удалимся.
Девушка выкрикнула:
— Ладно, подумайте! Я даю вам немного времени, скажем — полчаса! Если откажетесь, велю разнести весь это паршивый городишко по камню! Все сдохнете! И никто на помощь не придет, так и знайте!
После этого позволила себя увести.
Оттащив принцессу на безопасное расстояние, некромант, не без смущения оглядываясь на Риспа, стал упрекать подругу, что она чересчур рискует.
— Вот уж нет!
— Глоада дернула плечом.
— Никакого риска! Эти трусы не осмелились бы не то, что стрелу пустить, а и косо глянуть в мою сторону. Я им сказала, что ты всех превратишь в ходячих мертвецов одним заклинанием!
— Я бы их превратил… Я бы их… но все-таки зачем рисковать?
— Да брось. Сейчас они согласятся на мои условия, и город будет наш.

— Какие условия? Я обещал нашему сброду, что у них будет возможность разграбить Аднор.
— Об этом я и толкую! Условия таковы: они отпирают ворота и выходят наружу, а наши болваны получают доступ в город и грабят его до темноты. Я бы сказала: до полуночи или даже до утра, но я слишком хорошо понимаю, что, когда зажгут факелы и свечи, у кого-нибудь непременно что-то упадет, загорится, и весь город попусту спалим.
— Ты заботишься о городе? О горожанах? Разве мы не хотели заставить их мучаться?
— Вот именно!
— Глоада хрипло рассмеялась.
— Уж они измучаются, уж изведутся, представляя, как наемники роются в их сундуках! Уж они сейчас суетятся, пряча в тайники свое серебро! Ха-ха-ха! Ты знаешь, когда людишки мучаются по-настоящему?
— Н-ну…
— Знаю, знаю, что приходит тебе в голову. Иголки под ногти, медленный огонь… Ну и сколько это может продолжаться? День? Два? Однажды Лонервольт заживо скормил человека пиявкам. Три дня, представляешь? Но после этого все заканчивается. Понимаешь, отмучился — и все! Все! Это скучно, это отвратительно! И потом, это очень грязно. Нет, мы будем жестоки и беспощадны. Мы никого не убьем без нужды, мы будем куда более злыми. Смерть может служить избавлением, но жизнь — нет, не может!
— Звучит красиво, но что ты предлагаешь?..
— Нет, подумай сам! Подумай, что мучительней всего для человечка? Когда он мучается день за денем, всю жизнь, долгие годы? Вспоминает, возвращается в памяти к этому, думает, как бы можно было облегчить свою участь, потом возвращается в реальность и снова осознает..
— Ну, говори уж…
— Когда у них отбирают барахло! О, этого они не забывают и переживают снова и снова — вспоминая и мучаясь! Мучаясь и вспоминая! Я даже думаю, что в наших владениях это следует превратить в обычай. Время от времени жителей любого города выгонять из домов и позволять соседям рыться в чужом имуществе. Вот будет потеха: глядеть на их унылые рожи! Представляешь, как они возненавидят друг дружку? Ха! Ха-ха-ха!
— Ты полагаешь…
— некромант был озадачен.
— Постой! Ты сказала, в наших владениях?
— Да, именно так я и сказала. Сейчас у нас есть полуразрушенный Вейтрель и этот убогий Аднор. Потом — еще и еще. Весь Мир! Хорошее развлечение, правда?
На городской стене закричали — они согласны, согласны! Ворота со скрипом стали распахиваться…
ГЛАВА 34 Океан, западней полуострова Легонт
— А в самом деле, забавно, — заметил Ингви, — интересно понаблюдать, как поведут себя люди в такой ситуации.
Они столпились на баке за драконьей головой и разглядывали барку. На палубе неуклюжей посудины уже можно было различить фигурки моряков. Те, в свою очередь, тоже собрались на палубе и пялились на приближающийся драккар. Потом бросились врассыпную.
— Чего это они забегали?
— поинтересовалась Ннаонна.
— Замышляют что-то?
— Чего там замышляют! Трусят, слышь-ка, человечки.
— Смотри, как скачут.
Матросы в самом деле сновали по палубе, но чем они заняты, пока что было не разглядеть.
— Честный человек теперь взял бы меч и щит и призвал Морского Царя перед последним боем, — заявил Рогли.
— Конунг, ты бы взял правей, чтобы парусник от берега отрезать, а то как бы они не вздумали на скалы бросаться.

— И то верно. Со страху люди чего только ни выдумают…
— Толстяк пошел на корму к рулевому.
Драккар повернул, хлопнул над головой парус, скорость немного упала. Теперь украшенный резным драконом нос глядел правее парусника. Берег в этом месте был крутой обрывистый, поросшие жестким кустарником бугры нависали над песчаным пляжем, но полоса песка была узкой — наверняка глубина начиналась у самого берега. Да, купец, что называется, влип.

Да, купец, что называется, влип.
— О, гляди, — прокомментировала Ннаонна, — теперь они на корму бегут.
Рогли с парой своих бородачей присоединился к компании на носу.
Барка была уже совсем рядом, драккар преградил ей путь и стал разворачиваться носом. Когда корабли оказались на встречных курсах, стало понятно, чем занимались моряки. Они пересели в шлюпку, отвалили от обреченной «Одады» и уже гребли изо всех сил. В самом деле — единственная надежда у них: пристать к берегу и уйти сушей. Берега здесь пустынные, авось удастся избежать встречи с местными разбойниками.
— Тьфу! Вот ведь гнилые люди!
— выругался конунг.
— Даже гоегоровы свинопасы так не поступили бы! Корабль без боя бросить! Эх, Ингви, не будь эти человечки тебе нужны, я велел бы их под брюхо дракону пустить.
— Дракону? Как это?
— не сообразила Ннаонна.
— А это, твоя вампирская милость, наплыть на них корабликом, чтобы драконья голова над ними прошла, а брюхо, слышь-ка, их раздавило. Позорная смерть за такую позорную жизнь, когда собственный корабль бросаешь. Гляди, парус даже не убрали! Ай-яй-яй, так с собственным кораблем поступить!
— А что такого…
Ннаонну действия команды каботажника не возмущали, она отлично понимала — экипаж рассчитывал, что, погнавшись за идущей под парусом пустой «Одадой», разбойники упустят шлюпку. Не тут-то было! Драккар прошел рядом с брошенным парусником, на расстоянии вытянутой руки. Двое северян ловко перепрыгнули на палубу. Неожиданно для всех рядом с ними оказался Аньг. Парень, должно быть, и сам не понимал, что заставило его сигануть на бегущий мимо корабль. Во всяком случае, пока разбойники занимались парусами и рулем, он стоял с глупой улыбкой и пялился вслед драккару.
Северяне также убрали парус. Драккар набравший разгон, проскользнул между шлюпкой и берегом. Кормчий пошевелил руль, разворачивая корабль, и шлюпка закачалась на волне, идущей от борта драккара. Ингви с улыбкой наблюдал за отчаянием сантлакских моряков. Те, побросали весла и ждали неминуемой гибели, кто молился, кто рыдал. Шкипер встал посреди раскачивающейся на волнах шлюпки, схватил бочонок, выдернул пробку и стал лить в разинутый рот желтоватую струю. Пиво, конечно. Жидкость текла, частью в рот, частью на одежду Лотрика Кореля.
— Хватит пьянствовать, мастер Корель!
— окликнул Ингви.
— Этак ты все пиво один прикончишь, а нам тоже не мешало бы горло промочить!
Шкипер поперхнулся, закашлялся, опустил бочонок и обалдело уставился на демона.
— Ты? Ты? Опять ты, чтоб тебе…
— Но-но! Я не люблю, когда меня проклинают прежде, чем я подал к тому повод! Не следует нарушать верную очередность!
— Опять ты, колдун… Да за что ж меня Гилфинг Светлый так наказывает?!
*** — Да погоди Гилфинга бранить, — ухмыльнулся Ингви, — может, все не так уж плохо? Ладно, хватит болтать, разворачивай к барке, да лучше не шути. Не то в самом деле…
— Хорошо, хорошо…
Моряки, все еще испуганные, взялись за весла и развернули шлюпку. Тем временем северяне, которые перемахнули на «Одаду», убрали парус и бросили якоря — на носу и корме. Драккар лег в дрейф, медленно разворачиваясь.
— Эй, трусы, ловите!
— Рогли швырнул канат морякам с барки.
— Поработайте немного, если жить охота. Тащите нас к своему корыту!
Ингви перевел приказ на общий. Делать нечего, пришлось буксировать драккар к стоящему на якорях паруснику. Корабль северян пришвартовали к барке, и вся компания перебралась на палубу. Разбойники сноровисто проверили трюм — соленая рыба. Зато все, что нашлось в шлюпке беглецов, викинги, не разглядывая, перегрузили на свое судно. Рогли рассудил, что если трусы надеялись спастись, так уж прихватили все, что считали ценным. Моряки вздыхали, всячески показывали, как расстроены.

Ничего переживут, зато они выжили. Ингви объявил, что пощадит их, потому что хочет, чтобы его доставили на берег. Так что теперь матросы Лотрика были готовы стерпеть все, лишь бы северяне убрались поскорей. Те и сами спешили, поскольку боялись задерживаться у здешнего берега. Они прихватили пару бочонков с водой, несколько ящиков рыбы — и распрощались с пассажирами. Расставание вышло странным — как-то слишком уж быстро все случилось. Напоследок Рогли крикнул с отходящего драккара, что был бы рад еще когда-нибудь сразиться вместе с Ингви. Демон в ответ заверил: они все гордятся, что нынешние приключения случились у них в такой славной компании.
Когда корабль северян удалился так, что стал виден лишь серый прямоугольник паруса, Лотрик с чувством выругался и поинтересовался, куда желают драгоценные пассажиры.
— К Семи Башням, — Ингви улыбнулся, ожидая реакции.
И дождался. Лотрик выпучил глаза и поперхнулся очередным проклятием.
— Вот это я и называю: из огня да в полымя, чтоб мне лопнуть! Ну, выбрал бы ты какое другое местечко, а, колдун? К Семи Башням! Ты б еще в Гангмарово Проклятие прямиком пожелал!
— Проклятие будет в следующий раз, — заверил шкипера Ингви, — а теперь мне нужно в Семь Башен. Поскольку я только что спас тебя от кровожадных северян, ты мне страшно благодарен и потому согласен доставить в Семь Башен, стать там у берега и помогать мне столько, сколько потребуется.
Пока Ингви говорил, шкипер вел себя как-то странно. Не ругался, стоял спокойно, повернувшись боком.
— Для чего потребуется?
— спросил Корель, когда Ингви умолк.
— Проклятое золото искать будешь? А потом что?
— Потом отвезешь меня с золотом, куда я скажу. Вознагражу, разумеется, по-королевски… и все такое прочее. Куда ты все время косишься?
— Я… это… никуда. Я слушаю. Отказаться мне нельзя? Или хотя бы отлучиться ненадолго, пока ты Семь Башен разносить станешь по камешку?
— Зачем?
— Ну…
— Лотрик по-прежнему глядел в сторону, — я бы в Ливду груз отвез. Груз-то не мне принадлежит, барку наняли для доставки.
— Да ну?
— Точно! Да ты и хозяина знаешь! Пекондор Великолепный, знаменитый чародей, ежа ему в портки! Помнишь такого?
Ингви помнил. Молоденький колдунишко с непримечательным именем Томен Пеко, которому демон когда-то посоветовал взять звучное прозвище — и тогда, мол, дела сразу пойдут в гору.
— Так он послушался?
— Еще бы, углей ему в пазуху. Он теперь и Пекондор, и колдун Золотая Маска, по всему побережью слава о нем гремит! Он деньгу лопатой гребет, вот решил и на поставках нажиться, нанял мою «Одаду» в Ливду рыбу везти.
— Что ж, у них в Ливде своей рыбы не хватает?
— Да граф тамошний, говорят, в поход собрался, и для армейских нужд, конечно, станет соленую рыбу закупать. А пока не сезон, новый улов не подоспел, ну и…
— Умен Пекондор.
— Так что ж, отпустишь в Ливду-то?
— Сперва Семь Башен. Потом поглядим, — решил Ингви.
— Ливда нам по пути будет, когда с золотом на юг пойдем. Ступай, командуй: с якорей сниматься, ставить паруса. Да приди уже в себя! Поругайся, что ли… а то ходишь как-то боком. Что это с тобой?
— А я ничего… пойду…
И шкипер боком двинулся по палубе…
*** Когда Корель отказался среди своих матросов, к нему отчасти возвратился прежний задор. Криками и бранью шкипер разогнал людей по местам, велел поднимать якоря, ставить парус… «Одада», скрипя и раскачиваясь, поползла по волнам, снова удаляясь от берега. При этом Лотрик то и дело озирался на пассажиров, но стоило глянуть на него в ответ — тут же горбился и прятал лицо.
Ннаонна подошла к Ингви и тихо спросила:
— Ты видишь, как шкипер вертится?
— Да, что-то он бочком ходит и в глаза не глядит.

Неужели встреча со старыми друзьями так подействовала?
— По-моему, он все время прячется от Кари… Эй, Кари!
— Чем могу служить, прекрасная госпожа?
— Ты шкипера знаешь?
Карикан оглядел силуэт моряка, тот старательно отворачивался.
— Мне сперва показалось, что, вроде, знакомое лицо… Но нет, не припомню. А вам он, как я понимаю, знаком?
— Встречались.
— И как его звать?
— Лотрик Корель.
— Лотрик?
— брови бродяги поползли вверх.
— Не может быть!
— Хм, — Ингви удивился.
— Ты знаешь его? А почему не стал скрывать, что знаком? Я думал, ты такой скрытный… Любишь секреты сохранять для себя.
— Лотрик — редкое имя.
— Теперь Кари глядел в сторону, избегая взгляда.
— Если это тот, о ком я подумал, то лучше мне не таиться…
— Ну так говори уж, в чем дело!
— Парень по имени Лотрик был моим оруженосцем, давно.
— Во время Войны Графов?
— Нет, раньше. Мы познакомились в Ванетинии, когда я был юн и полон надежд… О Гилфинг, как давно это случилось… даже не верится. Я приехал в столицу, чтобы кое-кого убить и кое-что украсть, потому что был беден и гоним. Мой замок лежал в развалинах, соседи жаждали моей крови. Я нуждался так отчаянно, что согласился рискнуть .
— Это насчет старика Изумруда, что ли? Ты рассказывал.
— Припомнила вампиресса.
— К чему столько тумана?
— Это я по привычке. К тому же я не все рассказал. Некие детали не попали ту версию, которую я вам изложил.
— К примеру?
— К примеру, что я нанял Лотрика… да-да, теперь мне кажется, что я его узнаю. Он связался со мной в то счастливое времечко, так что, хоть и сбежал за несколько лет до восстания, но понимает, кто я и какие тайны со мной связаны. Поэтому я считаю, вам лучше знать. Эту тайну я не стану оставлять для себя, потому что она может подставить всю компанию. Кстати, этот прохвост мне задолжал. Он сбежал с моим серебром.
— Поговорим с ним начистоту?
— предложил демон.
— Сейчас, пока мы в море и нам никто не мешает? Эй, шкипер, поди-ка сюда! Я хочу познакомить тебя с моим приятелем.
Корель неохотно приблизился.
— Здравствуй, Лотрик, старый друг, — улыбнулся Карикан.
— Вижу, ты неплохо распорядился моими деньгами. Я вот думаю, не потребовать ли возврата с процентами.
— Неплохо, чтоб мне лопнуть. Неплохо распорядился! Я купил дом твоей жене, господин граф. И твоему сыну! Так что за верную службу ты мне крепко задолжал. И теперь вот думаю, не потребовать ли возврата с процентами.
ГЛАВА 35 Восточный Сантлак, город Трингвер
Войско, расположившееся у Трингвера, не бездействовало, новый маршал разослал отряды к четырем окрестным замкам с приказом — предложить хозяевам впустить имперские гарнизоны, а самим явиться к его величеству королю Метриену. Алекиан, назначив Войса маршалом, совершенно устранился от командования войсками и с утра удалился молиться в городской храм.
Коклосу не хотелось в церковь, поэтому он отправился в лагерь к Войсу. Если рыцаря еще вчера осаждали жалобщики, то нынче к господину маршалу попасть на прием стало не так-то просто. Войс и прежде распоряжался людьми по своему усмотрению, так что теперь он немедля набрал целый штат секретарей и оруженосцев. Нескольким ванетским дворянам маршал уже пообещал, что при случае испросит для них должности, раз уж это делается в походе так быстро… Теперь любому, кто желал поговорить с маршалом, пришлось бы пробиться сквозь многочисленную свиту. Ванетцы исполняли обязанности тем ревностней, что рассчитывали: их усердие будет замечено и отмечено. Коклос, однако, сумел получить доступ к сэру Войсу.
Рыцарь лежал в собственном шатре и отдыхал. Глаза его были закрыты, но Полгнома это не остановило.

Рыцарь лежал в собственном шатре и отдыхал. Глаза его были закрыты, но Полгнома это не остановило.
— Так-так-так, — заявил карлик, — что мы видим? Жаждущие ошейников ванетские господа грудью заслоняют доблестного маршала от просителей, твердят, что сэр Войс занят важнейшими делами, а маршал — что?
— Что я?
— рыцарь сел на походном ложе и с недовольством уставился на карлика.
— Сэр, я бы советовал обходиться со мной повежливей, ибо я великий герой и легко могу устроить так, что вы окажетесь в опале даже быстрей, чем взлетели к вершине власти. Для этого мне будет достаточно постоянно хвалить и превозносить ваши заслуги. Будьте уверены, я стану делать это таким образом, что братец разжалует вас, лишь бы только досадить мне.
— И почему вы, сэр Коклос, уверены в собственной неуязвимости?
— с досадой вздохнул Войс.
— Неужто не опасаетесь, что такие слова могут выйти вам боком?
— Ха! Неужто вы осмелитесь поднять на меня руку?
— А почему бы и нет? Руку, ногу… Почему бы и нет?
— Потому что я — ваша единственная надежда.
— Да ну? С какой стати? И надежда — на что?
— Сэр Войс, вы нынче маршал. Еще вчера жизнь казалась вам потерянной и никчемной. Поместье в упадке, один безумный приказ следует за другим, император влечет вас и все войско к гибели… так вы рассуждали?
Маршал смутился, он был совершенно уверен, что не произносил ничего подобного вслух, хотя мысли его карлик воспроизвел довольно верно.
— Откуда вы это взяли? Я такого вовсе не думал…
— Думали, сэр, думали — если вы не полный болван. А я полагаю, что вы человек умный и рассудительный. Я сказал именно то, что должен был подумать умный человек. Так вот, получив звание маршала, вы сразу позабыли о печалях, а зря! Зря! Ничего не изменилось. Вы по-прежнему на пути к гибели, вместе со всем войском. И беда ближе с каждым днем, а я — ваша последняя надежда спастись. Подумайте, если нам суждено выжить, то разве что чудом. Ну а ничего чудеснее меня, в нашем войске нет. Если говорить без обиняков, я здравомыслящий, мудрый, мужественный и отважный герой. И единственный, кто имеет доступ к императору. Если кто и сумеет склонить его к мудрому решению, то только я. Не вы, хотя вы маршал. Подумайте же!
Войс подумал. В самом деле, Алекиан, хотя и сделал рыцаря маршалом, но к его словам прислушиваться и не подумает. С другой стороны, карлик ведет себя слишком смело — как будто за ним стоит сила. И императрица к нему благосклонна… Да и само обстоятельство, что он жив после всего, что позволяет себе ежедневно говорить вслух — уже чудо! Другие лишились бы головы за меньшее.
— Хорошо, сэр Коклос, — кивнул маршал.
— Вы герой, мудрец и последняя надежда. Чего вы ждете от меня?
— Вот письмо. Ознакомьтесь. Обдумайте. Обратите внимание на печать. Когда придет решительный час, мне понадобится поддержка.
Маршал осторожно взял документ, заверенный личной печатью ее императорского величества Санеланы. «Повелеваем всем нашим подданным, независимо от их титула, чина и звания, оказывать всяческую помощь подателю сего письма так, как если бы мы, своими собственными устами…»
*** Полдня Алекиан провел в церкви. К удивлению горожан, двери оставались открыты, всякий имел возможность преклонить колени рядом с его величеством. Впрочем, «рядом» в данном случае следовало понимать довольно условно. Император молился, окруженный гвардейцами, так что, окажись среди паствы убийца, у него не было бы ни малейших шансов пробиться к августейшему молельщику.
Рядом с Алекианом находился проповедник Когер. Об этом святом муже ходили разные слухи, так что поглядеть на него воочию было так же заманчиво, как и на императора. Многие были разочарованы — если императора отличали, по крайней мере, богатые алые одежды и сверкающие украшения, то Когер внешне совершенно не впечатлял.

