Дети Хедина

Дети Хедина

Автор: Ник Перумов

Жанр: Фэнтези

Год: 2013 год

,

Ник Перумов. Дети Хедина

Предисловие
«Было это давно и неправда», когда ваш покорный слуга впервые оказался в роли «наставника» и «руководителя мастер-класса». Шёл благополучный во всех отношениях 2006-й год, пиратство ещё не поставило официальное книгоиздание на колени, уткнув ему в затылок ствол пистолета, о мировом экономическом кризисе никто не слышал, жизнь казалась безоблачной, ну, или почти безоблачной.
В течение полутора десятков лет до этого я писал в полном одиночестве, особенно после переезда на работу в Америку. Сеть и редкие конвенты были единственным «окном» в русскую среду авторов и читателей фантастики. Возможность поделиться накопленным и взглянуть со стороны на то, что сам я считал «столпами жанра», подкупала, и так я неожиданно для самого себя, по просьбе организаторов Роскона, возглавил «мастер-класс».
С тех пор прошло уже почти семь лет, но мастер-класс или просто МК, стал не просто регулярным. Он превратился в тесно сплочённую группу единомышленников, людей, поддерживающих друг друга, при всём разнообразии писательских стилей и методов.
С тех пор МК собирается регулярно — это если не считать постоянного общения в сети, поистине уничтожившей расстояния. Участники совершенствовались, у них выходили романы и повести, многочисленные рассказы; но не представлялось случая собрать всех этих авторов вместе.
В этом сборнике мы исправляем помянутое выше упущение.
Под одной обложкой здесь встретились самые разнообразны рассказы и небольшие повести. Ни одно не писалось специально «под сборник», нам хотелось представить читателям всю когорту авторов в их изначальном разнообразии.
Но откуда это странное название? Что за «дети Хедина», ведь у него никаких детей никогда не было? Более того, кто помнит мои книги, даже само появление оных грозило ему в бытность Истинным Магом неотвратимой гибелью?
И, сколь бы соблазнительно (и лестно) не было бы мне приписать себе «рождение» представленных в сборнике авторов, это тоже не так: на мастер-класс они пришли уже зрелыми людьми, со своей позицией и тематикой, своими излюбленными приёмами и узнаваемым стилем. Нет, здесь дело в другом: если охарактеризовать одним словом тех, чьи тексты вы найдёте под обложкой, я бы выбрал слово «миро-творцы», с ударением на «ы».
Им интересно именно творить миры. С этого лично у меня начинается любая история — с картины, пейзажа, на фоне которого разворачивается некое действие, сперва, быть может, не совсем понятное даже мне самому. Все, кто пришёл в наш (уже давным-давно не «мой») мастер-класс — все они немного маги, создатели собственных миров, их творцы. Миры самые разные — от небольшого, подобно театральным подмосткам — до огромных, бескрайних вселенных, вроде Упорядоченного.
Всё меняется, изменился и сам мастер-класс — мероприятие, где Мастер учит, наставляет, указывает на ошибки и объясняет, как их исправить, перерос в «семинар» — содружество не подмастерьев, а писателей, каждый из которых имеет собственный голос, творческую манеру. Именно это, своеобразие и необычность каждого, мы и хотели представить в сборнике.
Он — не первый результат работы литературного семинара. Осенью 2012 года стартовал проект «Ник Перумов. Миры», авторами которого стали участники мастер-класса. В хорошо известную читателям вселенную Упорядоченного пришли новые имена, со своим видением и представлением, как должно быть. Я счастлив и горд, что давно придуманный мною мир дал толчок к публикации романов Дарьи Зарубиной и Аркадия Шушпанова, Натальи Каравановой и Эрика Гарднера, что на подходе книги Натальи Болдыревой и Юстины Южной, Сергея Игнатьева и Ирины Черкашиной…
Над проектом семинар работает единой командой.