Этакий провинциальный клирик, каких можно повстречать в любом уголке Империи. Странным промыслом Светлого именно сей муж оказался осенен благодатью… что же, вот оно, очевидное напоминание: каждый может быть призван на такое служение, даже самого распоследнего, случается, осеняет благодать.
После полудня Алекиан поднялся с алой подушечки, на которую ставил колени, и пошел к выходу. Телохранители тут же засуетились, освобождая проход. Когер семенил следом за долговязым императором, уткнувшись взглядом в сложенные на груди ладони. Взгляд Алекиана, напротив, был устремлен ввысь, будто император собирался разобраться в устройстве свода. Свод тонул в темноте. Разноцветные солнечные лучи, пробивающиеся в окна, украшенные мозаикой, вырывали из мрака покрытые пылью массивные балки.

Снаружи к Алекиану подскочил Коклос — его не стали останавливать, прочих охрана держала на почтительном расстоянии — до тех пор, пока его величество не проследует прочь от входа в церковь.
— Ну что, братец, окреп ли ты духом? Набрался ли смелости?
Император поглядел вниз.
— Я спрашиваю, готов ли ты признать собственные просчеты?
Алекиан молча двинулся через площадь к монастырю. На время пребывания в Трингвере он остановился в обители. Здание, расположенное напротив церкви, прочное, обнесенное оградой, прекрасно подходило для временной резиденции его императорского величества.
Коклос засеменил следом.
— Ты назначил маршалом первого попавшегося, и даже не проверяешь, чем он занимается. Первого, кто подвернулся под руку! Он уже раздает от твоего имени обещания должностей и наград, предается излишествам, вот!
— Коклос, помолчи, — поморщился император, — ты мешаешь нам сохранить чистоту души, достигнутую при помощи молитвы.
— Хм, значит, полдня молитвы — и душа очистилась? А знаешь, тело очищается куда быстрей. Во всяком случае, мне обычно хватает пяти минут.
— Не богохульствуй. Мы озабочены собственной душой куда больше, нежели ты — собственным телом.
— Значит, ты целиком посвятил себя собственной душе, коли так. Ибо я именно так, целиком, посвящаю себя собственному телу. Но что ты скажешь насчет маршала?
— Если ты ругаешь Войса, значит, он уже стал настоящим маршалом. Иначе ты бы не стал обращать внимание на его злоупотребления.
— И?
— Стало быть, Войс — настоящий маршал, и все идет, как должно.
В воротах монастыря императора уже поджидал настоятель, и Коклос отстал. Равнодушно глядя, как Алекиан склоняется перед аббатом, а тот — перед императором, карлик потер ладони.
— Отлично, Войс — мой должник. Теперь ему станут доверять. Пойду, обрадую этого бездельника. Заодно узнаю новости, что там с окрестными сеньорчиками. Вероятно, первые сообщения уже поступают.
*** Когда Коклос снова явился в лагерь, там уже разожгли костры и готовили обед. Благодаря щедрости монастыря, нынче солдаты получили свежий хлеб, им выдали овощи для похлебки, кое-кому из ванетцев перепали и кости с остатками мяса. Лагерь оживленно гудел. Обед — примечательное событие, есть, о чем поговорить!
Перед маршальским шатром появилась коновязь из светлых, недавно оструганных, досок. У коновязи — усталые лошади, попоны покрыты пылью. Значит, есть какие-то новости, заключил Коклос.
Карлик смело прошествовал мимо охраны и проник в шатер. Маршал Войс выслушивал гонцов. Те поочередно рассказывали, как обстоят дела с окрестными замками. Из четырех дворянских поместий, к которым поутру были высланы отряды, одно оказалось брошено хозяевами.
Рыцарь сбежал. Именно об этом дворянине аббат рассказывал, как о самом злобном разбойнике, так что понятно, почему сеньорчик решил не искушать судьбу. Еще один соглашался изъявить покорность и сдаться императору либо королю Метриену, но никому ниже рангом. Иначе — бесчестье.

Иначе — бесчестье. Двое других не дали ответа и не даже не вступили в переговоры. Парламентерам отвечали какие-то слуги, то ли сенешали, то ли еще кто-то из челяди, так что хозяева, возможно, отсутствуют. Командиры отрядов блокировали замки, окружили дозорами и ждут приказов.
Войс отпустил гонцов, приказав не слишком трепаться и не уходить от его шатра. Возможно, они, гонцы, вскоре понадобятся. Затем маршал отправил оруженосца за придворным чародеем. Когда оруженосец ушел, Войс обернулся к Коклосу.
— Армия из Энгры все еще не появилась, так что мое присутствие в лагере не требуется. Я собираюсь лично заняться этими окрестными разбойниками. Желаете отправится со мной, сэр Коклос?
— Это можно. Какое-никакое, а развлечение… Братец занят со святошами, ему не до меня и не до вас, господин маршал, но я улучил минутку и обругал вас с головы до пят, так что братец отныне вам полностью доверяет.
Войс уставился на карлика, обдумывая услышанное. Пауза затянулась, так что Полгнома даже забеспокоился, не переоценил ли он мыслительных способностей маршала. Однако последний смолчал. Добрый знак.
— Хорошо, я отправлюсь с вами, заодно проверю кое-какие догадки.
— Догадки?
— Ну да. Я полагаю, и вы, и этот злополучный сэр ок-Рейкр напрасно ждете войско из Энгры. Ирс и его новые дружки не появятся еще несколько дней. Но сперва я бы хотел поглядеть, что творится в округе. Словом, я с вами. Кстати, сэр маршал, мне нужен оруженосец. Я — знатный господин и великий воин, мне без оруженосца несподручно. Прежний-то мой сбежал. После — и до сего момента — я обходился без слуг. Все сам, все сам… но если предстоят походы и битвы, мне нужен оруженосец взамен сбежавшего. Жаль только, достойной замены прежнему не сыщется…
— А что же за оруженосец был, которого не заменить?
— поинтересовался Войс.
— Звали его Дрымвенниль и он тролль. Есть у вас тролль для меня? Нет? Я так и думал.
Потом явился оруженосец маршала, привел Изумруда. Сэр Войс попросил мага лично сопроводить Метриена к замку уступчивого сеньора и принять капитуляцию. Затем пригласил Коклоса отобедать. Карлик подумал, что и это тоже — добрый знак. После трапезы Войс представил Коклосу здоровенного верзилу с застывшей улыбкой на круглом лице и крошечными глупыми глазками:
— Звать его Керт Дубина, и у меня нет под рукой никого, более похожего на тролля. Вот и оруженосец.
Карлик смерил здоровяка скептическим взглядом.
— Не совсем то, что надо… я ведь должен частенько появляться при дворе. Важные особы, утонченные дамы, святоши разных мастей… Такого… такого Дубину не возьмешь в высшее общество. Впрочем, я согласен. Благодарю, сэр маршал. Керт, отныне ты — оруженосец великого героя. Разыщешь в обозе мой фургон… хотя нет, лучше я сам тебя отведу, а то еще заблудишься.
— Отлично, — подытожил сэр Войс.
— Через полчаса я выступаю к этому замку… как его… Неважно. Вы со мной, сэр Коклос?
— Разумеется. Я же собирался проверить догадки.
— Могу я узнать, что за догадки вы собираетесь проверять? И как это связано с войском из Энгры?
— Ну как же! Я думаю, что господа, съехавшиеся в Энгру, еще с неделю будут заняты и только после нам нужно будет обеспокоиться на их счет.
— Да почему же?
— О Гилфинг!
— Коклос всплеснул руками.
— Ну, представьте, эти отважные рыцари съехались в Энгру, предатель Ирс говорит им речи о том, что Метриен — не законный король. Добавьте также, что двое окрестных господ отсутствуют, не заботятся об охране собственных владений. Что заставило их поступить столь легкомысленно?
— Большой Турнир…
— Так я думаю, — скромно подтвердил карлик.
— Они не смогли устоять перед соблазном. Сперва турнир, потом — война. Под знаменем нового короля.
ГЛАВА 36 Юго-восток Ванета, город Аднор
Из ворот Аднора пошли люди.

Сперва турнир, потом — война. Под знаменем нового короля.
ГЛАВА 36 Юго-восток Ванета, город Аднор
Из ворот Аднора пошли люди. Сперва несколько пожилых мужчин. Нерешительно потоптались на дороге и замерли.
— Ну, чего встали?
— каркнула Глоада.
— Живей, живей! Шевелите копытами!
— Мы боимся, госпожа…
— промямлил один из стариков.
— Ну и правильно боитесь. Самое страшное впереди!
— и расхохоталась.
— Ну? Выходите, раз уж начали.
Горожане неуверенно двинулись дальше. Глоада с ящером на руках приблизилась к веренице бедолаг и заорала громче:
— Ну, чего еле плететесь?! Мои люди ждут, пока вы все выберетесь, чтобы начать грабеж. У них руки чешутся, до того охота по вашим сундукам пройтись! Будете нарочно их задерживать, они осерчают. Тогда берегитесь!
Аднорцы задвигались живей. Болотница остановилась у самых ворот и бранила каждого, кто показывался наружу.
— Эй ты, болван! А ну шагай живей! А ты, хрен в синем камзоле, куда мешок поволок? А ну, бросай пожитки! Сказано было, ничего с собой не брать! Эй, тетка, ты чего такая неповоротливая, как болотная черепаха? Или три платья напялила на себя? Ничего, всего не утащишь! Вот сейчас твои кружева-то солдатня будет из сундуков тащить! А ты, пузатый бочонок? Думаешь, я не вижу, что у мальца карманы набиты? Живо, пацан, все из карманов на землю!
Упитанный мальчик тоненько заплакал, но послушно вынул из карманов туго набитые кошели. Его отец, жирный и обрюзгший, тоже уронил слезу. Глоада расхохоталась совершенно искренне — так заразительно, что наемники, которые толпились за ее спиной в ожидании позволения грабить, тоже стали ухмыляться. А принцесса ругалась и ругалась. Для каждого аднорца у нее находилось бранное слово или обидное прозвище. Дети, старики, калеки — досталось всем. Не довольствуясь руганью, Глоада плевала под ноги старикам, пугала малышей шипящим Дрендрагом и грозила длинным грязным пальцем женщинам.
Некромант вскоре удалился, ему хотелось поскорей заняться с мертвыми троллями, попробовать применить новые заклинания и поэкспериментировать с различными ритмами барабана. Окончания процессии маршал не дождался.
Последними город покинули граф и солдаты. Этим было позволено проваливать на все четыре стороны. Они уходили без оружия и знамен, тут-то и наемники присоединились к принцессе. Они осыпали уходящих насмешками и орали, что ждут солдат обратно — чтобы сойтись с ними в доброй драке.
Наконец последний солдат вышел из ворот, Глоада дала сигнал — наемники бросились в город. Пришла пора грабежа.
— Эй, уроды, ворье, лодыри!
— орала им вслед принцесса.
— Приказ слышали? Не зажигать огня, а едва стемнеет — вон из города! Инструментов из мастерских не брать! В жилых домах все ваше, а мастерские не трогать! Смотрите, паразиты, не зажигать огня! И по сигналу — вон из города. Кого поймаю внутри стен — малышу скормлю! По кусочку! За месяц!
Горожане расселись на лужайке неподалеку от ворот. Огромная толпа — но держались тихо, не шумели, не кричали, а если и говорили, то вполголоса. Над толпой стоял негромкий равномерный гул.
Рисп подъехал и спрыгнул на землю.
— Ваша светлость, осмелюсь спросить: вы собираетесь исполнить условия договора?
— А тебе какое дело, пройдоха?
— Просто любопытно.
— Ну, собираюсь, а что? Я слишком презираю этих людишек, чтобы обманывать. Обманывать интересно, если иначе невозможно. А этих достаточно просто напугать. Вот смотри.
С этим словами девушка зашагала к группе аднорцев.
— Эй, ты!
— окликнула она того, что оказался с краю.
— Гляди сюда! У!
И сунула Дренадарга в лицо горожанину. Ящер хрипло квакнул, острые желтые иглы клацнули перед носом злополучного горожанина.

Тот ойкнул и отшатнулся. Жена, сидевшая рядом, тоненько взвыла. Тут же поблизости зарыдал младенец, стали причитать старухи…
Довольная Глоада возвратилась к Риспу.
— Видел, как он обделался с перепугу? Правда, весело? А ты говоришь, обманывать…
*** Из города не доносилось ни звука, солдаты грабили деловито и без шума. Будь их побольше, а город поменьше — непременно начались бы драки и стычки, но в Адноре обошлось. Кто побежал через весь город в графский отель, кто занялся домами побогаче, расположившимся в центре у площади. Наиболее нетерпеливые довольствовались жилищами бедняков и лавками торговцев, которые начинались сразу за воротами.
В конце концов и горожанам надоело бояться и жаловать друг дружке на судьбу. Все притихли и поглядывали на солнышко — когда ж оно, проклятое, опустится? Принцессе тоже приелось сеять ужас, она удалилась в сторонку и пустила малыша погулять. Ящер бродил в свежей, едва поднявшейся, траве, охотился на насекомых и, должно быть, скучал по родным болотам.
Рисп наблюдал сцену мирного грабежа и удивлялся. Никогда прежде ему не доводилось быть свидетелем подобного. Его люди спешились и смущенно поглядывали на начальника, им тоже хотелось принять участие в грабеже.
На дальней стороне равнины раздавались звуки барабана, некромант муштровал новых подопечных. По его приказу магики запускали мертвых троллей, маршал пытался подобрать ритм, чтобы заставить гигантов развернуться. В конце концов удалось. Неуклюжие железные гиганты стали шагать, неравномерно передвигая правые и левые опоры и постепенно оказались не спиной, а грудью к городу. И еще — они перестали взмахивать оружием. Пожалуй, постепенно черный маг научится управляться с ними.
Гевский рыцарь счел, что для некроманта это большой успех… и сел сочинять донесение его величеству Гезнуру. Первого гонца он отправил накануне, когда ванетская кавалерия сбежала от гигантских зомби. Теперь следовало подробно и обстоятельно изложить ход схватки. Как наступательное оружие ходячие железные статуи обладали весьма и весьма ограниченной ценностью, здесь они куда как уступали живым троллям, которые могли двигаться очень быстро. Зато эти — были неуязвимы для атак кавалерии. Странное оружие вышло у мага, непонятное, неизвестное. Эти махины куда меньше похожи на живых троллей, чем обычные зомби — на пеших алебардщиков. Неизвестно, пожалуй, чего больше в них — каменной троллиной плоти или металла?
Если мерить вес — то металла наверное побольше… Тела поверженных великанов нужны лишь для того, чтобы приводить в движение эту кучу стальных поковок.
Наконец маршал, удовлетворенный результатом, оставил магикам барабан и велел гнать великанов к городу, а сам направился к Глоаде.
— Ну как, ты получила удовольствие?
— Да, милый друг!
— девушка подобрала недовольно сипящего Дрендрага и прижала ящерицу к груди.
— Это было неплохо… для начала. В следующий раз я придумаю что-то новенькое, вот увидишь.
— В следующий раз? А что ты понимаешь под следующим разом?
— Ну, ты же отправишься куда-нибудь? Я велела не трогать мастерских. Нужно придумать, как сделать наших железных дружков более быстрыми или как их перевозить.
Маршал покосился на медленно шествующих гигантов. Низкое солнце играло красными бликами на стальных телах.
— Вряд ли удастся заставить их шагать быстрей.
— Значит, нужно изобрести что-то еще. Но это после! Смотри, солнце опускается… скоро придет пора выгонять наших мерзавцев за ворота. Даже жалко, что придется отпустить людишек по домам… они такие забавные здесь, на пустыре. Они плачут, боятся и жалуются. И еще нужно придумать, как сохранить этот город за собой. У нас слишком мало надежных людей, чтобы оставлять их в завоеванных крепостях… мы ведь много крепостей завоюем?
Маршал слушал эту тираду с беспокойством.

Он не знал, зачем ему этот город, эти мастерские… Гораздо проще было бы разрушить и истребить… Но если Глоада считает, что следует сохранить Аднор за собой… Глоада тем временем окликнула Риспа:
— Эй, ты, как тебя, прощелыга?
— Рисп, с позволения вашей светлости.
— Эй, Рисп, хочешь стать графом Аднора?
*** Наконец солнце скрылось за поросшими лесом холмами на западе. Глоада, ухмыляясь, наблюдала за горожанами. Все понимали, что пора бы давать сигнал наемникам — очистить Аднор. Но болотница не торопилась. Бедняги аднорцы следили за ее гримасой с возрастающей тревогой. Девушка сидела на плаще, который расстелил некромант, сам маршал расположился рядом с ней и в сгущающихся сумерках напоминал языческого идола, грубо вытесанного из темного камня. Он тоже не понимал Глоаду, но очень хотел бы понять. Близость с принцессой давала ему странные ощущения. Он, полагавший, что знает все в Мире, открыл для себя нечто неизвестное — оказывается, Мир может быть совсем иным. Чтобы это постичь, вовсе не обязательно изменять окружающее. Достаточно поглядеть другими глазами. Некромант очень хотел бы научиться глядеть на Мир глазами Глоады.
Вот девушка порывисто вскочила и обернулась к горожанам. Те разом зашевелились, приподнимаясь, отряхивая штаны и юбки. Глада так же резко села на прежнее место. Выглядела она совершенно счастливой.
— Смотри, — указала она маршалу, — как задергались! Обманула!
— Тебе это нравится?
— осторожно поинтересовался чародей.