Но авторам приходится творить в пределах вселенной Упорядоченного, вписывать свои образы, идеи, сюжеты в уже знакомый читателю мир.
Здесь же, в этом сборнике, участники семинара получили возможность снова выступить командой, только на этот раз подарить читателю ключи от дверей в свои собственные миры. Миры совершенно разные. Под обложкой «Детей Хедина» собраны и героическая фэнтези, и НФ, и мистика, фантастика боевая, романтическая, социальная. Но главное, что объединяет тексты сборника, это неустанный поиск во всем множестве миров гармонии, чистоты сердца и твердости духа, не формально правильного действия или решения, а верного, истинного, настоящего, идущего от сердца. Поиск того, что мы называем «миром в душе», в микрокосме, вселенной, уместившейся в одном человеке. «Миро-творцы» из литсеминара не насаждают мир, но пытаются сделать то, что важно читателю сейчас — принести мир в душу читателя. Дать надежду. Истории, рассказанные авторами сборника, печальные или светлые, яркие или меланхолично-задумчивые, оставляют одно общее ощущение — того, что непримиримые, казалось бы, конфликты разрешимы, что в самую страшную минуту найдутся силы бороться и жить, что всегда есть то, ради чего продолжать жизнь и борьбу. Люди, не совсем люди, да и совсем не люди приходят на помощь друг другу, Судьба благоволит не сильным, а чистым сердцем. И всегда есть вера в то, что, даже если все плохо, «все будет хорошо».
Сборник назван «Дети Хедина» не потому, что ваш покорный слуга «породил» литературные карьеры его участников, а потому, что подобно Хедину каждый из них может и умеет творить собственные миры. Миры, куда читатели готовы идти следом за автором. Мало придумать «мир с зелёным солнцем», как говорил профессор Толкиен, мало даже обосновать наличие в нём именно зелёного светила; важно, чтобы за автором туда последовал бы читатель, увлечённый именно характерами персонажей, а не просто красивыми декорациями.
Не тратя драгоценное время читателя, кратко представим авторов сборника и их рассказы.
Открывает книгу повесть «Отцова забота», однако о ней мы по понятным причинам поговорим в самом конце.
Оля Баумгертнер, автор «Охотника за ведьмами», уже опубликовала три книги: «Колдовская компания», «Связующая магия» и «Коготь дракона». Оля — рассказчик спокойный и обстоятельный. В «Охотнике…» она намеренно обращается к классическому сюжету — мы и они, люди и колдовской народ, что дальше? Непонимание, страх, презрение, ненависть? И как можно пройти по грани меж этих двух миров, поражая худшее, что есть в обоих, и стараясь спасти лучшее? Ян, герой «Охотника…» как раз и отказывается от навязшего в зубах «выбора», не решает «с кем быть». Он раз и навсегда решил, что останется на стороне собственной совести. Кто-то из читателей, возможно, не согласится с его выбором, но так именно это и является задачей автора — предложить читателю самому решить, что правильно и что нет.
Наталья Болдырева запомнилась своим дебютным романом «Ключ». В настоящем сборнике она выступает с рассказом «Продавцы надежды». Всесильные технологии порождают веру в себя ничуть не менее сильную, чем мировые религии. Но потом вера замыкает круг, ибо, хоть и сильна, и способна сподвигнуть на великие дела, точно так же способна сделать человека рабом своей собственной веры. И дорога к другим начинается с шага к себе самому…
«Весенний трамвай» Дарьи Зарубиной, что дебютировала романом «Свеча Хрофта» в рамках уже упоминавшегося выше проекта — рассказ-акварель, рассказ-звучание. Рассказ о времени, что не всесильно, о тайне, кроющейся под нашими ногами.