— Ну конечно же! А тебе разве нет? Смотри, смотри на эти рожи! Ха-ха-ха!
Маршал задумался: а что здесь веселого? Хорошо бы понять…
— Смотри, — не унималась Глоада, — они сейчас все меня проклинают. Видишь? Если бы мы их убили на месте, проклинать было бы некому. И бояться некому.
— А!
— маршал оживился. Он понял, понял! Наслаждение чужим страхом — это он понял.
— И верно… Ты умница!
— Это еще не все, — пообещала девушка, — я придумаю много разных штучек, вот погоди… Я придумаю… Ой, совсем стемнело… Вот Гангмар…
В голосе Глоады сквозила досада.
— Что такое?
— Пора трубить… Эй ты, болван, давай — дуди в свою дудку!
Болван, то есть горожанин с горном, торопливо вскочил, вскинул инструмент и протрубил. Через несколько минут из ворот потянулись груженые добычей наемники.
— А, уроды!
— приветствовала их принцесса.
— Ишь, нахапали… Вот назло вам объявлю завтра поход. И запрещу бросать, чего нахапали! Вот тогда и поглядим, как вы станете браниться, что тяжело. Вы что, войско? Или носильщики? Вот ты, с топором! Куда тебе эти узлы? Ты куда с ними собрался? На рынок? А ты, с горшками? Топиться, что ли идешь, столько себе на шею понавесил! Да, эти навоюют… Дармоеды, ворье!
Солдаты, ухмыляясь, шествовали из города под градом ругательств. Они были довольны. Непривычно, конечно, когда вот так позволяют грабить, от сигнала до сигнала… Но ведь не обманул наниматель — в самом деле, город им отдали. И драться не пришлось! А уж что будет дальше…
Молодой солдатик несмело приблизился к принцессе и, потупясь, вручил тонкую цепочку, которая заканчивалась браслетом с застежкой. Видимо, какая-то дамочка, носила на ней кошель.
— Вот, госпожа, для вашего дракончика. А то бегаете за ним…
Глоада хмыкнула и принялась примерять Дрендаргу ошейник.
Наконец поток грабителей, навьюченных добычей, иссяк.
— Ну?
— осведомилась Глоада.
— Все, что ли? Эй, уроды, ваша очередь! Валите по домам!
Истомившиеся горожане бросились в ворота. В узком проходе толкались, отталкивали друг друга.
— А ну, стоять!
— гаркнула Глоада.
— А теперь, ме-едленно… ме-едленно… ме-едленно побрели… С тоской в глазенках! Вот так, хорошо.

.. С тоской в глазенках! Вот так, хорошо.
Обернулась к некроманту:
— Правда ведь, хорошо. Небось, проклинают нас с тобой?.. Эй вы, проклинаете меня? А, я же собиралась что-нибудь придумать…
Глоада задумалась, теребя цепочку. Болотный ящер шипел и вертел шеей — привыкал к обновке.
— Эй, трусы!
— крикнула принцесса.
— Завтра в полдень все соберетесь в церкви и станете служить молебен за здравие доброй госпожи Глоады. Запомнили? Доброй госпожи Глоады и милостивого повелителя Кевгара! И чтоб морды были благостные! Я еще не то придумаю! Эх, повеселимся…
ГЛАВА 37 Ливда
С началом навигации портовый город покидает тишина. Зимняя, лишь изредка нарушаемая скрипом снега под ногами пешехода… или весенняя, с чавканьем грязи и капелью — звуками, которые до того монотонны, что начинают казаться частью тишины.
Тишина плавится под теплым солнцем, стекает в море, тонет, погружается в пучину, шевелится и вздыхает… и ждет срока, чтобы выбраться на берег зимой и принести обитателям суши спокойствие океанских глубин.
А в Ливду с теплом нагрянула суета. Рыбаки вышли в море на лов, вдоль побережья потянулись барки с товаром. Сперва — немного, торговля только начинала оживать после зимней спячки. Потом — все больше и больше.
Прибыл посыльный с новыми указаниями из Ванетинии. Не от императора, а от сэра Кенперта Вортинского, который теперь заведовал перепиской с государями и великими вассалами Империи. Указания адресовались капитанам его величества, всем должностным лицам, сенешалям, судьям и управителям приморских земель. Отныне было велено разделять северян на разбойников — и прочих. Под прочими надлежало понимать корабли под светлыми парусами с красным солнечным ликом. Эти считались чем-то вроде союзников — во всяком случае, на них запрещалось нападать до тех пор, пока они не проявят недружелюбия.
Капитаны трех галер, зимовавших в Ливде, явились к Эрствину обсудить новые распоряжения. Они были недовольны — странный приказ! Как это, не нападать на северян? А если разбойник попросту сменит парус? Тогда не трогать и явного разбойника?
Эрствин вздыхал, мялся и бубнил, что сам не понимает… что и он не знает, как быть, если такой драккар объявится у стен города. Неудовлетворенные офицеры потребовали, чтобы на борт возвратились люди, которые несут службу в Леверкое. Как бы там ни было, мирные эти северяне под новыми парусами или нет, а морякам имперского флота следует быть готовыми отразить любое нападение, а посему — верните солдат, ваша милость господин граф! Эрствин возразил, что никогда не случалось, чтобы все галеры разом покинули ливдинский порт. Не больше двух! Значит, третий экипаж всегда остается на берегу и… и…
Присутствовавший при разговоре Хромой зевнул. Ему уже наскучило и это — постоянно быть с Эрствином, вникать в мелкие дрязги лучших людей города, копаться в бумагах… Сперва казалось занятным наблюдать, как выглядит с изнанки то, что простые люди могут видеть лишь издали, извне. Снаружи, разумеется, все чинно и благородно, ливдинский Совет собирается, рекомендует его светлости графу Эсртвину то-то и то-то — ради всеобщего блага, разумеется! Дабы помочь членам общины. На деле за любыми изменениями в городском законодательстве и налогообложении стоит столкновение интересов купеческих обществ и ремесленных цехов. Даже не самих этих братств, а семейств, стоящих во главе. Представители нескольких кланов постоянно подсиживают друг друга, подстраивают конкурентам пакости и клевещут графу. Хотя, собственно, почему клевещут? Их, всех до единого, есть, в чем уличить! Жалобы синдиков друг на дружку — чистая правда…
Словом, снаружи — позолота благих намерений, внутри — грязь и дрянь. Хромого это не то, чтобы удивляло… как солдат, он знал, что если содрать со знатного рыцаря позолоченные латы, останется грязный мужик в пропотевшей одежде, воняющий ничуть не лучше любого крестьянина.

Как меняла, Хромой был знаком с уловками, позволяющими придать медной монете вид благородного металла. И уж вовсе забавные вещи он знал, как человек, обладающий магическим Даром… Удивительным было иное. В низших сословиях принято скрывать собственные язвы и грязь, притворяться и лицемерить — перед всеми, не исключая домочадцев. «Лучшие люди города», оказавшись в кругу таких же, как они, переставали таиться и открыто выплескивали грязь друг на друга… Что это? Грязное бесстыдство? Или благородная откровенность?
Сперва менялу это забавляло, потом наскучило… Подобные вещи могут быть интересны как короткое приключение, которое начинается и заканчивается… Приключение, которое тянется изо дня в день, бубнит в ухо, тянет за рукав, зудит и нудит — это не приключение, а скука.
Когда капитаны удалились, меняла заявил:
— Друг мой, они правы. Им в самом деле нужны все люди.
— Мне они тоже необходимы! Леверкой находится в дне пути от Ливды, туда не поспеть вмиг. Требуется, чтобы замок охраняли люди, которым можно доверять.
— Я бы не стал доверять имперским солдатам, они стоят недорого. Пригоршня келатов — и предатель отыщется вмиг… Эрствин, послушай, я, пожалуй, возвращусь с лавку. Там мне спокойней. И потом, в лавке я буду узнавать новости. Мне не хватает этого города.
— Как? Хромой, разве в Большой дом новости не доходят скорее?
— В каком-то смысле, ты прав, конечно… видишь ли, когда новости попадают в лавку менялы у Восточных ворот, они имеют вид чуда, сказки, они пахнут приключениями и тайной. А в Большом доме новости воняют. Мне просто необходим свежий ветер, проникающий в Восточные ворота. Хоть иногда. Иначе я задохнусь.
*** — Но ты ведь будешь приходить?
— Непременно! Теперь нет нужды скрывать нашу… гм.
— Отношения менялы и графа нельзя называть «дружбой». Как-то неуместно.
— Наши добрые отношения.
Хромой кивнул Эрствину и вышел. В дальнем конце коридора мелькнула бледной тенью Лериана. Занятно. Девушка непременно оказывалась в коридоре, когда Хромой приходил или уходил. Изредка она говорила странные вещи. Меняла вдруг поймал себя на том, что ему даже нравится, когда она заговаривает с ним. Но сейчас Лериана подняла руку, будто поприветствовала — и тут же скрылась. На лестнице раздались шаги, голоса. Кто-то обменялся несколькими словами со стражей. Скрипнула дверь, появился ок-Ренг. Хромой покачал головой и направился к выходу. Лериана избегает ок-Ренга? Или просто прячется от любого, кто является в ее тесный мирок — с той стороны, через дверь, ведущую с лестницы в галерею, занятую кузенами из Леверкоя?
— Уходите, мастер?
— поинтересовался Гойдель.
— Да, сэр. Наверное, я буду теперь реже появляться в Большом доме.
Ок-Ренг подумал минуту.
— Его светлость всегда так рад вас видеть…
— Вот именно. Я не хочу ему надоесть.
«В его возрасте стесняются игрушек, с которыми любили играть в детстве», — этого Хромой не стал произносить вслух. Раскланялся с Гойделем и ушел.
Он сам себя не вполне понимал, что-то толкало его, влекло из Большого дома в лавку, в переулок Заплаток… быть может, в порт — поглядеть на корабли… Или на рынок, где веселый Хиг Коротышка собирает дань с торговцев? Или…
Нет, нет, не то! Хромой чувствовал, что не сможет найти покоя, ему не было места в этом городе. Или не было места в шкуре менялы? Хм, а ведь малыш Эрствин теперь понимает в делах куда больше, чем Хромой. Он верно предсказал — стоило ему завладеть Леверкоем, как окрестные дворянчики зачастили в Большой дом с визитами. Не те, что были в заговоре и сообща владели замком, а другие — кто не состоял во вражде с Леверкоями, но из-за близости собственных владений к городу был заинтересован в дружбе с графом. Поздравляли с победой, заверяли в собственном расположении и дружелюбии.

Поздравляли с победой, заверяли в собственном расположении и дружелюбии. Хромой, присутствуя при этих беседах, не знал, как себя держать. Он не ревновал к славе Эрствина, хотя заслуга-то, если вдуматься, была целиком его, Хромого. Да и риск тоже. Нет, он не ревновал, но всегда чувствовал некую неловкость и желание оказаться где-нибудь подальше. В лавке у Восточных ворот, в порту, в переулке Заплаток… хотя и там ему будет не по себе. Точно.
С этими смутными мыслями Хромой пересек площадь, обходя лужи, в которых по краям собиралась вонючая зеленая слизь, и переступая груды навоза, оставленные лошадками знатных господ, приезжающих к его светлости графу. Солнышко грело почти по-летнему, лужи испарялись, навоз подсыхал… Меняла пошел по улице, размышляя, чем бы заняться в этом чудесном городе. Светского человека из него не вышло. Опять отправляться в лавку? Пожалуй, завтра… Сегодня можно побездельничать. Такой славный денек!
— Славный денек сегодня, верно, Керт?
Пара прохожих обернулась в его сторону — вроде бы, сам с собой человек говорит? Шпик выступил из подворотни и кивнул:
— Погодка хороша, это верно… Хромой, а как ты меня сегодня увидел?
Это стало чем-то вроде игры для обоих, Керт старался не попадаться меняле на глаза, а тот — заметить слежку.
— А я тебя не видел. Мне помогла вера. Я просто верил, что ты рядом. Вера, Керт, великая вещь! Я всегда полагаюсь на нее, если больше положиться не на что.
— Хитро как-то ты это сказал. Ну, а если бы меня не было поблизости? Тебя не смущает, что на тебя станут показывать пальцами, как на психа, который беседует с призраками?
— А что же здесь такого? Ливда полна странных личностей, которые занимаются самыми удивительными делами. Беседы с призраками — ерунда, мелочь. Встречаются куда более экзотические особы. Я, Керт, люблю этот город! Люблю, несмотря на запах.
— А что запах? Если завоняло, так что же, не дышать вовсе?
— Я тебя удивлю, приятель. В Большом доме и окрестностях иногда воняет так, что в самом деле хочется не дышать.
*** Хромой твердо решил посвятить сегодняшний день отдыху и развлечениям, а завтра с утра снова открыть лавку. Может, привычная обстановка, поток приезжих, сплетни и новости сумеют умерить странное беспокойство? Меняла распрощался с Кертом и отправился в порт. Рыбный рынок он обошел стороной, чтобы избежать толпы. Сейчас рыбаки как раз заканчивают торговать сегодняшним уловом, собирают барахло и расходятся по домам. И покупатели тоже расходятся. Около часа вокруг Рыбного рынка будет людно, там же станут крутиться парни Раша, их Хромому тоже не хотелось бы встретить. Хотя у Рыбака, вроде бы, не должно быть никаких вопросов, но лучше не встречаться.
Чем ближе к морю — тем крепче ароматы порта, то есть запах навоза вытесняется запахом гниющих рыбьих потрохов. Хромой оказался в порту как раз, когда там меньше всего народу. Купцы, чьи суда переночевали в ливдинской гавани, уже ушли. Каботажные барки, проходящие транзитом, появятся ближе к вечеру, тогда же вернутся и рыбаки, у которых договор с засолочным цехом и которым, стало быть, нет нужды продавать улов на рынке.
Меняла неторопливо пошел вдоль пристани. У складов расселись грузчики, теперь у них до вечера передышка. Сейчас они подставляли солнышку лица, с которых за зиму сошел загар. К осени эти бледные парни снова станут коричневыми, как башмак.
Вдалеке Хромой приметил солдат. Несколько человек лениво расхаживали у сарая, украшенного красно-желтым гербом. Время от времени они поднимали лица, и улыбались под теплыми лучами… Из здания вышел бедно одетый мужчина. Надо же, в Ливде находятся люди, которые в самом деле записываются в солдаты! Вот до чего доводит нужда! Доброволец постоял немного на пороге, подняв лицо. Все радуются весеннему солнышку, даже бедняки, которые отчаялись настолько, что готовы встать под знамя императора.

Хромой побродил по пустым причалам, понаблюдал за плеском грязной воды, послушал визгливые крики чаек… как все, погрелся на солнышке.
Ударил колокол с наблюдательной вышки — без угрозы, лениво. Должно быть, показалась обычная купеческая барка. Грузчики зашевелились, нетерпеливые — приподнялись, переглянулись. Остальные не сменили поз. Нужно будет — их позовут. В стороне прошли гребцы с буксирного баркаса. Этим надо быть наготове. Все привычно, все знакомо. Хромой покачал головой — вряд ли нынче прилив принесет что-нибудь интересное. Поглядел, как отчаливает буксир, и поплелся прочь. В Восточной стороне еще можно навестить старьевщика Шугеля — может, у него сыщется что занятное.
Старьевщик стоял на пороге лавки и, приподнимаясь на цыпочки, подставлял лицо солнечным лучам, которые пробивались между кровлями домов напротив. Нынче весь город занят одним и тем же — щурится на солнышке.
— А, Хромой, привет! Давно не заходишь.
— Здорово, повелитель помоек. Ты всегда встречаешь меня этой фразой, «давно не заходишь». Даже если я являюсь ежедневно. Что скажешь, каковы новости на рынке лежалого дерьма?
— Весна пришла, Хромой!
— старьевщик пребывал в отличном расположении духа.
— Я понял это по запаху. Сошел снег, и у тебя снова полно товара. Ладно, старина, расскажи лучше, что слышно новенького. Вращаясь в Большом доме среди важных особ, я стосковался по новостям, которыми живет дно общества.
— Дно, как дно. Ладно, идем внутрь. Не здесь же беседовать.
Пока они обменивались приветствиями, солнце сместилось, тоненький лучик уже не достигал лавки Шугеля, и старьевщика снаружи больше ничто не удерживало. Тщедушный хозяин проковылял на свое место за огромным столом, Хромой сел напротив.
— А новости таковы, что Рыбака по-прежнему преследуют неудачи. Историю с Жабой слышал?
— Так, краем уха. Его ведь прирезали наконец?
— Да, теперь он не станет тебя тревожить. Но стража как с цепи сорвалась, не отстают, суют носы во все закоулки.
— Ясно, а у Рыбака в каждом здешнем закоулке собственный интерес.

— Да. Он тоже ошалел из-за неудач и повышает дань. А еще ему перестали доверять. Атаман, которого предают старые дружки — такой атаман, знаешь ли, пахнет не лучше моего товара, — Шугель подмигнул.
— Возможно, в Западной стороне скоро сменится ночной барон. Наш Рыбак слишком ловок, чтобы кто-то мог подняться под ним, но это ничего не значит. В нужную минуту ножики найдутся… Ладно, я тебе рассказал интересные вещи, теперь ты обязан рассказать мне что-нибудь не менее важное. Ну, или купить у меня хоть чего.
— А ты нынче весел!
— Да, сладилось хорошее дельце. Получил заказ от пошивочного дома Кутоков. Они начнут поставлять барахло солдатам императора. Слыхал, объявлен набор?
— И даже видал, как какие-то сумасшедшие заходят к вербовщикам. А чем ты интересен Кутокам?
— Пуговицы, пряжки, отрезы красной и желтой ткани, прочее барахло. Все, что пойдет на одежки для имперской сволочи. Такой товар, из какого не стали бы шить, не имея армейского заказа. Поставщики соленой рыбы тоже не спешат скармливать свиньям лежалый товарец. Армия его императорского величества — отличный способ оживить хилую торговлю Ливды. К тому же недавно разграблен обоз с костью и поделочным камнем.
— Гангмар дери… Сидел бы я у себя в Восточных воротах, знал бы о разграбленном обозе. Завтра же выйду работать. Значит, кость и поделочный камень…
— Говорю же: пуговицы и пряжки!
— Шугель ухмылялся.
— У меня дела пойдут в гору, вот увидишь! Ну, что ты купишь у меня? Смотри, есть книга без обложки. Половины страниц не хватает, зато тема тебя заинтересует. Семь Башен!
ГЛАВА 38 Феллиост
Велитиан, Кенгель и Лайсен просидели у старосты неделю.

Сперва сердобольный мужик пустил их переночевать. Дом у него был большой, женатые сыновья давно жили своим хозяйством, так что места хватило. Наутро, поглядев на жалких беглецов, хозяин махнул рукой:
— Экие вы, судари мои… утомившиеся. Куда таким идти? Оставайтесь-ка на денек…
Кенгель подозревал подвох, поделился сомнениями с Велитианом — мол, староста хочет выдать их нелюдям, чтоб получить награду от новых хозяев. Вель махнул рукой — чему быть, того не миновать, а Лайсен совсем плох. У викария началась лихорадка, тащить его по лесам и оврагам — не выдержит. Так что староста не выгнал и на третий день, сжалился над хворым. Соседям сказал, что спровадил незваных гостей в первую же ночь, так что лучше на двор им не показываться…
— Не доверяешь соседям?
— спросил Вель.
— Ты, парень, лицо духовное, вроде, хотя и при оружии. Вот и вспоминай-ка, что в священных книгах пишут: не введи во искушение ближнего своего. Земляки мои люди добрые, хорошие, да только искушать их не стану.
Так и остались. Жена старосты глядела на них с недовольством, однако молчала. Кенгель скучал, Лайсен то проваливался в беспамятство и звал женщину по имени Авинна, то приходил в чувство. Братья не решались спросить его, кто такая Авинна, да и вовсе не рассказывали, что он кричал в бреду. Вель привязал к своему кнуту груз, небольшой кусок металла.
Как-то, несколькими позже, днями хозяин прибежал в тревоге и велел лезть в погреб: эльфы!
Военные действия снова приблизились к деревеньке, подробностей староста не знал и знать не хотел, но эльфы, верхом, в доспехах, объявились у них. Десятка два — спешились на площади у колодца, поят лошадей. Никого ни о чем не спрашивают, коней не расседлывают, похоже, скоро двинуться в путь. В течение дня нелюди появлялись еще несколько раз. Некоторые — со свежими ранами, кровь проступает на повязках. Выходило, в округе идут сражения.
— Ночью уйдем, — решил Велитиан.
— И тебе спокойней будет, если нас поймают — решат, что мы от войска отбились, с которым сейчас бой. На тебя не подумают. Ну а мы, может, к своим прибьемся.
Лайсен, вроде, слегка оклемался, так что можно было трогаться в путь. Староста заглядывал в подвал несколько раз, сообщал новости. Эльфы убрались, потом прошел еще один отряд, эти не задержались, проскочили на рысях. Ребятишки видели других — всадники обогнули село и двигались к западу. После того детворе запретили выходить за околицу — от греха подальше, но, похоже, что эльфы так и рыщут в округе небольшими отрядами.
Лайсен выслушал и сказал:
— Загоняют. Кружат, кружат… подкрадываются, обстреливают, потом сразу отходят. Значит, гонят в ловушку. Там разом навалятся, засыплют стрелами, и вырубят всех.
— Похоже на то…
— согласился Вель.
— Наверное, наши, левофланговая колонна. Эти к сражению не поспели, могли уцелеть. Теперь пробираются… то ли в Феллиост, к отцу Браку, то ли просто на юг, наудачу.
Староста выпустил их, когда стемнело. Лайсен на прощание благословил, Вель молча кивнул старосте, Кенгель шмыгнул носом…
Ушли тихо, даже собаки молчали. Пробирались осторожно, часто останавливались, чтобы оглядеться, послушать. За неделю они отоспались, теперь чувствовали себя вполне бодро. Эльфы — чуткие, и ночная тьма их зрению не помеха, но после дня, проведенного в погоне да стычках, и эльф будет спать крепко.
В самом деле, лагерные костры беглецы заметили издалека, с холма разглядели. Шесть огней в лесу. Вряд ли, чтоб свои. Если бы братьев из левофланговой колонны осталось так мало, что могли разместиться у шести костров, эльфы ждать не стали бы — напали непременно. Значит, это лагерь нелюдей. Обошли лагерь стороной и двинули дальше, держась недалеко от дороги на столицу марки. Гилфинг милостив, отец Брак наверняка держится в городе.
*** Через несколько часов Лайсену стало плохо.

*** Через несколько часов Лайсену стало плохо. Он ослаб, сильно потел, и вскоре уже не мог идти самостоятельно, так что младшим братьям пришлось вести его под руки. Беглецы шли глухими тропами, крались вдоль ручьев, по заросшим кустарником берегам, пробирались оврагами…
Покойников они бы не заметили в темноте, если бы не белые плащи. Мертвецы стали попадаться сперва редко, по одному… потом чаще. Братья пали, сражаясь, это было очевидно, да и обобрать тела нелюди не успели — теснили и гнали остальных.
— Так идти опасно, — шепнул Вель.
— Да и отцу Лайсену совсем худо.
— Остановимся? Переждем?
— Коня бы… отцу Лайсену.
— Так что станем делать? Если сейчас наткнемся на нелюдей, пронеси, Гилфинг — пропадем ни за грош. Смотри, мертвецов все больше, мы движемся вслед за сражением. Уйдем в сторону, а? От беды?
— Коня нужно раздобыть, иначе викария не унесем. Коня скорей здесь найдем.
Кенгель пожал бы плечами, но мешала тяжкая ноша — отец Лайсен снова обеспамятел. Парень не хотел спорить с Велем, они и живы-то лишь благодаря странному спутнику. Стало быть, пошли дальше по следам недавней битвы. По дороге Велитиан подобрал меч и кинжал, но кнут не бросил. Наконец, когда начало светать, решил: остановка. Юноши устали, Лайсен совсем плох, да и опасно стало дальше соваться. Кто знает нелюдей — может, уже пробудились? Напоследок Вель настоял — взойти на холм, с которого после рассвета хорошо будет видна округа.
Поднялись на поросшую молодым леском макушку бугра, и Кенгель свалился. Проспал, наверное, часа четыре и проснулся, когда солнце уже поднялось. Лайсен лежал тихо, а Велитиан, расположившись в кустах, спиной к братьям, оглядывал окрестности. Оглянулся, поманил рукой:
— Посмотри, только из кустов не высовывайся. Вон там — лощина между холмов, у входа в нее наши ночевали. С рассветом эльфы их погнали дальше. Если заставят войти между холмов, всем конец, сверху всех перестреляют. А братьям невдомек, их к холмам ночью пригнали, они не видят, что за рощей. Вон, видишь, белые плащи?
— Вижу… Точно ведь, туда их нелюди и гнали. К холмам.
— Гнали и пригнали. Эльфы на холмах в засаде, здесь их совсем немного должно быть. Просто пугают, гонят в долину. Идем! Я впереди, ты с Лайсеном — следом. Наших надо выручать.
Кенгель оглядел викария, тот был бледен, однако сумел подняться и, еле переставляя ноги, поплелся, навалившись на плечо младшего. Вель оглянулся, махнул рукой — мол, иди, не спеша, как выходит — а сам ускорил шаг и вскоре пропал из виду.
Лайсен с провожатым спустились с холма по тыльной стороне, по той, откуда пришли. Веля не было видно, и Кенгель медленно побрел вокруг склона, скорее волоча, чем поддерживая викария.
Велитиан ушел вперед и вскоре достиг полянки, на которой расположились эльфы. Нелюдей было немного, всего только пятеро. Один, в красивом плаще поверх кольчуги, поглядывал с седла — высматривал, как проходит сражение. Что-то увидел, послал двоих с поручениями, одного вправо, другого налево. Увлеченные эльфы не заметили, как Вель подкрался за кустами и замер совсем рядом.
Тут что-то случилось впереди, там, где начинался пологий уклон, ведущий в долину между холмов. Эльфы разразились веселыми воплями, предводитель хлопнул по плечу того, что был поближе и крикнул:
— Удачно! Удачно!
Кони всхрапнули, потревоженные криком и движением, преступили ногами, под копытами затрещали сучья. «Удачно», — согласился Велитиан и двинулся вперед, к эльфам.
*** Со звонким щелчком кнут развернулся и ударил главного нелюдя, утяжеленный конец, обвившись вокруг головы, хлестнул по лицу. Велитиан метил по глазам, но, кажется, промазал. Эльф в плаще завизжал, хватаясь за лицо. Конь встал на дыбы, понес, Велитиан заорал:
— Бей их! Бей без пощады! За мной! Отрезай от леса нелюдей!
Эльфы — подручные кинулись за командиром, которого перепуганная лошадь унесла прочь.

Вель снова ударил кнутом — нелюдя захлестнуло за горло, он, взмахнув руками, вылетел из седла, шмякнулся о дерево и мягкой куклой сполз по стволу. Послушник кинулся к лошади, ему повезло — поводья запутались в кустах…
Кенгель еле волок отяжелевшего викария, но упрямо переставлял ноги. Застучали копыта, раздался шорох и треск. Всадник. Кенгель осторожно опустил Лайсена и дрожащей от усталости рукой вытащил меч.
— Это я!
— крикнул Велитиан.
— Вот и лошадь.
Вдвоем они усадили раненого в седло, Велитиан пояснил:
— Впереди никого, можно двигать смело. Эльфы атакуют небольшими отрядами справа и слева. Давай бегом!
Послушники вцепились в одежду Лайсена, Велитиан еще держал повод. Не бегом, но скорым шагом устремились через лес. Проскочили полянку, где так и остался лежать мертвый эльф, дальше заросли расступились и почва пошла под уклон, Велитиану пришлось придерживать лошадь, чтоб не переходила на рысь. Лайсен шатался и раскачивался в седле, он бы свалился, если б не руки спутников.
Несколько сот шагов — и показались белые плащи. Пешие солдаты испуганно пятились, выставив копья и тревожно озираясь. Их все еще было много, сотни две.
Эльфы, похоже, прекратили атаки. То ли потому, что не получали больше приказов, то ли потому, что люди и так шли в западню.
— Стой!
— издали заорал Велитиан.- Стой! Назад! Там ловушка!
Пехотинцы остановились и недоверчиво уставились на незнакомцев. Троица беглецов приблизилась к неровному строю.
— Мы из правофланговой колонны, это — викарий Лайсен, командир отряда, — выдохнул Вель.
— Вас гонят в ловушку, там всех перебьют. Стойте!
— Наша конница туда ушла, — угрюмо буркнул пехотинец.
— Бросили нас, — слезливо молвил другой.
— Удрали.
— Вряд ли они далеко ушли, небось уже всех нелюди прикончили, — хмуро сказал Вель.
— давайте за мной… Впереди эльфов пока нет, но когда расправятся с вашей конницей, займутся нами.
— Эй, парни, а командир-то ваш… того… мертвый.
Велииан разжал ладонь и выпустил пояс викария. Тот сполз на другую сторону и мягко свалился на Кенгеля.
— Эх, вот ведь, — заметил солдат с плаксивым голосом.
— Мертвого не бросали, выносили.
— Может и нас выведут, — заявил хмурый.
— Давайте, парни, показывайте дорогу. А командира вашего оставить придется, пусть покоится с миром…
Вель мысленно пробормотал заупокойную молитву, вскочил в седло и стал распоряжаться.
— Идем к тому холму. Не доходя, свернем, — сбившиеся в кучу солдаты двинулись шагом.
— Порядок прежний, щитоносцы по краям, прикрывать лучников. Если появятся эльфы, останавливаемся. Не бежать. Кто побежит, тот покойник. Держимся вместе, сдвигаем щиты… и назад поглядывайте.
Около получаса шагали молча, никем не побеспокоенные. Затем нагнал отряд эльфов — два десятка луков.
Как и предполагал Вель, лишенные командира нелюди ждали их в лощине. Потом, не дождавшись, пустились на поиски небольшими отрядами. Эльфы еще издали подняли крик, потом пустили несколько стрел. Солдаты сдвинули щиты и замерли. Простучали стрелы, втыкаясь в обтянутую кожей древесину. Эльфы снова стали орать и визжать. Велитиан, спешившись, прошелся вдоль строя братьев Белого Круга, напоминал: «Стоим спокойно, не высовываемся». Эльфы поорали, дали еще один залп, помчались на щиты, имитируя атаку. Велитиан наблюдал в щель между щитами. Лучники сопели рядом, держа оружие наготове
Вот нелюди подскакали на тридцать шагов и осадили коней. Они разворачивались.
— Бей!
— рявкнул Велитиан.
Тренированные солдаты разомкнули щиты, стрелки дали залп. В эльфа не попал никто, но стрелы задели лошадей. Щиты снова сомкнулись. Нелюди погнали лошадей по кругу — повсюду была стена щитов.

В эльфа не попал никто, но стрелы задели лошадей. Щиты снова сомкнулись. Нелюди погнали лошадей по кругу — повсюду была стена щитов. Раненные кони ржали и брыкались. Всадники сталкивались, с трудом удерживались в седлах, некоторые натягивали поводья. Кое-кто отставал, чтобы натянуть лук и пустить, почти не целясь, стрелу.
— Бей!
Этот залп оказался удачней, двоих эльфов сразили стрелы, но и нелюди успели, подстрелили брата. Больше враги не рисковали, развернули коней и умчались. Велитиан погнал солдат, они сменили направление и эльфы опять потеряли их… Пехотинцы шли, выбиваясь из сил, но никто не жаловался, даже раненные. Несколько раз сворачивали, чтобы сбить с толку погоню, дважды шли по руслу ручья, разбрызгивая тяжелыми сапогами обжигающе холодную воду…
Вечером была еще одна стычка, в этот раз нелюди оказались упорней, потери были больше десятка с каждой стороны — и снова удалось отбиться. Расстреляв все, что было в колчанах, нелюди ускакали.
Солдаты кричали вслед всадникам и потрясали оружием. Они считали, что победили, хотя и потеряли больше убитыми. У них появилась надежда.
ГЛАВА 39 Крепость Фраг, Анновр
Его высокопреосвященство Мунт прибыл в крепость спустя неделю после того, как выступили в поход войска Белого Круга. Главу Церкви встретили, как подобает, с ревом труб и перезвоном колоколов часовенки. Из распахнутых ворот выступили братья в плащах при оружии, выстроились.
Архиепископ прибыл верхом, с небольшим конвоем. Обоз и поклажу пришлось бросить по дороге. Беда стряслась на анноврской границе, когда казалось, что талые воды сошли окончательно, и дороги в порядке. Неожиданно налетел северный ветер, который нес холод и обильный дождь. Ночью изредка срывался мокрый снег. Фургоны и повозки увязли в грязи, дрожащие от холода возчики понукали усталых замерзших лошадей, но тщетно — пришлось ночевать в воде посреди чистого поля… Затем, правда, тепло вернулось, но пришлось останавливаться в ближайшем городишке, сушить платье, чинить упряжь, ремонтировать и очищать от грязи повозки… Ожидание затягивалось, так что его высокопреосвященство оставил громоздкий обоз и с небольшим конвоем поспешил в крепость. Наездником архиепископ был неважным, так что и Анновр пересекли не скоро.
Мунт с улыбкой въехал во двор Фрага и огляделся. Улыбка потухла. В крепости оставалось около трехсот человек — недавние волонтеры, которых обучали, а также прислуга, ремесленники, повара и администраторы Белого Круга. Внутри стен было пусто. Войско уже ушло.
Его высокопреосвященство не стал подавать вида, что недоволен, самолично отслужил молебен в часовне, отобедал и только после этого призвал старших братьев, оставшихся распоряжаться в крепости Фраг.
Комендант, некий отец Тройт, в прошлом тогерский викарий, поведал, что смиренный брат Эстервен увел войско в поход, не дожидаясь приезда архиепископа, ибо полагал, что сумеет застать нелюдей врасплох, прежде чем они приготовятся к отпору. В самом деле, пограничный пояс лесов, взращенных эльфами в прошлом году, удалось преодолеть без потерь. Сложилось впечатление, что враг бежал, не приняв боя. Затем было два гонца. Сперва сообщение о том, что нелюдей не видно, армия Белого Круга победоносно марширует в северо-западном направлении и захватывает поселения. Эльфов не видно, сопротивления никто не оказывает.

Другой гонец привез вести из Феллиоста, столицы графства. Город также взят без боя… что, впрочем, не удивительно, ибо крепостная стена вокруг города разрушена. Там впервые удалось получить сведения об эльфах. Нелюди отступили на север, к Великой реке. Брат Эстервен развернул тыловую базу в Феллиосте, оставил командовать резервом отца Брака, а сам, разделив армию на три колонны, преследует нелюдей, чтобы охватить их с флангов, не дать уйти за Великую и истребить в решительной схватке.
Больше сведений не поступало, хотя миновало несколько дней, и что-то несомненно должно было произойти.

Больше сведений не поступало, хотя миновало несколько дней, и что-то несомненно должно было произойти. Либо Эстервен встретился с эльфами, либо войска Белого Круга наверняка бы вышли к Великой. Оба события, по мнению Тройта, заслуживали того, чтобы во Фраг был направлен гонец. Однако — никаких вестей. Комендант, исполняя приказ магистра Эстервена, отправляет команды рабочих, которые расширяют просеку в полосе пограничных зарослей. Нелюди их не тревожат.
Мунт не стал ругать брата Тройта, но, посоветовавшись с командиром собственной охраны, велел коменданту выслать конные дозоры. За лес, подальше.
Братья возвратились ни с чем. Вокруг простиралась пустыня, полоса вдоль границы была оставлена жителями. Ни одного эльфа также не удалось обнаружить. Из лучших новобранцев сформировали конный отряд в полсотни копий и отправили в рейд, этим велели дойти хоть бы и до столицы, но получить сведения о том, что же происходит в марке. Отряд отсутствовал три дня. Возвратилось шестнадцать человек — к Феллиосту пробиться не удалось, они угодили в засаду, эльфы повсюду. Но, похоже, столица, где должен был находиться резерв во главе с отцом Браком, еще держится. Иначе эльфы были бы уже под стенами Фрага. Их много, леса кишат нелюдями, они прекрасно вооружены и держатся уверенно. Если что и удерживает их от наступления — то, вероятно, войско Брака в Феллиосте.
Печальные новости! Скорбные новости.
*** Его высокопреосвященство Мунт размышлял недолго, решение пришло само собой. Собираясь сюда, во Фраг, архиепископ ожидал победы — причем, победы быстрой и неотвратимой, как гнев Гилфингов… разочарование оказалось велико, однако, принимая на свои плечи столь высокую тяжесть, как главенство над Церковью, он понимал: нынешние времена не сулят легких побед.
Прежде всего, Мунт велел хранить в тайне печальные новости. Братья и прежде не покидали стен Фрага без причины, теперь выход за ворота и вовсе стал ограничен. Затем его высокопреосвященство велел собрать все деньги, драгоценности и изделия из благородных металлов, какие окажутся в крепости. Разумеется, такого рода вещиц сыскалось немного, ибо устав Белого Круга предписывал бедность и воздержание. Пока собирали драгоценности, его высокопреосвященство разослал письма великим вассалам Империи, чьи владения граничили с Феллиостом: королю Анновра, Нелльскому герцогу и маркграфу Приюта. В посланиях сообщалось о величайших победах, которые одержало воинство Белого Круга над нелюдями. Его высокопреосвященство приглашал упомянутых сеньоров в крепость Фраг, дабы дать им свое отеческое благословение.
Гонцам было велено помалкивать, а если станут настаивать — сказать, мол, одержана победа, но его высокопреосвященство желает сохранить успехи в тайне, чтобы не делиться добычей. Еще можно шепнуть по секрету, что верхушка Белого Круга собирается нарочно распространить вести о мнимом поражении, чтобы не делить славу и добычу. Разумеется, с посланиями ко дворам светских владык отправились смышленые братья, уже зарекомендовавшие себя как смелые и предприимчивые слуги Церкви.
Разослав гонцов, архиепископ велел собрать десятка два полотняных мешочков и наполнить черепками и щебнем, чтобы острые углы выпирали. Затем — удалился в часовню и стал молиться. Братья с удивлением узнали, что Мунт молился остаток дня, а затем ночь провел в молитвенном бдении. Его высокопреосвященство замаливал грех лжи, который берет на душу — ради спасения жизней братьев, запертых в Феллиосте, и ради победы святого дела Белого Круга.
Первым на призыв откликнулся его величество король Деймут Анноврский. Не потому что отличался набожностью и послушанием, а потому, что его резиденция находилась ближе. Его высокопреосвященство принял короля в кабинете коменданта. Стол перед архиепископом был завален мешочками из плотного сукна, под натянутой тканью угадывались острые и округлые очертания. Король Анновра преклонил колени, Мунт осенил монарха святым кругом и пригласил к столу.