Рассказ о времени, что не всесильно, о тайне, кроющейся под нашими ногами. Поэтика старого города, трамвая, соединившего причудливой сетью человеческие судьбы. Рассказ о надежде, о том грозном чуде, что удаётся повернуть на пользу хорошим людям, побеждающим, как и положено. И не надо думать, что линии волшебного трамвая проложены в вашем городе, как того захотелось каким-то скучным проектным конторам…
Сергей Игнатьев соединяет в «Маяке для Нагльфара» классичность советской военной прозы с мистикой Третьего рейха. Новому поколению русской фантастики нельзя уходить и отказываться от темы Великой Отечественной, чем дальше, тем более важным это окажется для сохранения нашей культурной идентичности.
Наталья Караванова также дебютировала в крупной форме романом «Сердце твари», выпущенной в рамках проекта «Миры». Её рассказ «Там» — история выбора, я бы сказал — азбука того, как оставаться человеком, когда, казалось бы, никакого выбора нет и быть не может. Лаконично и жутко, нарочито сдержанным, повседневным языком, внезапно перемежающимся вспышкой чувств, как костёр в ночи.
Повесть Людмилы Минич «Широкими мазками» — неторопливый в сюжетном плане текст, основное действие которого сосредоточено во внутреннем мире героев. Это сложнейшая химия единственного касания двух судеб, итог которого — еще одна спасенная, а может — навек отравленная прикосновением к невыразимому потерянная душа.
Если бы был такой официальный жанр — семейная фантастическая литература, то его ярким образцом стал бы рассказ Милы Коротич «Пылесос». Даже не семейная фантастика — мамина. Это удивительно яркий, чуть ироничный сплав фантастики, притчи и доброй сказки с хорошим и спокойным концом, которую рассказывает на ночь мама. И после этой сказки не боишься спать без света, потому что за стеной твои родители — самые сильные, надежные и мудрые люди на земле, почти супергерои. Почти?
Текст Юлии Рыженковой «Джем» — это нерв, это обнаженные высоковольтные линии чувств и эмоций, напряжение которых захлестывает героев, ломая, калеча и одновременно очищая. Таков же и стиль рассказа — рваный, мучительно-искренний. Героиня Юли оказывается удивительно сильной в своей чувственной беззащитности.
Не таков герой рассказа Павла Сидоренко «Отражение. Гамма-синий». Это беглец. Он не готов остаться лицом к лицу со своим страхом, он предпочитает отправиться на край вселенной за призрачной надеждой. Но все оказывается не тем, чем кажется. Но… не будем раскрывать интриги.
«Лилипуты в Бробдингнеге» Максима Тихомирова — рассказ-загадка, рассказ-игра. Зажатое в тисках голода человечество вроде бы отыскало решение задачи, открыло неиссякаемый источник пропитания. Но… полноте, человечество ли? Или что-то его только напоминающее? Или что-то совсем иное, чужое и жуткое, только принявшее облик человечества? Персонажи Свифта? Мы нынешние? Те, кто пришёл нам на смену?… Но, кто бы то ни оказался, он не может называть себя человеком, если его ведет лишь одно желание — набить брюхо.
В более традиционной фэнтезийной манере выполнена повесть Надежды Трофимовой «Черный брат». Средневековый монастырь, молодой отступник, в чьем сердце вступили в последний поединок долг и чувство. И неожиданная развязка, расставляющая все по своим местам. Благодаря неторопливому и ровному стилю повести не замечаешь, как с головой погружаешься в мир черных братьев, как захватывает и увлекает история и до самой последней страницы не отпускает напряженное ожидание развязки.
Женщина творит новые жизни. Это её величайшее предназначение. Но что делать, если, как в рассказе «А-кушерка» Натальи Фединой, рождение маленького человечка становится сродни работе сапёра? Если работа акушерки — не только помогать прийти в этот мир, но и безжалостно уничтожать рождающихся «иных», что опаснее атомной бомбы, как совместить великий женский долг и призвание с этой беспощадностью? где проходит граница и есть ли она вообще?
Дивный новый мир в рассказе Ирины Черкашиной «Путь атлантов» — о ловушке, что расставляет коварное совершенство, о том, как, стремясь «дать счастье», разум зачастую убирает саму необходимость думать, стремиться, бороться, искать.