— Наши братья нынче сражаются с нелюдями в Феллиосте, — задумчиво молвил архиепископ, теребя веревку, стягивающую горловину мешочка, одного из многих на столе.
— Недруг оказывает отчаянное сопротивление. Увы, Белый Круг несет потери, однако милостью Светлого мы немало продвинулись в земли Феллиоста. Удалось занять столицу марки.
— Поздравляю, ваше высокопреосвященство! Это великая победа Белого Круга!
— король не отводил глаз от пальцев архиепископа, дергающих бечевку.
— Это наша общая победа, сын мой…
— задумчиво отозвался прелат.
Узел в руках Мунта распустился, мешочек опрокинулся набок, оттуда хлынули монеты, перстни и цепочки. Анноврский король вздохнул и облизнул губы, пересчитывая многочисленные мешочки на столе — все, до единого, набитые одинаково туго.
— Большому успеху сопутствует большая добыча, — осторожно промолвил монарх.
— Что значат мирские богатства, когда льется кровь братьев, — вздохнул Мунт.
— Конечно, нелюди владеют некоторым имуществом…
И принялся сгребать рассыпавшуюся сверкающую груду в мешок.
— Я, как верный сын Церкви и один из облеченных мирской властью дворян, готов принять участие в походе, угодном Гилфингу!
— твердо заявил анноврец.
— Не знаю, разумно ли вступать всеми силами в Феллиост, если вашим восточным рубежам угрожают гномы… Увы, не все владыки столь благочестивы и набожны, как вы, сын мой. Король Фенады, да будет он проклят вовеки, отвернулся от Империи и заключил нечестивый союз с карликами.
Мунт стянул мешок бечевкой и придвинул к остальным.
— Золотая река остается надежной преградой между нашими землями!
— король был настроен решительно.
— К тому же мы подготовим к обороне города и замки на восточных рубежах!
— Что ж, — сдался Мунт.
— Как я могу возразить против дела, угодного Светлому? Призовите ваших вассалов, сын мой, и примите мое благословение.
*** Чтобы не терять времени, король Анновра из Фрага разослал гонцов к вассалам. Приказы были понятно, какие — собирать людей, вооружать и вести к крепости. Предстоит поход, где можно будет славно пограбить нелюдей, да заодно, глядишь, и завладеть земельными наделами в Феллиосте. Это же будет новое завоевание! И права меча еще никто не отменял.
Особую радость вызывало удачное стечение обстоятельств: большую часть дела уже выполнили братья Белого Круга. Будет просто глупо не попытаться воспользоваться чужой победой.
Итак, король Анновра отправился восвояси, а впереди него летели гонцы с приказом собирать войско. Его величество отдаст необходимые распоряжения, соберет собственных людей и вернется, чтобы возглавить анноврские войска в походе. Разумеется, он станет соблюдать осторожность и оставит достаточно войск на востоке, где проходит граница с Гевой и Фенадой. С юга Анновр прикрывают малонаселенные склоны Малых гор. Оттуда вряд ли стоит ждать беды. Когда-нибудь этот край станет угрозой, потому что там снова угнездились гномы… со временем они сделаются опасными соседями, но не сейчас, позже.
Следом за анноврцем во Фраг приезжали правители Неллы и Приюта. Представление с мешочком и развязавшейся бечевкой повторилось еще дважды — всякий раз с тем же результатом. Ильот Нелльский также обещал привести свои войска к крепости Фраг, а маркграф Приюта собирался двигаться отдельно, на свой страх и риск. И оба весьма спешили — не терпелось возвратиться в собственные владения, чтобы собрать войска. После беседы с вельможами архиепископ молился денно и нощно, выпрашивая у Гилфинга Светлого прощение за обманы и соблазны. Во славу твою, Гилфинг, во славу твою…
Грешно, разумеется, искушать ближнего, прельщать мирским богатством, но цель высока — победа над нелюдями. Простые люди сражаются, терпят невзгоды и лишения. Получают раны, рискуют жизни. А глава Церкви — предстоятель за всю паству перед Светлым, рискует и страдает неизмеримо больше — не телом, но душой! Эта жертва куда весомей в глазах Его.

Получают раны, рискуют жизни. А глава Церкви — предстоятель за всю паству перед Светлым, рискует и страдает неизмеримо больше — не телом, но душой! Эта жертва куда весомей в глазах Его…
Не прошло и недели — у стен Фрага встало новое войско. Дворяне Неллы и Анновра собрались в поход. Главнокомандующим стал король Деймут. Герцог Ильот IV не прибыл сам, его людей привел маршал, он же — зять герцога, господин Ренгит из Феллистета. К ним присоединилось около ста пятидесяти воинов из Фрага — вспомогательное войско, выставленное Белым Кругом.
Воинство, не задерживаясь, миновало выращенные эльфами заросли, используя просеку, сделанную людьми Эстервена… Архиепископ долго глядел с башни, как исчезает вдали сверкающая сталью колонна, как пылят обозные телеги… Губы его высокопреосвященства шевелились — он беззвучно молился. Не за уходящих в бой воинов, но за собственную бессмертную душу, на которую тяжким грузом легли новые обманы. Во славу твою, Гилфинг, во славу твою…
ГЛАВА 40 Ливда
Хромой снова и снова возвращался к прежней мысли — все знакомо и все не так. Вот крадется дворами шпик Керт, который работает на стражу. Где-то у переулка Заплаток, наверное, бродит Шнур, сопляк из банды Обуха. Вот знакомые улицы, поворот в Львиный переулок. Старый забор — за ним когда-то жила ворчливая старуха, теперь ее нет, а в доме поселился хмурый бородач. И переулок Заплаток уже не такой, как прежде — старинного приятеля, сынишки сапожника, не видать… ах, да — он же теперь ученик и трудится в мастерской… Чумазые детишки играют на грязной мостовой — и когда успели подрасти?
Хромой узнавал и не узнавал старый переулок. Когда успели подрасти эти мальцы? Их матери бегали в одной компании с мальчишкой, который тогда не был хром и мечтал увидеть Мир. Он в самом деле пересек Империю, повидал чужие земли… А девчонки растолстели, начали носить просторные платья, у них грубые хриплые голоса, привычка орать друг на дружку, у них дети, которые уже умеют без запинки сказать: «Дядя Хромой, дай яблочко!» Потом они подрастут — и что? Будут бегать за водой для дяди Хромого к колодцу? А сапожников мальчишка, который занимался этим прежде, вытянется, раздастся в плечах, станет заглядываться на девчонок… будет щипать их за бока, при случае прижимать в тесном углу… а там и свадьба? И вот он уже — толстый, бородатый, и его дети возятся в грязи посреди переулка Заплаток, а папаша грезит не о драконах, а о доброй кружечке пива…
Меняле пришло в голову, что переулок Заплаток растет и взрослеет, горбится и стареет, мужает и рожает — а Хромой замер, как насекомое в янтаре. Время обтекает его со всех сторон, переулок Заплаток обтекает его со всех сторон, да что переулок — весь город проносится мимо, хочет зацепить и утащить в этом потоке частички Хромого, а взамен вынести к нему из таинственного небытия нечто иное — но ни переулок, ни весь город не в силах изменить его — лишь его одного из всех обитателей Ливды. Жизнь, город и время проносятся мимо, а меняла замер и ждет. Чего? Не понять.
Хромой покачал головой и зашагал быстрей. Прошел мимо малышни, девочка в сером платьице вскочила, отряхнула подол и пропищала:
— Дядя Хромой, дай яблочко!
— Идем, дитя.
Меняла отпер замок, вошел и отыскал яблоко порумяней. Девчушка поджидала снаружи, аккуратно сложив крошечные ладошки на животе.
— Спасибо, дядя Хромой. А Кейст говорит, что ты убиваешь драконов. Это правда?
У сына сапожника не только живое воображение, но и талант рассказчика?
— Разумеется, дитя. Разумеется, убиваю. А для чего еще нужны драконы? Беги, играй. Уже поздно, скоро домой позовут.
В самом деле, для чего существуют драконы? Только для того, чтобы их убил герой. А для чего нужен герой, уже убивший дракона? Он так же бессмыслен, как и дракон, который не будет убит. Хромому требовался новый дракон.

И как можно быстрей. Иначе не было смысла…
Меняла запер дверь и поглядел на книгу, которую всучил Шугель. Даже книгой не назовешь — сшитые оборванные листки. Хромой ухмыльнулся, представляя, как старьевщик сортирует и аккуратно сшивает эти огрызки, чтобы придать им вид книги… присел к столу и принялся разбирать текст. Ничего нового, все те же туманные рассказы о Черном Вороне, о его распрях с князьями Ллуильды, о великой роли, которую сыграли люди в истории с Семью Башнями. Хромой уже прочел несколько старых книг о падении крепости Меннегерна. Ни одна не проливала свет на странное заклинание, лежащее на Семи Башнях. Нет сомнений, что там задействована мощная магия. Гунгилла потрудилась или нет, но, во всяком случае, ни одному из современных магов, о которых доводилось слыхать Хромому, не под силу состряпать такое заклинание, чтоб оно продержалось триста лет. Магия, созданная смертным, иссякнет за куда более короткий срок — иначе странствующие колдуны остались бы без работы, их услуги по поддержанию старых чар были бы не нужны.
Заклинание, которое морочит голову и не позволяет разглядеть руины — это могут многие, но чтобы чары действовали триста лет? Немыслимо. Кто-то живет в руинах и триста лет обновляет колдовство? Нет, невозможно. Амулет, хранящий магию? Что же за амулет такой? Янтарь? Тогда какого размера должен быть камень? Даже громадного шара, которым обладал волхв, убитый в Верне меньше года назад — и такого не хватило бы. Нет, в руинах что-то иное. Загадка. Новый дракон для Хромого? Но под силу ли ему убить такого дракона?
Меняла вдруг сообразил, что за окном совсем темно, и что он сидит во мраке. Надо же, замечтался. Хромой не стал зажигать свет, разделся и лег в постель. Меч он прислонил к изголовью. Меняле приснился эльф Меннегерн.
*** Наутро Хромой поплелся в лавку. Книжку он прихватил с собой — просто не задумываясь, по привычке. Зимой у Восточных ворот бывало тихо и скучно, вот меняла и взял рукопись, чтобы было, чем заняться.
Сперва зашел в «Шпору сэра Тигилла» позавтракать. Толстый кабатчик кивнул в ответ на приветствие и осведомился:
— Какие нынче новости? Что там говорят?
— и махнул головой, имея в виду указать вверх.
— Там? Ничего такого, что бы тебе пришлось по вкусу.
— И что с того? Ты, вон, жрешь мою стряпню, хотя и постоянно твердишь, что она тебе не по вкусу. Однако, жрешь.
— Мудрое замечание! Но я могу сменить повара, если стану ходить в «Парус» или «Золотой жернов», а ты не сможешь сменить правителя.
— «Парус» и «Золотой жернов» в портовой стороне, тебе не с руки там столоваться.
— Ну, я теперь достаточно богат, чтобы завести кухарку.
— Жениться тебе пора…
— проникновенно заявил кабатчик Керт.
— Хочешь, с племянницей познакомлю? Хорошая девушка, серьезная, не то, что нынешние вертихвостки. И готовить умеет.
Меняла ухмыльнулся. Видно, совсем плохи дела с замужеством у серьезной девушки, если дядя готов выдать за такого разгильдяя.
— Нет уж, Керт, я еще не готов к браку. Сперва мне нужно потренироваться, сражаясь с драконами. А уж потом перейти к более сложным вещам, таким как брак. У тебя нет на примете драконов для меня? Только племянница?
— Тьфу, зубоскал!
— Ладно, не дуйся. Давай мне с собой, как обычно, и пойду. Тезка твой уже заждался.
Сегодня Хромой снова не углядел шпиона, похоже, тот крепко прибавил в мастерстве. А может, дрыхнет? Какая разница! Меняла взял кусок пирога и отправился к Восточным воротам, жуя на ходу.
А в воротах было нынче людно. Сновали пешеходы, грохотали на выбоинах повозки. Весна в разгаре! Время снова проскочило мимо Хромого… Он хотел подойти к стражникам поздороваться, потрепаться — как это повелось зимой, но солдаты были при деле — обыскивали, осматривали, орали и ругались.

Поэтому Хромой окликнул издали, помахал рукой и отпер лавку. Рассовал по местам весы, гирьки и прочую мелочь, потом вытащил из-под стола тряпку, чтобы протереть оконные стекла, но не успел — в дверь постучали.

Клиент был знакомый, можно сказать, постоянный. Лавочник из крошечного городишки, лежащего километрах в двадцати к востоку от Ливды. Сейчас это владение ок-Рейселей. Мужчине нужно было обменять довольно большую сумму. Хромой, разглядывая разнообразные монеты, поинтересовался, откуда столь пестрое сочетание цветов и форм. Просто так спросил, не особо рассчитывая на ответ. Люди далеко не всегда любят делиться происхождением их монет. Но этот ответил: по поручению общины распродает все, что можно, и обращает сбережения земляков в единообразную монету. Они сейчас в Ливду большой обоз снарядили. Сеньор совсем озверел, требует внеурочных выплат и даней. Это конечно, не по закону, а куда бедным горожанам деваться? Господин — он и есть господин. Вот и собрали все, что было. Даже старье выгребли, древние медяки, которыми только детишки забавлялись — авось, и это барахло удастся пристроить.
Хромой покачал головой — ясно, ок-Рейсель собирает выкуп за сына. Господин богат, он владеет поместьями, а также сеньоратом над этим несчастным городишкой, а его союзники? Те, наверное, и вовсе зверствуют, выжимая последнее из вассалов. Великая победа барона Леверкоя обернулась разорением округи. Пока меняла взвешивал и обмерял монеты, горожанин и сам рассказал, для чего господину нужны деньги. Хромой ощутил что-то вроде раскаяния. Ну, то есть, он-то не виноват, что помощь, которую оказал Эрствину, принесла такие беды, но все же… Пересчитав еще раз, меняла отложил то, что уж точно вышло из употребления… прикинул свои комиссионные и мысленно убавил их раза в два. Потом подумал, слушая, как горожанин монотонно расписывает беды земляков, и скинул еще немного. Хватит, он и так немало заработал на этом деле. Когда клиент услышал сумму, то просиял. Он рассчитывал на значительно меньшее!
— Ох, мастер Хромой! Не зря я вас дожидался!
— Дожидался?
— Ну да. Я-то привык здесь деньги менять. Но наведался к воротам раз, другой — вас нет! Пока наши на рынке торгуют, мы в Ливде, а потом ждать уже нельзя будет, я же с караваном — обратно. Ну, расспросил на постоялом дворе, где еще меняют, мне дали адрес. Далеко, почти у самого порта. Нашел, однако. Большое красивое здание, вывеска роскошная, но люди там скверные.
Хромой понимающе улыбнулся.
— Контора Тотриника?
— Именно так! Эх, сколько мне там молодой мастер посулил, я и повторять не буду. Сволочи они там, грабители! Спаси вас Гилфинг, мастер, вы справедливо оценили! Я всем расскажу, что есть в Ливде лишь один меняла, который деньги по совести считает!
Хромому стало неловко, он-то знал, из-за кого у земляков собеседника этакие бедствия. Потом еще сообразил, что клиент помнит его по прозвищу, а он не знает, как того звать. Приезжий представился: Аспет Гнедик. Аспет Гнедик из Сухого Горба.
Да, Сухой Горб! Там они ночевали с Томеном Тротом, когда везли отраву в Леверкой… Меняла покачал головой и сказал:
— Мастер Аспет, я не знаю, долго ли буду владеть этой лавкой…
Тот искренне расстроился. Как же так? Придется ходить на поклон к тем, которые у порта? У тех ни сердца, ни совести… Нос держат высоко, а души черные… Вот мастер Хромой — иное дело, человек достойный, знающий. Даже книжки читает.
— Книжки? А, это о Семи Башнях.
— Семь Башен? Говорят, наш господин, чтоб его Гангмар…гм… говорят, сэр ок-Рейсель собирается самолично найти золото эльфов. Хорошо бы, он в самом деле отправился в Семь Башен, да поскорей! Оттуда не возвращаются. Так-то.
— А сколько ваш господин отвалит за истинную историю Семи Башен?
Аспет Гнедик задумался. В самом деле… господин ок-Рейсель, хоть и стеснен в средствах, а это может его заинтересовать!
*** Оказалось, пока Хромой высчитывал стоимость монет из Сухой Балки, к лавке выстроилась очередь.

В самом деле… господин ок-Рейсель, хоть и стеснен в средствах, а это может его заинтересовать!
*** Оказалось, пока Хромой высчитывал стоимость монет из Сухой Балки, к лавке выстроилась очередь. Трое крестьян неспешно обсуждали погоду и будущий урожай.
— Ох и долгонько вы, мастер…
— сказал Аспету тот, что стоял вторым. Сказал без зла, просто чтобы с человеком словом перемолвиться.
У крестьян были обычные вопросы — сколько стоит вот эта монетка, а такая? А вот эта, вроде, подпилена? Толку от таких вот людишек немного, но именно они и составляют клиентуру у Восточных ворот. Хромой терпеливо выслушивал, объяснял, давал советы… и так до двух часов пополудни. Среди прочих был и некий приезжий издалека — обменял несколько тогерских монеток и, между прочим, поинтересовался Семью Башнями. Потом поток клиентов иссяк. Крестьяне — те, кто нынче покинет город, не будет оставаться в Ливде на ночлег — спешат в дорогу, чтобы добраться засветло.
Хромой вышел на крыльцо. В воротах уже не было толчеи, как утром — путники поочередно входили в город и покидали его. Пожалуй, на сегодня все. Можно запирать. Меняла еще сходил к воротам, потрепался несколько минут со знакомыми стражниками, выслушал порцию колкостей по поводу его долгой отлучки.
— Вы все мне просто завидуете! Я скоро буду казначеем его светлости, а вы так и останетесь торчать в воротах. Уж я тогда позабочусь, чтобы жалованье страже выдавали самыми кривым и грязными медяками. Припомню, как беспощадно разили вы меня насмешками!
— Да нам давно уж не платят, Хромой! Ни грязными медяками, ни чеканным золотом! Может, в самом деле, ты порядок наведешь? Нам хоть бы и медью, да поскорей!
Посмеялись и простились. Хромой отправился в контору Тотриника, ту самую, где не понравилось мастеру Аспету из Сухого Горба. Хромого тоже как-то пытался обсчитать молодой приказчик, но меняла знал, как следует себя держать. Стоит намекнуть юнцам, что собираешься пожаловаться самому Тотринику, они вмиг становились сговорчивей.
Заведение Тотриника — большое, солидное. Купцы, которые отправляются морем в дальние города, запасаются тамошней монетой именно здесь (дешевле выходит, чем на месте), а приезжие — меняют здесь же свое серебро на местное, и контора зарабатывает на разнице курсов. Хромой сбыл с рук сбережения сухогорбцев. Почти без навара, разумеется. Даже драная книжка старьевщика принесла больше. До вечера было далеко, меняла решил снова наведаться к Шугелю. Старьевщик отчаянно торговался с бедно одетой пожилой женщиной, визжал, кричал, брызгал слюной. Тетка не сдавалась. Медленно, можно сказать — монументально — цедила слова, но цену держала. И сама была похожа на монумент, плотная, округлая, серая.
— А, Хромой!
— на миг отвлекся от спора Шугель.
— Я вижу, ты занят, поэтому скажу вместо тебя: давно я сюда не заходил.
— А… погоди, я сейчас!
— и снова набросился на непоколебимую тетку.
Торг продолжался еще минут десять. Наконец стороны пришли к соглашению, и тетка выплыла из лавки, даже не глянув на Хромого.
— Видел?
— тяжело выдохнул старьевщик.
— Не поддается, зараза. Ничего, все равно выйдет по-моему. Сегодня должен был прийти морем груз тканей из Верна, но говорят — опять морские разбойники перехватили. Значит, мой товар опять вырастет в цене. А эта особа — из вдовьего сестринства при монастыре блаженной Ателиты… ну, будто бы монашки подкармливают скорбных вдовиц. На самом деле эти скорбные шьют и отбивают заработок у цеха портных. У них свой интерес в армейских поставках, понял? А монастырь их покрывает. А ты что скажешь?
— Да я просто так. Кстати, книжицу твою удалось продать с большой прибылью. Я думал, интерес к Семи Башням поутих…
— Где там! Я уже жалею, что тебе уступил за бесценок. Нынче опять новые объявились, спрашивали, нет ли чего. Приезжие, сразу видно.

Приезжие, сразу видно. Похоже, за зиму эта история разошлась по Миру, и все легковерные дуралеи кинулись к нам. Не будь у нас войны с гномами — и гномы кинулись бы в Семь Башен! Нет, этой истории не будет конца…
— У любой истории бывает конец, но эта в самом деле чересчур затянулась.
ГЛАВА 41 Феллиост
Эльфы — существа скорей эмоциональные, чем только лишь веселые. Они с равной легкостью поддаются также печали, унынию, отчаянию и так далее. Просто они не могут грустить долго — всегда отыщется что-нибудь, способное их утешить в безысходном горе. Пестрая бабочка, например, или песня девушки… или игра солнечного света на слезах, стекающих по длинным ресницам. Словом, нрав эльфа непостоянен и подвержен переменам, а что чаще всего они веселы — так это только потому, что Мир полон удивительно смешных штук, и грустящий эльф всегда найдет повод развеселиться..
Когда Аллока Ллиннота стегнул утяжеленный грузиком кнут, принц испытал дикий ужас, ему показалось, что он ослеп. Конь понес, Аллок орал, летя сквозь чащу, по ладоням, сомкнувшимся на пылающем лице, били ветки… это было смешно. Принц нащупал повод и осторожно, чтобы не рвать коню рот удилами, потянул. Жеребец убавил ход… После этого эльф решился раскрыть глаз, потом другой. Он видел. Правда, из-под рассеченной кожи на скулах и переносице выступила кровь, поврежденные места стремительно набухали… возможно, лицо распухнет так, что Ллиннот в самом деле некоторое время не сможет видеть, но он не ослеп.
Аллок припомнил собственный, минутной давности, страх — и расхохотался. Вот здорово! Прежде ему никогда не доводилось испытывать такого страха! Какое необычное, острое, ни с чем не сравнимое ощущение… стоит жить ради того, чтобы испытывать сильные чувства. Какое великое счастье — испытать страх. Еще большее счастье — побороть его. Сегодня Аллок приобрел новый опыт и стал мудрее.
— Князь! Князь!
— Я здесь, Келлиан!
— Ты жив, Аллок? Что с тобой?
Аллок осторожно потрогал горящее лицо. Жалко, что он не может сейчас поглядеть на себя в зеркало, наверное очень смешное зрелище.
— Какое-то странное оружие, Келлиан. Ты не разглядел, чем он меня?
— Нет, князь. Они напали сзади, и их было много. Ролливен отстал… кажется, он я слышал его крик. Но людей было так много!
— Это плохо. Я думал, мы убили всех людей в белом… Если их много, нам следует найти своих. Это будет рассудительный поступок, как ты думаешь?
— Это скучно, а значит, рассудительно, — согласился Келлиан.
— Но что с твоим лицом? Очень больно?
Эльфы прикинули направление и пустили коней шагом, они намеревались обогнуть холмы и выехать на другую сторону гряды. Там должен находиться один из отрядов загонщиков, которые гнали людей в белом по направлению к теснине.
— Будто огонь жжет, — согласился принц.
— И нос, похоже, поврежден. Теперь я лучше понимаю Орвоеллена.
— Орвоеллена?
— Ну да. Ты помнишь его? Орвоеллен Кривой Нос? Ему перебили переносицу в бою, и он возненавидел людей, даже отправился в Ренприст наемником, чтобы убивать людей в их собственных войнах. Его прикончил мой заблудший шурин Филлиноэртли. Так вот…
Аллок Ллиннот снова прикоснулся к лицу и тут же отдернул руку. Ай, как больно!
— Так вот, только теперь я стал понимать Орвоеллена. Пока мы скакали через лес, я хотел убить всех людей.
— А теперь?
— И теперь хочу. Но не всех, потому что это было бы скучно, даже еще скучней, чем рассудительные поступки. Теперь я хочу убить только людей в белых плащах. Интересно, что за странное оружие меня поразило?
— Едем скорей, — предложил Келлиан.
— осмотрим убитых в долине. Поглядим, чем они вооружены.
— Ты думаешь, уже все кончено?
— Тихо стало.
Эльфы отыскали отряд в два десятка конных лучников.

Эльфы отыскали отряд в два десятка конных лучников. Воины не стали сдерживаться и смеялись при виде лица Аллока, разделенного красной полосой надвое. Принц бы и сам смеялся, только очень больно было, когда натягивалась кожа на лице. Он веселился, стискивая зубы — и это само по себе было тоже смешно.
Во главе отряда лучников Аллок отправился на холм. В долине в самом деле все закончилось. Больше сотни тел в белых плащах смешно лежали в кустах вдоль ручья и на обрывистых склонах.
Пересчитав убитых, Ллиннот нахмурился — слишком мало. И к тому же — много коней, в долине полегла только кавалерия белых.
— Где пехота? Где белые без лошадей?
Сотник пожал плечами.
— В долину вошли эти, мы их убили. Очень смешно. Больше никого не было. Приказов не было.
Князь нахмурился — в том, что не было приказов, его вина. Он должен был отдать распоряжение загонщикам: гнать пехоту вслед за конницей белых, а если это не удалось — стрелкам спускаться с холмов и атаковать внизу. Его ошибка. И это уже не смешно.
— Разослать отряды, искать пехоту. Найти и убить.
*** Когда в лесах вокруг города были замечены эльфы, отец Брак не испугался и не удивился. Скорей всего, именно этого он и ждал. Сперва, когда воинство только ушло на север, легат Брак велел перегородить улицы баррикадами. Феллиост — небольшой город, так что защитить периметр с сотней братьев казалось несложным делом. Солдаты заложили и заколотили в окраинных зданиях окна, выходящие к околице, а промежутки между домами перегородили наскоро сколоченными из досок щитами. Для прочности щиты подперли мешками с землей и песком, а также каменными обломками старых стен, которые грудами валялись повсюду. Жителям было велено переселиться с окраин к центру города, если нужно — занять пустующие здания.
На второй день появились эльфы. Нелюди подступали небольшими группами, обстреливали братьев, охраняющих баррикады. Отец Брак запретил отвечать, пока враг не приблизится на тридцать шагов — на таком расстоянии лучники Белого Круга могут бить эффективно, а если дальше — они сильно уступают эльфийским стрелкам. Не получая отпора, нелюди обнаглели и в самом деле двинулись к укреплениям. Тогда и братья дали ответный залп. Эльфы отступили. Потом снова стали кружить у окраины, укрывались за грудами камня и щебня, изредка пытались приблизиться. Но пока их было немного, нелюди не слишком рисковали.
Так продолжалось два дня. На третий эльфов стало больше, они все наглей подступали к баррикадам. Отец Брак велел запереть местных жителей в соборе и неусыпно стеречь, викарий боялся предательства. Если эти северяне жили с эльфами в мире и подчинялись нелюдям, то не исключено, что могут и ударить в спину братьям, чтоб услужить новым хозяевам. А собор — большое здание, единственное, где можно разместить всех. Горожане просили позволить им выйти, заверяли и клялись, что не желают зла воинству Белого Круга, но Брак оставался непреклонен. На войне не бывает доверия, только расчет.
— Я бы велел казнить вас всех, до единого, — заявил легат арестантам, — будь у меня доказательства измены. Малейшего, самого слабого доказательства было бы достаточно. А сейчас, когда вы бессильны совершить подлость, я не смогу такого доказательства получить. Терпите — и сохраните и тело, и душу в целости. Молитесь.
Так что днем и ночью из собора доносился стон, причитания и детский плач. К тому же арестантам требовалось справлять нужду, а они не могли этого делать в храме. Под присмотром солдат мужчины вырыли яму подле выхода, соорудили толчок. Каменщики быстро возвели кирпичные стены, так что выход из собора по-прежнему оставался только один-единственный, но внутри ограды теперь оказался нужник.
А еще через неделю эльфы нагрянули к Феллиосту с большим войском — и прямо с марша, в покрытых дорожной пылью плащах, атаковали. Густо посылая стрелы, они подступили к баррикаде.

Не обращая внимания на потери, растащили заграждения и ворвались на улицу. Брак сам повел в контратаку резерв и вооруженную обозную прислугу. В тесноте переулков быстрота и меткость не могли помочь эльфам, но они дрались отчаянно, и, умирая, смеялись. Тогда Брак велел братьям подойти по соседним улицам и поджечь дома за спиной у нелюдей. Бойня продолжалась в дыму, среди рушащихся стен и пламени. Огонь отрезал место битвы, и эльфы не могли больше подтягивать подкрепления. Схватка закончилась, когда пали последние нелюди, проникшие в Феллиост, и наступила передышка. У Брака осталось меньше половины людей…
*** На следующий день эльфы не возобновили штурм. Должно быть, отдыхали. Но после — снова пошли в атаку. В этот раз нелюди нападали не так решительно, обстреливали баррикады издали, то подкрадывались поближе, то отступали… Люди сидели в укрытиях, стискивая оружие и слушали, как колотят стрелы по заграждениям над головой. К полудню притворные атаки и отходы участились. Отец Брак велел объявить всем: эльфы усыпляют бдительность, скоро начнется настоящий приступ. Любая атака может оказаться настоящей…

Разумеется, главный удар нелюдей пришелся по тем улицам, что сгорели во время первого штурма. Повторно поджечь город вместе с атакующими эльфами не удастся — братья приготовились к последней схватке. Все были полны решимости стоять до конца. Эльфы двигались рассыпным строем, стрелы летели над ними шуршащим потоком, колотили в щиты и обугленные доски баррикад. Задние ряды нелюдей, вооруженные луками, вели навесную стрельбу, да так ловко, что люди так и не смогли ответить стрелами, прятались. Только когда началась рукопашная, стих обстрел. Едва завязалась схватка на баррикадах, нелюди массой кинулись на помощь передовому отряду. Отец Брак опустил забрало и с мечом в руке поспешил на помощь братьям, что держали оборону на пожарище. Резервов не было, помощи ждать не приходилось.
Когда нелюди были атакованы с тыла, никто не заметил. Но напор штурмующих вдруг ослаб, а сквозь шум битвы донесся гимн в честь Гилфинга Воина, исполняемый не в лад сотней хриплых голосов. Осажденные завопили, потрясая оружием. Помощь идет! Помощь идет! Эльфы дрогнули и попятились… затем побежали. В просвете, открывшемся между отрядами нелюдей, мелькнули белые щиты и плащи. Братьям, запертым в Феллиосте, одеяния атакующих показались сверкающими неестественной чистотой, и только когда сомкнутый строй невесть откуда взявшихся воинов достиг баррикады, стало видно, что солдаты, спешащие в город — грязны, оборваны и едва не падают с ног от усталости. Многие, едва оказавшись в тени остовов сгоревших зданий, падали на землю, не глядя, что пачкают углем и золой белые одежды. Полторы сотни пехотинцев, изнуренных, с опустевшими колчанами и затупившимся от ударов оружием, с проломленными щитами, утыканными обломками стрел, и шатающиеся от голода — вступили в осажденный город.
Сквозь забрало и слезы радости, выступившие на глазах, отец Брак не видел подробностей, он хотел вскричать, что, хвала Светлому, прибыло войско Белого Круга, и гарнизон Феллиоста спасен! Спасен!
Тут один из вновь прибывших, пехотинец в драном плаще, опустился на колени и плаксивым голосом протянул:
— Спасены! Дошли! Спасены! Спасены!..
Легат стащил шлем, утер рукавом слезы, размазывая по лицу пот и сажу. Оглядел братьев, вступивших в Феллиост. Это не войско победителей, увы. Командовал пехотинцами юноша, который назвался Велем, оруженосцем покойного отца Лайсена. Даже не брат в Белом Круге, а всего лишь послушник. Но солдаты глядели на паренька с обожанием и твердили в один голос, что выжили лишь благодаря ему. Его отваге и осмотрительности. Они верили этому послушнику. Они верили в него. Что оставалось отцу Браку? Он тоже уверовал вдруг, что юноша — своего рода талисман. Он выведет их отсюда, как вывел отряд пехотинцев из ловушки. Вера — великая сила.
Вновь прибывших накормили.

По крайней мере, в продовольствии гарнизон Феллиоста не нуждался, здесь остался обоз армии — еда для тысяч братьев, которые более не нуждаются в земной пище. Юношу Веля отец Брак тут же произвел в сотники, сделал своим заместителем. Вдвоем они обошли городские окраины — улицу за улицей.
— Что за крики?
— поинтересовался послушник, когда они подошли к собору.
— Местные.
— Пусть уходят, — твердо сказал Вель. Так твердо, что легат его высокопреосвященства даже не сразу сумел возразить.
— Но… они присоединятся к нелюдям…
— Нет, они не захотят. А если бы и хотели, эльфы не станут им доверять. Пусть идут. Может, устроятся где-то, выживут.
Брак не смог спорить. Жителей Феллиоста вывели из собора. Вель сказал:
— Уходите. Ступайте не спеша, чтобы эльфы не приняли за воинов. Белого не надевайте.
— Куда же мы пойдем?
— вздохнула женщина.
— Отсюда уйдете, — ответил парень.
— Здесь вам смерть. Везде будет лучше. Идите.
Эти тоже поверили Велю. Странный паренек говорил так, что ему невозможно было не поверить. Он говорил правду.
ГЛАВА 42 Вейвер в Сантлаке
Что бывает с вассалом, осмелившимся поднять руку на господина? Ответить несложно… А если вассал — это город? Не Гилфинг весть какой город, но, однако же, без малого тысяча человек. Тысячу голов не срубишь одним ударом… Да и две тысячи рук — тоже сила.
Новости о смерти господина ок-Дрейса не сразу разошлись по округе. Сперва было тихо. Жители Вейвера испугались содеянного и решили скрывать, сколько удастся, собственный проступок. На всякий случай заперли ворота, вооружили цеховое ополчение, кинулись к стенам… после сообразили, что бояться сейчас нечего. У покойного господина осталась вдова и двое сыновей — мальцы пока что. Да вдобавок и лучшие солдаты погибли вместе с его милостью ок-Дрейсом. Больших бед от супруги покойного нынче ждать не приходится. Цеховые старшины собрались на совет.
За три часа ничего не надумали, потом толпа, которая шумела вокруг дома мастера Увина (где совещались), потребовала пригласить на совет Гедора. Тот, не мешкая, занял место во главе стола, у которого расселись старшины — дюжина числом. Мясник знал: когда стадо в смятении — оно жаждет заполучить вожака. Пусть жестокого, несправедливого, злого — да такому еще скорей станут подчиняться.
— Вот что, мастера, — сразу же начал Гедор, не дожидаясь многословных объяснений, — Положение у нас с вами не лучшее.
Закивали седыми головами, забубнили…
— Но и беды большой нет!
— Мясник повысил голос, чтобы перекрыть стариковское бормотание.
— Как же так, мастер? Ведь грех…
— Грех великий, не спорю. И на мне — самая большая вина, — согласился Гедор, главное было сделано, его слушали, теперь можно и себя виноватым признать, но отчасти. Они, кто за столом сидит, кто снаружи, весь город — они все вместе, община, стало быть, если один крепче виноват — то и остальным ответ держать больше.
— Но, если разобраться, что вышло? Сеньор своих обязанностей не исполнил. Он нас защищать должен был, так? А вместо этого — что? От него же самим и пришлось защищаться. А если невинный себя обороняет, это не грех перед Гилфингом.
— То грех, то не грех… путаешь, мастер.
— Нет, не путаю, — Гедор пристукнул по столу. Защищаться — не грех. На меня покойный оружие поднял, я голыми руками себя оборонил. Где же грех-то? А вот солдаты его…
Старшины приуныли. На солдат город поднялся прежде, чем те обнажили оружие. Совсем плохо вышло.
— Так что, думаю, нужно ворота открыть, — продолжал Мясник, пользуясь тишиной, — в нашем Вейвере сейчас сорок или даже более того приезжих. Их лучше не злить. Рано или поздно они все равно уедут, так пусть не держат сердца на нас, пусть уезжают и уходят с миром.