Женщина творит новые жизни. Это её величайшее предназначение. Но что делать, если, как в рассказе «А-кушерка» Натальи Фединой, рождение маленького человечка становится сродни работе сапёра? Если работа акушерки — не только помогать прийти в этот мир, но и безжалостно уничтожать рождающихся «иных», что опаснее атомной бомбы, как совместить великий женский долг и призвание с этой беспощадностью? где проходит граница и есть ли она вообще?
Дивный новый мир в рассказе Ирины Черкашиной «Путь атлантов» — о ловушке, что расставляет коварное совершенство, о том, как, стремясь «дать счастье», разум зачастую убирает саму необходимость думать, стремиться, бороться, искать. Наша сила есть продолжение наших слабостей, и что случится с ней, если убрать их, если избавиться от недостатков и ограничений?
Рассказ Аркадия Шушпанова «Служивый и компания» можно было бы назвать социальной фантастикой, но это не плакатно-едкая, хлесткая сатира на общество, а пронзительно-печальная история о судьбе, истории, памяти человека и человечества. «Служивый» — рассказ о дружбе, памяти, об ответственности перед собой и о человечности. Но хранители этой человечности… не совсем люди.
Юстина Южная в «Чужой» шаг за шагом следит за безумной любовью, за тем, что за любовь принимают. Но на самом деле самой любви там вовсе нет. Есть её призрак, мучительные воспоминания, разрываемые с кровью связи душ и сердец. Произведённый во спасение «обмен разумов» оборачивается напрасной жертвой ради своей и чужой любви. «Чужая» — это кровь сердца, сродни лебединой песне. В ней слышен чистый и сильный голос чувства — то, что отличает все тексты Юстины Южной.
Герой повести Натальи Колесовой — дом. Таинственный, открытый, как сердце его хозяйки. Дом-перекресток и дом-приют. Воплощенная надежда, которой так не хватает в этой вселенной одиночества и потерь. «Дом» — лиричная, очень женская проза.
Надежда Карпова в рассказе «Фея света» предлагает нам взглянуть на сложный и запутанный мир, где властвует загадочная всемирная сеть Вирж, но взглянуть — глазами совсем молоденькой, наивной и романтичной девушки. Аинде предстоит решить — верить или не верить, простить или лелеять обиду, позволить себя защитить или стать защитницей близких, феей света.
«Отцова забота» — рассказ о вечных темах, о долге и ответственности, о верности и о прощении. Об умении простить даже то, что, казалось бы, простить невозможно. Повесть нельзя разобрать на части и рассортировать, «кто что делал».
Каждое слово, каждый образ — независимо от того, кем был предложен вначале — стал общим. Нет нужды вдаваться в подробности, «кто что придумал». Соавторство позволило взглянуть на события с двух сторон, ярче показать то, что каждый из нас по отдельности, быть может, оставил бы без внимания. Мне кажется, получилось интересно. Но окончательный вердикт может вынести только читатель…
В нашем мастер-классе нет заданных тем или излюбленных жанров, есть только один критерий — писать интересно. Надеюсь, так же интересно будет и читателю, что откроет этот сборник, что он найдёт для себя авторов по душе, и эти рассказы станут только первым шагом к новым книгам.
Ник Перумов
Ник Перумов, Дарья Зарубина
Отцова забота
— Что, взяли?.. Взяли, да?.. Пять девчат, пять девочек было всего, всего пятеро!.. А не прошли вы, никуда не прошли и сдохнете здесь, все сдохнете!..
Б. Л. Васильев. А зори здесь тихие…
— Угарова! Матюшин! Машка, Игорь, оглохли, что ли?
Машка обернулась первой.