Объяснить им все, как было — и пусть идут. Что они станут рассказывать, то и узнает Мир о нас. Пусть лучше правду узнает. А если обидеть приезжих, то в отместку, чего доброго, поклеп на нас возведут. Пусть рассказывают правду!
— Вот узнает Мир, тогда нам ответ держать, — кротко вздохнул старичок, старшина ткачей.
— А ответ нам держать — пред кем?
— Ну, как же!..
— старик умолк.
А в самом деле, перед кем?
— Сеньор сам права города нарушил, — гнул свое Гедор.
— А раз так, вассальная клятва нарушена, присяга отменяется. Вдова его сил не имеет, чтобы нас принудить заново клятву дать… клятву ей или, там, старшенькому сыночку ок-Дрейса. Значит, кому город подвластен? Королю Метриену? Так он в плену томится.
— И что же выйдет?
— осторожно спросил мастер Увин.
— Кому мы теперь подчиниться обязаны?
Гедор улыбнулся. И промолчал. Пусть сами уразумеют, что власть сама собой им в руки плывет — им, городскому Совету! Ну а уж по чьему слову этот Совет станет решения принимать… нет, об этом лучше промолчать.
*** Когда участники совета показались на крыльце, толпа встретила молчанием. Только что заполненная народом улица гудела, а тут разом притихли. Первым шел тихий старичок, старшина ткачей. Ощутив себя в центра внимания, он опустил глаза и торопливо юркнул в сторону. То же самое — еще двое мастеров. Затем вышел Гедор, этот, не смущаясь, объявил:
— Люди города Вейвера! По закону и обычаю, мы, ваши выборные представители, приняли решение… мастер Увин, желаете огласить?
Кузнец махнул лапищей и прогудел:
— Ты начал, так уж заканчивай. У тебя язык подвешен.
— Так вот, слушайте да передавайте тем, кто не слышал: поскольку покойный сэр Дрейс ок-Дрейс нарушил права вейверской общины и преступил собственный долг сеньора, он и его наследники лишены прав на владение этим городом! Поскольку он напал и первым обнажил оружие в черте городских стен, община имела право защищаться. Отныне Вейвером правит Совет из выборных.
Произнеся эту речь, Мясник сошел с крыльца и двинулся через притихшую толпу. Люди расступались перед ним. Гедор шел молча, глядя перед собой. Свернул за угол, скрылся, толпа потянулась следом. Он знал, что делать! Повезло Вейверу, что в трудные деньки такой умудренный мастер Гедор у них нашелся!
У ворот приезжие — пешие и с повозками — требовали, чтобы им отворили и позволили удалиться. Цеховые, в тяжелых куртках, с секирами и короткими копьями, раздуваясь от собственной значимости, отказывались пропустить: не велено, городской Совет приказал запереть ворота. Ждите. Гедор вышел к воротам, остановился, обернулся к сбившимся в кучу чужакам и отвесил низкий поклон.
— Прошу прощения, добрые люди! От имени городской общины сего города, прошу: не серчайте за это неудобство. Сейчас же вы сможете покинуть Вейвер. Прошу понять городских старшин, у нас дела творятся необычные! Город Вейвер отныне не подчиняется сеньорам ок-Дрейсам, а управляться станет своим Советом… Эй, стража, отворяйте. Не держите зла нас, добрые люди, приезжайте в город смело, мы гостям всегда рады и впредь неудобства вам постараемся не чинить!
Пока Гедор говорил, следом за ним из переулка выступила толпа, задние напирали, так что передним пришлось расступиться, пройти дальше, выстроиться вдоль заполненной повозками улицы. Появились и старшины. Мастер Увин махнул рукой охранникам:
— Отворяй! Делайте, как мастер Гедор велел!
Стражники неторопливо и солидно взялись за створки. Гедор посторонился, пропуская переднюю повозку, и напутствовал отъезжающих:
— Глядите сами, какие дела нынче в Вейвере! Сэр ок-Дрейс напал на общину, меч на горожан поднял, за что и сам жизни лишился, семья его прав лишена! Обычай — превыше всего! Закон — превыше всего! Мы, община Вейвера, всегда по закону.

..
Когда чужаки — весьма торопливо, надо отметить — покинули город, Гедор обернулся к толпе.
— Люди, нам нужен новый Совет. Избрать его надлежит в соответствии со старинным обычаем города Вейвер, до тех пор управлять станут цеховые старшины.
Какой обычай, Гедор не знал, но полагал, что в любом поселении существуют свои собственные представления о добрых старых временах, когда люди жили в мире и справедливости, словно в сказочной стране Риодна. А если нет таких преданий, их всегда можно придумать.
— Гедор, мы тебе доверяем!
— крикнули из толпы.
Мясник покачал головой. Он не улыбался и никоим образом не выказывал радости.
— Чем смогу, тем и стану помогать. Себя не пожалею. Выберете в Совет, стану распоряжаться. Не выберете — стану Совету подчиняться и всячески служить. Я — с вами! Я — один из вас!
*** Новости о том, как дивно преобразилось положение славного города Вейвер, поползли по округе, а в самом городишке жизнь кипела и бурлила. Гедор ходил неспешно и говорил негромко, однако умудрялся неизменно появляться там, где требуется. Как бы невзначай он успевал подтолкнуть и подхлестнуть, кого следовало. И будто бы сама собой община уже на следующий день выбрала Совет. Дело-то нехитрое, цеховые старшины — вот они, кому люди доверяют в труде, тем и прочие дела доверить не зазорно. И мастер Гедор — как же без него? Его рассудительность всем ведома! А потом совет, снова как бы естественным образом, стал распоряжаться городской жизнью. Назначили дни цехам — кому когда выставлять по тридцать молодцов при оружии, чтобы охраняли ворота, да по стенам дозором ходили. И тут уж без лености — днем и ночью пусть стерегут город, теперь сеньор не вступится, теперь самим надо. И в этот день защитникам плату чтобы считали из городской казны. Невелики денежки, но чем богат город, тем и…
Казна, как в прежние времена пополняется налогами на цехи и торговые места. А что? Сеньору платили — так чего бы городу, то есть самим себе не платить? Или для себя жалко того, чего господину платили, не жалеючи? Излишек в казне образовался — сделали заказ цеху кузнецов, оружия побольше наготовить. Кузнецы рады, работы привалило! И уж этот-то заказ точно оплачен будет! Плотникам и ткачам тоже часть перепала, куртки толстые защитные, древки для оружия — нужны? Нужны. Мастер Гедор стал чем-то вроде начальника стражи, он бессменно заведовал обороной города и присматривал за порядком.
Рудигер Чертополох как-то улучил минутку, когда Мясник был не при деле и поинтересовался — как оно, быть стражником? Бывший разбойник только пожал плечами:
— Я за порядком гляжу, чтобы все по правилам было, мне деньги за то несут. Что не так? Кстати, колдун, с завтрашнего дня ты на службе у городской общины.
— Ох. И что ж ты повелишь мне, сиятельный граф?
— Граф?
— А кто? Ты правишь городом по своему произволу, разве нет? В чем отличие?
— В том, что городу мое правление по душе. Тебе повелю не я, а славный город Вейвер: выбрать из местных детишек, кто имеет способности, и начать с ними заниматься.
Чертополох почесал затылок.
— Людишки здесь неохотно отдают малышей в обучение.
— Я поговорю с родителями. Ты ведь не странствующий маг, дети останутся при них. Люди поймут, если я скажу, что это нужно городу. И обучишь в первую очередь заклинанию вложения маны. Я не желаю, если с тобой что случится, остаться без магической поддержки. Ну и не даром станешь учить, город платит.
День проходил за днем, община постепенно привыкала к новой жизни. В сущности, для вейверцев мало что изменилось. Работали, как прежде, налоги платили, как прежде. Разве что теперь они были уверены: они — хозяева. Крестьяне из округи сперва опасались появляться в странном городе, потом снова стали торговать на рынке и покупать в вейверских лавках местные товары.
Через две недели после избрания Совета к Вейверу подъехал конвой.

Через две недели после избрания Совета к Вейверу подъехал конвой. Вдова рыцаря Ок-Дрейса, сенешаль покойного и восемь солдат при оружии. Ворота были распахнуты, всадники беспрепятственно проникли внутрь. Проехали по улицам, направились на площадь за «Золотой бочкой». Вдова, грузная женщина в широких темных одеждах, беспокойно глядела вокруг. Сенешаль уверил ее, что в городе царит страх возмездия, что стоит ей, госпоже, объявиться в Вейвере, как соберется толпа, все станут каяться и молить о пощаде и милости… Но местные и ухом не вели при виде барыни и солдат.
Выехали на площадь. Никто по-прежнему не глядел в их сторону. Дама потянула сенешаля за рукав. Тот откашлялся и рявкнул, перекрывая гул толпы:
— Эй! Люди!
Несколько человек поглядели в сторону всадников, затем снова отвернулись и занялись своими делами. Их было слишком много. Госпожа провела жизнь в замке и не привыкла видеть столько людей в одном месте.
— Мадам, — тихо сказал сенешаль, — я могу велеть солдатам напасть на смутьянов. Прикажете?
— Поедем отсюда, — всхлипнула женщина.
— Мой муж погиб в этом злом городе, и если мы не вернемся в Дрейс, что будет с замком? С мальчиками?
Возможно, сенешаль не желал понимать, по глупости или по привычке, но она видела — люди их не боятся. Не боятся ее и солдат. Совершенно не боятся. Отвратительные, злые люди.
ГЛАВА 43 Ливда
На следующий день Хромой снова отправился в лавку. Потянулись унылые часы, настолько скучные, что хотелось бы — пусть заглянет хоть кто-нибудь; а когда в лавку заходил зануда крестьянин с горсткой медяков — хотелось, чтобы он поскорей убрался.

После полудня забежал мастер Аспет Гнедик из Сухого Горба. Заглянул попрощаться. Теперь-то понятно, почему он так радовался вчера. В последний день успел свои монеты обменять! Вот сегодня караван уходит — и если б не Хромой, пришлось бы сухогорбцам остаться в немалом убытке… Мастер Аспет многословной скороговоркой пробормотал благодарности, поглядывая в окошко — не пропустить бы своих. Обоз медленно катил по улице, в воротах стражники осматривали поклажу. Когда за окном протарахтела последняя повозка, Гнедик торопливо распрощался и с порога крикнул, что если у доброго мастера Хромого будут дела в Сухом Горбе, пусть непременно заходит. Непременно!
А после в лавку зашел сэр ок-Ренг, оруженосец Эрствина. Недоуменно оглядел скудную обстановку и передал — его светлости угодно пригласить мастера Хромого в дом Совета. Господин граф желает видеть и был бы рад, если мастер согласится сегодня…
— Да, сэр Гойдель, — кивнул меняла, — разумеется. В котором часу его светлости желательно меня видеть?
— Граф сказал: в любое время, как только вы согласитесь…
Ок-Ренг, похоже, пребывал в недоумении относительно такой формулировки. Графу не пристало в подобной форме звать подданного низкого звания… ок-Ренг никак не мог привыкнуть.
— Хорошо. Я сейчас соберусь и прибуду. Можете передать графу, что скоро.
В самом деле, сегодня в лавке делать нечего. Ок-Ренг подумал с минуту, кивнул и удалился. Хромой запер дверь и полез в тайничок — прятать весы и гирьки. Потом вышел, запер лавку, огляделся. Керта не видно. Может, шпик ушел пообедать? Не хотелось бы его подводить. Меняла забежал попрощаться к стражникам — и обнаружил Керта здесь.
— Уже уходишь?
— удивился тот.
— Да, граф зовет. Будет держать со мной совет, на сколько месяцев придержать жалование страже. Что скажете, мастера? Какой ответ ему дать?
— А с чего, Хромой, — прищурился солдат, — его светлость станет с тобой советоваться? Хотя да, верно… ты же теперь казначей у графа!
Солдаты рассмеялись.
— Верно, Гедрих, — согласился меняла, — граф предложил мне должность казначея. Но я еще не решил окончательно.

Но я еще не решил окончательно. Как-то мелко для меня, не находишь? Отказаться от собственного предприятия… меняльная лавка у Восточных ворот — местечко прибыльное. Ладно, я ухожу. Керт, ты со мной?
— Беспокойный ты человек, Хромой, — вздохнул шпик, когда они вышли наружу и, как добрые приятели, зашагали по улице, — носит тебя и носит… носит и носит… В порт ходил, к старьевщику ходил… теперь и вовсе — в Большой дом. Что тебя по городу-то гоняет? Собственная лавка — вот, сиди себе, занимайся делом…
— Ты бы на моем месте так и сделал? А, Керт?
— Да уж, представь себе.
— А ты в монетах разбираешься? Может, займешь мое место?
— В монетах я — только в том смысле силен, чтобы их тратить. А ты что, опять шутишь, или всерьез решил лавку бросить?
— Носит меня, Керт, и носит… носит и носит… Тесно мне в Ливде!
— И чего тебе надо, не пойму… Ладно, давай-ка я отстану, что ли. А то встретится кто из начальства, мне еще и попадет, за то, что я тебя этак охраняю.
— Вот Гангмар! Как же так? Как же я без такой охраны? Мне, Керт, спокойней, когда я тебя вижу.
— Ну и что? Ты верь, что я поблизости. Вера — великая сила. Кто мне это говорил? Не припомню никак.
— Чудеса. Все, с кем я ни поговорю хотя бы раз-другой, становятся остроумными насмешниками. Или я — настолько удачная мишень для острот?
— Это как знаешь. А если серьезно, у нас говорят, что эти господа, папаши сидельцев из Большого дома, от тебя отстанут. Смирились, не хотят графа злить. Так что поживешь еще покуда. Ну, бывай!
Шпик нырнул в подворотню и словно растаял в полумраке. Мастер! Хромой зашагал дальше в одиночестве. Было тепло, солнечно и спокойно. Весна, хорошо…
Перед Большим домом, как обычно, сновали люди. Старинное здание — средоточие жизни городских верхов. Хромой подошел к центральному входу, раздумывая, чтобы соврать имперцам — но те уже приветствовали кивками. Так даже неинтересно, скучно. И внутри менялу будто ждали — стоило появиться в просторном холле, тут же, откуда ни возьмись, гремя оружием, подскочил серо-лиловый латник из охраны Леверкоя. Его светлость ожидает мастера Хромого в комнате с попугаем. Ожидает.
*** Меняла поднялся по лестнице, кивнул солдатам у двери на втором этаже. Этих тоже предупредили… Коридор оказался хорошо освещен. Когда Эрствин в отлучке, и хозяйничать остается мадам Лериана, этот коридор погружается в таинственный сумрак, но сейчас лампы на местах — горят огоньки. Фитили не потрескивают — значит, хорошее масло.
Хромой постучал в знакомую дверь, вошел. Эрствин вскочил. Мальчик расположился в привычном кресле у камина. Поскольку дни стояли теплые, в камине огня не разводили, но кресло, которое его светлость облюбовал зимой, так и осталось на прежнем месте.
— Хромой, я… ты заходи, садись.
Едва слышно скрипнула дверь, в комнату скользнула Лериана. Улыбнулась и села на стул.
Меняла отвесил поклон девушке, затем обернулся к Эрствину.
— Ваша светлость, я не могу сесть в вашем присутствии, — оба сели.
— Что случилось, друг мой? Почему ок-Ренг был вынужден тащиться к Восточным воротам?
— Хромой, я… понимаешь, я подумал, Ланка подумала… что мы…
— Эрствину никак не удавалось выдавить из себя нужные слова.
— Что мы тебя обидели… чем-то. Я хочу сказать, что ты… Ты не обиделся?
— Разумеется, нет. Эрствин, — Хромой обернулся, — мадам… Я просто соскучился по прежней жизни. Я здесь, а там — старые друзья, новые сплетни…
— Да?
— мальчик все еще выглядел напряженным.
— Я боялся.
— Это я ему велела, — тихо, едва ли не шепотом, молвила Лериана.
И снова замолчала. Какая странная девица!
— Да нет же!
— Хромой постарался, чтобы фраза прозвучала как можно веселей.

— Просто… ну… Ну, как-то не по себе становится в этом доме. Захотелось… чего-то. Кстати, я за один лишь день узнал новостей больше, чем за неделю топтания в коридорах Большого дома. Эрствин, ты не представляешь, как много можно узнать на улицах…
— Расскажете нам новости, мастер Хромой?
— подала голос Лериана.
Сегодня девушка был на редкость разговорчива — две фразы в течение пяти минут!
— Мадам, — Хромой встал.
— Могу ли я просить вас занять место рядом с Эрствином? Прошу прощения, вы сидите там, у двери, в тени, а мне так хотелось бы видеть вас получше. Пожалуйста, здесь будет светлей.
Видимо, нынче был день чудес — Лериана снова улыбнулась и переплыла к холодному камину, в кресло. Напряжение ушло, все почувствовали себя свободней.
— А новости, — Хромой снова сел, теперь собеседники расположились так, что он находился лицом к обоим, — удивительны… хотя, с другой стороны, даже не знаю, покажутся ли они интересными здесь, в Большом доме. На улицах-то это кажется весьма занятным! Скажи, Эрствин, в императорское войско уже записываются молодцы, верно?
— Да, — мальчик кивнул.
— Правда, я надеялся, их будет больше.
— Ничего, как только состоится первая выплата жалования, и отважные добровольцы спустят ее в кабаках, ты удивишься, сколько патриотического духа в груди ливдинских обывателей! После первой же выплаты…
— А, отличная идея, Хромой!
— Эрствин оживился.
— Я велю, чтобы заплатили, не дожидаясь срока.
— В казне много денег?
— Нет, просто пока что мало добровольцев.
— Однако я хотел рассказать не об этом. Вот скажи, друг мой, во что оденут твою отважную пехоту?
— Ну… в красное и желтое, как положено. Ты к чему это?
— А кто получил заказ на пошив плащей, портков и рубах?
— Не думал даже. Кто получает обычно такие заказы, портные, — мальчик пожал плечами и развернулся в кресле боком, так, чтоб удобно разместить ноги на сундуке. Он готовился к новой забавной истории из жизни Ливды, — а что ты об этом знаешь?
— Хо! Я знаю, что плащи великолепной пехоте его величества пошьют из гнилой дерюги; что покрасят их в красное и желтое так, что цвета полиняют после первого же дождя или попросту после того, как вояки в первый раз пропотеют; что сапоги окажутся из пересушенной кожи; что пуговицы для курток куплены у старьевщика; что…
— Погоди, Хромой, ты хочешь сказать, что меня обкрадывают?
— А ты хочешь сказать, что не знал этого?
Лериана хихикнула. Хромой не верил своим глазам — сегодня она казалась совершенно нормальной девушкой. Даже не так — сегодня она казалась самой прекрасной девушкой в Мире. Только у самой прекрасной девушки с Мире могут быть такие глаза. Меняла смутился.
*** Эрствин поглядел на кузину, потом на менялу. Хромому показалось, что мальчик не слишком удивлен поведением Лерианы. Возможно, при нем она всегда ведет себя по-человечески? Во всяком случае, юный граф воспринял смешок как должное. Хотя и обиделся, наверное. Во всяком случае, парнишка сконфузился еще больше.
— Нет, Хромой, ты все же объясни. Ну, я понимаю, что казенные поставки — выгодное дельце, потому что заплатят наверняка. Но ты говоришь о таких вещах… таких явных! Ведь легко проверить, что сапоги гнилые, а пуговицы от старьевщика… Гангмар бы взял эти пуговицы, вот еще морока!
— Именно, друг мой, именно. Для тебя это морока. Поэтому, хотя проверить легко, но ты не станешь проверять. Да! Я еще не сказал, что кормить непобедимую армейскую пехоту будут тухлятиной. Но это потом, после. Сперва их обрядят в обноски, которые сошьют не городские ткачи, а вредные тетки из вдовьего сестринства при монастыре Ателиты.
— Вот, значит, как…
— мальчик стиснул губы. Он что-то обдумывал. Не исключено, над кем-то из ливдинских чиновников уже начинает собираться грозовая туча.

Он что-то обдумывал. Не исключено, над кем-то из ливдинских чиновников уже начинает собираться грозовая туча.
— Да уж, Эрствин, именно так! Но не спеши рубить головы изменникам. Как ты думаешь, почему твои бездельники кроят плащи солдатам из гнилой ткани? И пуговицы с помойки — почему?
— Что ты имеешь в виду?
— Разграблен обоз с костью и поделочным камнем, ты слыхал? А ткани, заказанные Кутоками в северных городах, захватили морские разбойники. Цех резчиков заказал поделочный материал, поскольку имел казенный договор. То же самое — портные. Небось, уже успели часть денег передать поставщикам авансом. Что им теперь остается, как не выкручиваться самыми дрянными средствами? Они тоже жить хотят… в общем, не тебе бы с них спрашивать, друг мой.
— А я тут при чем? Почему должны страдать имперские солдаты?
— При том. Ты — при том, что кость, заказанную и оплаченную ливдинским цехом резчиков, прихватил один из дворян, которые частенько навещают тебя в Большом доме, поздравляют с победой над разбойниками ок-Рейселя. А северяне безнаказанно бесчинствуют там, где им могли бы помешать галеры. А галеры — в порту, пока матросы сторожат Леверкой. Ты не знал о том, что северяне разбойничают в море? И о том, как твои замечательные дружки, сантлакские рыцари, грабят караваны? Так погляди в сундуке! Да, в том самом, на который так удобно ставить сапоги. Я думаю, там немало жалоб, на которые ты никогда не ответишь.
Эрствин совсем приуныл и торопливо убрал ноги с упомянутого сундука.
— Ну, Хромой! Ну я же…
— Тебя все любят, друг мой. Имперцы — за то, что отдыхают в порту и Леверкойском замке, вместо того, чтобы рисковать головой в море. Дворянчики — за то, что могут спокойно грабить караваны. Нет, не казни себя, — глядя на расстроенного паренька, меняла решил, что переборщил. Не нужно было так набрасываться на мальчишку. Все-таки Эрствин — только ребенок.
— Я вовсе не хотел тебя обидеть. Я хочу сказать, что из тебя вышел отличный барон Леверкой. А вот как граф ты, конечно, выгядишь не так уж…
Эрствин опустил голову. В общем-то, все именно так и было — окрестные господа приезжали сюда, заверяли в дружбе, восхищались победой над коалицией ок-Рейселя… пили за здоровье отважного Леверкоя, а жалобы горожан тем временем пылились в сундуке. Туда их швырял, не читая, отважный барон. Странное дело, пока Эрствин не видел возможности заполучить собственный замок, он изо всех сил старался навести порядок в городе. Но, лишь завладев Леверкоем, позабыл о делах Ливды. Имперская армия, будущая встреча с его величеством… юный граф теперь озабочен лишь тем, как бы выставить себя в лучшем свете перед императором. А ведь замок-то взят лишь благодаря Хромому да его таинственным помощникам. И вот теперь Хромой упрекает его в пренебрежении городскими делами.
Эсртвин поглядел на менялу.
— Хромой, я не хотел… я не думал. Кстати, уже начали поступать деньги в счет… ну, за пленных. Ты можешь получить. То есть, я хотел сказать, что ты, ну, твои друзья…
Лериана встала (Хромой тут же вскочил), подошла к брату и взъерошила ему волосы на макушке. Эрствин сердито отмахнулся. Меняле снова стало неловко, барон с кузиной вели себя так, будто он — член семьи.
— Эрствин хотел сказать, — заявила вдруг девушка, — что деньги, это самое малое из всего, что мы должны вам.
Меняла поклонился. Он чувствовал, что краснеет. Ему хотелось поскорей убежать отсюда, от Лерианы, от ее глаз… и еще хотелось не уходить никогда.
ГЛАВА 44 Графство Леонг, город Ойверк, Анновр
Графство Леонг, со всех сторон ограниченное рукавами Золотой Реки — лакомый кусок. И в более спокойные времена за эту землю непрерывно шли войны между властителями Фенады и Анновра. Формально поводом к спорам служили неясно составленные прежние соглашения, где граница между королевствами указывалась как «проходящая по берегам Золотой реки».

Так-то оно так… да больше века назад своенравная река разделилась на два рукава, которые с тех омывали изрядный кусок земли. Кому должен принадлежать этот край, слишком большой, чтобы именоваться островом? Слева — река и берега, справа — река и берега…
Нарекли землю посреди вод — Леонг. И с того самого дня, как Золотая выбрала новое русло, не прекращаются войны за Леонг. Между прочим, оказалось, что луга здесь, обильно заливаемые весной, являются отличным пастбищем, именно отсюда, из Леонга, вывозят лучшую шерсть.
Графство то оказывалось под властью Анновра, то переходило к Фенаде. Обе стороны жаждали владеть плодородной землей, никто не уступал. Даже император Элевзиль II, который, вообще-то был правителем строгим и неодобрительно относился к любым междоусобицам в империи — и тот не решился запретить королям Анновра и Фенады драться за Леонг. Леонгские войны составляли неотъемлемую часть образа жизни обоих королевств и служили неисчерпаемым источником дохода для завсегдатаев «Очень старого солдата» в Ренпристе.
Около пяти лет назад одолел фенадец. Прежний король Анновра получил во время очередной кампании смертельные раны, умирал долго, больше года… За это время Гратидиан Фенадский укрепился в Леонге, а Деймут I, молодой правитель Анновра, так и не решился возобновить войну. Зато он укрепил городок Ойверк, к северу от которого Золотая и разделяется на рукава, и выстроил бастион на восточном, фенадском, берегу. В Ойверке река сужается, к югу Золотая гораздо шире — так что других мостов нет, только ойверкский. Зато сооружение мощное, настил широк настолько, что три повозки могут проехать в ряд. Ну, разумеется, по три стража не допускает, однако в обе стороны непрерывно течет поток людей и грузов, все платят графу Ойверкскому, доход огромный получается! Единственный брод — далеко на юге, теперь он захвачен гевцами, так что все дороги ведут ныне в Ойверк.
Когда в прошлом году графы Фенады восстали против Гратидиана, Деймут Анноврский подсуетился — и сманил правителя Леонга на свою сторону. Тот выгнал людей фенадского короля, объявил Леонг своим и тут же принес оммаж Деймуту — за измену ему полагалась десятая часть мостовых пошлин Ойверка в течение двадцати лет. Леонгский граф прислал в Ойверк своих людей, чтобы проверяли счета, а заодно — помогали охранять мост. Таким образом охрана переправы удвоилась, а бдительность ее — можно сказать, во все десять раз выросла, ибо люди из Леонга и Ойверка следили друг за дружкой рьяно и неусыпно. Еще строже стало, когда Гратидиан при помощи нелюдей отстоял Фенаду и одолел мятеж. Опасаясь гномьего нашествия, Деймут Анноврский велел установить новый порядок. Теперь ворота укреплений на обеих сторонах Золотой никогда не распахивались одновременно. Открылись ворота, к примеру, со стороны города, на анноврском берегу, пропускают солдаты путников. Но в это время ворота на фенадском берегу заперты. Заполнится мост повозками и всадниками, зазвонит колокол — и ворота Ойверка запирают. Только после этого распахнутся ворота на правом, фендском, берегу. Долго, муторно… путники ругаются, но ждут. А что делать? Другой переправы нет. «Нелюдей ругайте, Гратидиана-изменника ругайте, — отвечают стражники на брань, — а нам бы вас тоже пропустить скорей охота, потому что на ваши морды глядеть — не велико удовольствие, да королевский приказ строгий: двое ворот никогда не отворять. Не то, неровен час, нагрянут злобные карлики, вас же первых в реку скинут!

Гномов боялись все, так что ворчали и подчинялись. О том, что произошло в Фенаде во время мятежа Альгейнта, рассказывали всякое, слухи ходили один страшней другого. Будто бы карлики беспощадны и кровожадны, и кровь льют ведрами… Кто верил, кто не верил — но ничего доброго от нелюдей, ждать не приходится, тут уж все согласны. Впрочем, торговали с Фенадой по-прежнему, да, пожалуй, побольше даже! Как не торговать, если у горцев товар преотличный? Как не торговать, если они платят исправно и за ценой не стоят? Вот и шли обозы в Фенаду и обратно.

И все — через ойверкский мост. Притом у стражи в Ойверке был приказ: если объявится хоть один карлик, ворота на обоих берегах — на запор!
*** Вот захлопнулись створки на правом, восточном берегу, на башне ударил колокол. В Ойверке, на западной стороне, стражники распахнули ворота. Потекли два потока навстречу друг другу — вереница повозок с фенадского берега, которые дожидались на мосту, двинулась в город, а оттуда на мост — обоз виноторговцев. Старшина каравана заранее отсчитал стражникам проездные. Солдаты лениво постучали древками коротких копий по бочкам, сержант потребовал вина на пробу, ему налили кружку. Порядок такой, старинный обычай. Это все — заранее, пока ворота закрыты. Теперь же, не теряя времени, возницы подстегнули лошадей, направляя в створ. Сержант отхлебнул, покачал головой — вино среднее, так себе. Повозки с фенадского берега тем временем миновали портал, их было немного.
— И что, покупают нелюди винцо-то?
— осведомился сержант.
Караванщик не ответил, будто и не слышал вопроса. Он, отвернувшись, провожал взглядами повозки со здоровенными бочонками, исчезающие в воротах. Пересчитывал. Когда осталось по эту сторону только два бочонка, поглядел на стражника.
— Покупают, — потянулся рукой за спину, под плащ, — и платят исправно!
Позади за пояс был заткнут длинный нож. Купец выхватил оружие и всадил в горло сержанту. Тот как раз делал длинный глоток, допивал, что оставалось в кружке, и запрокинул голову — шея была открыта. Остатки вина и кровь хлынули на кольчугу, сержант захрипел и осел на мостовую. Телега в воротах опрокинулась набок, с грохотом и треском переломилось колесо. На тех повозках, что уже въехали на мост, из бочонков вылетели днища. Плеснулось дешевое вино, которое было налито в полость между настоящим дном и фальшивым, и изнутри полезли гномы. Они рычали, топорщили бороды и потрясали секирами. Карлики в самом деле были злы — две недели, целых две недели пришлось им томиться в подвалах здания, снятого в Ойверке фенадским виноторговцем, потом трястись в тесном пространстве бочонков, дышать спертым воздухом, набивать шишки на ухабах — и все ради этого мига, ради драки на ойверкском мосту.
Возницы — люди Гратидиана — разворачивали телеги, отгоняли в стороны. Из бочонка в центре конвоя выволокли длинную тяжелую лестницу из толстых канатов и прочных дощечек. Закрепили, набросили крючья на перила моста, потащили канаты, чтобы привязать понадежней. На реке уже показались барки — шли по течению. Матросы склонились над якорями, чтобы бросить вовремя, сдержать суда точно под мостом.
Из палубных люков полезли гномы, выстраивались на палубах, поправляли шлемы и готовились к бою.
Те, что сидели в бочках, с ревом набросились на стражу в воротах. Сперва фенадцы, изображавшие возниц, сунулись помочь — да куда там! Наоборот, от греха подальше кинулись к своим на мост. Карлики злы настолько, что, кажется, готовы резать всех подряд! Всех, кто нормального роста!
Король Грабедор отрядил для захвата ойверкского моста самых яростных и отчаянных бойцов, теперь они свирепо рубились в створе ворот, стражники — с гербами графов Ойверка и Леонга — бежали отовсюду, спешили отбить, освободить проем, выволочь обломки телеги и затворить ворота… но где там! Гномы яростно рычали, размахивая топорами, доспехи на них гремели, бренчали. Казалось невозможно поразить этих плотно сбитых массивных карликов, закованных с ног до головы в сталь. Солдаты набегали, тыкали копьями, рубили — но гномы только кряхтели, получая удары — и тут же отвешивали полновесные выпады, от которых противники разлетались, словно кегли. В бастионе на фенадском берегу размещался гарнизон — сорок человек. Эти могли бы контратаковать, напасть через мост… но солдаты так и не решились покинуть укрепление. Хотя на мосту им противостояло только полтора десятка плохо вооруженных возниц, но с башен бастиона были видны барки. Суда подходили, бросали якоря, по лестнице карабкались, быстро перебирая конечностями, гномы в латах, издали кажущиеся квадратами из сверкающей стали.

Хотя на мосту им противостояло только полтора десятка плохо вооруженных возниц, но с башен бастиона были видны барки. Суда подходили, бросали якоря, по лестнице карабкались, быстро перебирая конечностями, гномы в латах, издали кажущиеся квадратами из сверкающей стали…
*** Солдаты на фенадском берегу, отрезанные от города, перебегали от бруствера к брустверу, разглядывая, что творится внизу. Три барки доставили около сотни гномов — карлики перелезали через высокий парапет, возницы хватали их плечи, подтаскивали, помогали перевалить. Гномы выхватывали притороченные за спинами секиры и бежали к воротам. Теперь их набиралось достаточно, чтобы атаковать — и они стали теснить солдат.
С другой стороны — на дороге, ведущей с правого берега, уже показалась сверкающая доспехами колонна — Гратидиан Фенадский с отрядом кавалерии и гномье войско. На сей раз король Грабедор решил не доверять никому и сам возглавил поход. Когда приходит пора великих свершений, королю надлежит рисковать наравне с подданными. А нынче пришла именно такая пора — народ Вольных гор расколот, разделен. Изменников следует вернуть под руку Короля-под-горой. Измена Гравелина Серебро беспокоила великого повелителя гномов куда больше, чем все армии людей вместе взятые. Грабедор вывел в поход всех, кого только мог, по его слову поднялись все кланы. Небольшие отряды остались стеречь южные границы Фенады — больше для того, чтобы демонстрировать алчным гевцам, что королевство Гратидиана под надежной защитой.
Между колоннами вооруженных гномов катились военные машины Крактлина. Волокли технику могучие ломовые лошади, предоставленные Гратидианом. С собой было велено взять только самые небольшие и легкие машины, чтобы не задерживали в пути, но и эти производили впечатление.
На расстоянии трех полетов стрелы от предмостного укрепления армия остановилась. Гномы расступились, поджидая Крактлина. Гратидиан отсоветовал пускать в ход камнеметы — боялся, что гномы повредят мост. Подручные Крактлина начали собирать штурмовую машину, которую перевозили в разобранном виде.
Тем временем гномы оттеснили солдат из ворот. Латники отступили на улицы, над городом поплыл звон набата. Слыша этот грозный гул, горожане выбегали из домов. Цеха прекратили работу, ремесленники бросились к семьям. Лишь немногие спешили к сборным пунктам, где мастеровым надлежало вооружиться, чтобы выступить на защиту города. Жители Ойверка не были трусами, им не раз приходилось оборонять город от набегов, но уж очень внезапно все случилось в этот раз — без объявления войны, без ожидания, какое обычно предшествует осаде… Враг у ворот! Нежданный, страшный.
Кое-кто из ойверкцев бросились к воротам, ведущим на запад — это были вовсе не самые трусливые, а скорей самые бедные, кому не жаль оставить жалкий скарб. Ну и, разумеется, купцы, путешественники, бродяги, то есть те, кто легок на подъем. Оказалось, что западные ворота заперты. Когда гудит набат, положено запирать ворота. Толпа перепуганных беглецов требовала отворять, стражники сперва возражали, затем, испуганные грозными криками, все же отперли замок. Люди, когда они боятся по-настоящему, куда страшней, чем самые злобные враги.
Гномы сунулись в улицы, расходящиеся от укрепления у моста. Солдаты уже не надеялись отбиться и отступили. Двери домов были заперты, из окон второго этажа в нелюдей полетели горшки и обломки мебели. Мальчишки, взобравшись на крыши, швыряли черепицей. Для них это было игрой — приземистые фигуры на мостовой, немногим выше ростом, чем они сами. Гномы стали высаживать двери, люди прекратили бросаться хламом и завыли. Слыша эти крики, в дальних домах тоже начали причитать женщины. Паника нарастала и распространялась вдоль улиц. Перепуганные ойверкцы выбегали, оглядывались — и бросались к западным воротам. Мальчишки перебирались с крыши на крышу, но теперь и им стало страшно. Гномы уже врывались в дома, потом выскакивали наружу и бежали к соседним зданиям.

Глаза их были безумными, с лезвий секир стекала кровь. Теперь и тех, кто сомневался, проняло… Карлики продвигались от дома к дому — и все чаще встречали распахнутые двери. У жилища Этвина Красного, знаменитого чародея, гномов ожидал сюрприз — двое учеников мага взобрались на крышу с ведрами. Когда нелюди показались у двери, по знаку мага один из юношей вылил воду, а Этвин пустил струю холода из окна. На головы карликам обрушился поток длинных острых сосулек. Красный специализировался на морозной магии, он обслуживал городские бойни и достиг в своем ремесле больших успехов.
Доспехи защитили захватчиков, они отделались царапинами, но странное нападение удивило гномов, никогда не встречавшихся с подобным. Нелюди отступили, чтобы дождаться подхода главных сил.
За мостом начал работать таран. Если бы не вой перепуганных горожанок, его было бы слыхать и здесь, на анноврском берегу…
ГЛАВА 45 Ливда
Конечно, никуда Хромой не ушел, он даже не вернулся домой ночевать. Эрствин подчеркнуто серьезно, едва не плача, попросил менялу помочь ему сделать то, что должен сделать настоящий граф. Хромому казалось, что со стороны этот разговор выглядит ужасно нелепо и смешно:
— Ты не уйдешь, а? Давай вместе!
Они полезли в этот здоровенный сундук и стали разбирать верхние слои документов. Придавденные тяжелой крышкой, листы спрессовались в плотную упругую массу.
Похоже, Эрствин попросту боялся в одиночку лезть в здоровенный сундучище, словно в пещеру, где может таиться дракон. А вдвоем — не страшно. «Вот! Нет, не то… А это?!. Стой, уже слишком ранние даты, где-то повыше ищи… вон там, в углу еще не смотрели» Раскопали жалобы купцов на самоуправство и грабеж, рапорты капитанов галер и прочее. Попутно, разумеется, из мрачного чрева сундука всплыло еще несколько весьма любопытных документов.
Хромой несколько раз косился в сторону притихшей у холодного камина Лерианы, не смеется ли? Нет, девушка не смеялась и, похоже, внимательно слушала. И теребила цепочку с бронзовой эльфийской монеткой. Потом Хромой с мальчиком увлеклись обсуждением завтрашних планов и даже не заметили, как Лериана ушла. Только, когда скрипнула дверь, увидали, что ее нет на прежнем месте. Странная девушка.
А Эрствину было не до кузины и ее странностей, к тому же он привык… Они с Хромым проговорили полночи, потом меняла заявил, что юному графу нужно выспаться перед завтрашним Советом. Мальчик потянулся и зевнул — конечно, он только теперь сообразил, что очень хочет спать. Хромой устроился в сдвинутых креслах прямо там же — в комнате с попугаем. И положил ноги на сундук. А ведь в самом деле, очень удобно.
Наутро граф потребовал созвать Совет. Гойдель ок-Ренг, как обычно, не стал выражать вслух собственного удивления по поводу того, что Хромой ночевал в апартаментах Леверкоев, а равно — и по поводу Совета. Поклонился и отправился отдать распоряжения посыльным. После завтрака Эрствин повел Хромого к казначею, там продемонстрировал расписки — трое рыцарей, ок-Рейсель и двое из десяти его союзников — внесли выкуп за жизнь отпрысков. Остальные пока не появлялись. До назначенного срока оставалось несколько дней. Хромой получил причитающуюся долю, по привычке отметил недостаточный вес нескольких келатов, отпустил пару шуток насчет небрежности графских казначеев… и, наконец, ссыпал серебро в мешок. Увязал потуже, чтоб не бренчало. Мешочек получился довольно увесистый. А вскоре появился Гойдель и доложил: члены Совета собрались. Поскольку приглашение было разослано поутру, удалось застать по домам всех. Троих синдиков не оказалось в городе, но это были как раз менее значительные персоны. Ничего, пусть потом сами жалеют, что не были на историческом заседании!
Гойдель проводил графа к дверям в главный зал, откуда доносился ровный гул — почтенные мастера обсуждали новости и гадали, что могло послужить причиной нынешнему собранию.

Хромой, помахивая мешочком, шагал следом за графом и ста