.
Б. Л. Васильев. А зори здесь тихие…
— Угарова! Матюшин! Машка, Игорь, оглохли, что ли?
Машка обернулась первой. Она всегда реагировала на долю секунды раньше Игоря. И раньше, в детстве, умудрялась осалить его в первую же секунду игры, и Игорю приходилось гоняться за ней по двору, пока Машке самой не надоест бегать. И потом, на фронте, когда фриц уже выцеливал его из засады, Машка успела выстрелить раньше. За тот фронтовой должок Игорь так и не рассчитался — развела их война, его на Первый Украинский, ее на Первый Белорусский, — зато поднакопил новых за время учебы. То там Рыжая вытянет, то тут подскажет. Вот и сейчас оказалась быстрее, перехватила бегущего Фимку, выросла перед ним, не дав налететь на Игоря.
— Ефим, ты чего кричишь?
— Чего, чего! Декан срочно вызывает, вас обоих. Виктор Арнольдович сказал, немедля, мол, из-под земли, Ефим, голубчик…
— Иди в баню, Фим, — оборвал Игорь, — честное слово, не до шуток. Ты-то уже отмучился. А нам еще до распределения…
— Два пучка нервов и один холодный труп, если будешь куражиться, — саркастически подхватила Машка. — Так что… ха-ха отменяется. В очереди стоим. Талоны на светлое завтра получать.
Стояли они вовсе не в очереди. А в холле второго этажа возле большого окна. Очередь была рядом, за поворотом коридора.
Возле одной из аудиторий, где на высоких, до потолка, дверях красовалась начищенная до нестерпимого сияния бронзовая табличка «Государственная комиссия по распределению», в коридоре толпилось около сотни парней и девчат. Почти половина ребят — в несколько уже поношенной, хотя сегодня выстиранной и отглаженной военной форме, очень многие — с желтыми и красными нашивками за ранение на правой стороне груди и орденскими колодочками на левой. Остальные были в темно-синих двубортных костюмах с петлицами, явно форменного вида. И тут у многих виднелась россыпь наградных лент. Девчонки надели строгие, ниже колена, темные платья. И только те, кто не успел повоевать или не хотел вспоминать о том, что успел, оделись так, как велела погода, — в светлые пары и платьица- восьмиклинки, явно перешитые из чьих-то довоенных нарядов. Форменное платье было и на стоявшей у окна Машке. Игорь был уверен: Уварова наденет другое — зеленое — цвета травы, она еще на фронте все мечтала о том, как выучится и придет на распределение в зеленом. Но, видимо, передумала. Кто мог понять эту Машку?..
А за окном виднелись недавно подстриженные старые каштаны и скамейки, где уже рассаживались счастливцы, получившие распределение. Кто-то радостно размахивал руками, рисуя размашистыми жестами блестящую картину собственного будущего. Кто-то хмуро выковыривал носком начищенного сапога пробившуюся между каменными плитами травку. Не повезло — не в секретный институт, не на самоновейший завод, а куда-нибудь в глубинку, поднимать сельское хозяйство или выковыривать из полей и готовящихся к осушению болот оставшуюся с войны смертоносную «память»: неразорвавшиеся снаряды, мины…
Машка отвернулась от окна. Уселась на подоконник. Игорь не мог оторвать взгляда от заполняющегося выпускниками двора.
— Я получил, — не утерпел Фимка, уж очень хотелось похвастаться. — В институте останусь. На кафедре непрямых и скрытых воздействий. А вам Арнольдыч как раз и велел передать, мол, за распределение надо поговорить. Так что давайте, давайте, ноги в руки и вперед! Отец ждать не любит.
Виктор Арнольдыч и правда был из тех, кто ждать не умел. Да и где ему было научиться? — каждое слово его исполнялось мгновенно, потому что от одного укоризненно-печального взгляда декана все внутри переворачивалось, и казалось, что ты не урок недоучил, не лекцию пропустил, а Родину предал.

Он никогда не повышал голоса, со всеми был дружески-ласков. И потому все звали декана просто Арнольдычем, а чаще — Отцом. Не по фамильярно-фронтовому «батей», который и от губы отмажет, и на что иное глаза закроет, коль дело знаешь, а именно Отцом. Строгим, но справедливым. Даже присказка имелась у старших курсов: «Бога побойся, Отца не позорь». Словно наделили декана особым даром, не то чтобы магическим — магов здесь на каждом углу хватало. Просто было в нем что-то, в добром его мудром взгляде, в тембре голоса, отчего — попроси он отдежурить лишний день, сгонять в город с документами, выучить за ночь новую тему и назавтра лекцию младшим курсам прочитать — хотелось тотчас броситься: выполнить, выдержать, оправдать.
— Идем, Игорек. Девчонки! Света, Таня, очередь подержите? Арнольдычу мы зачем-то понадобились…
— Еще б не понадобились, вы ему экзамены лучше всех сдали, — буркнула блондинистая Татьяна, холодно глядя на Машкину верхнюю пуговицу. Маша подобралась, готовая ответить колкостью.
— Не завидуй, Танюха, все равно ты самая красивая девушка на курсе! — разрядил обстановку Игорь.
Машка едва слышно фыркнула и зашагала по коридору. Игорек насмешливо козырнул зарумянившейся Таньке и в два широких шага догнал подругу.
— Маш, ну не обращай внимания, — заговорил он. — Ты лучшая. Все же знают, хотя кое-кому это и поперек горла.
— Я не лучшая и в лучшие не набиваюсь, — отозвалась Машка, — я просто учить умею.
— Вот я и говорю — лучшая, — улыбнулся Игорь. — Не переживай так. Ничего плохого Отец не скажет. Может, он нам что-то получше выбрал. Тебе — как надежде магической науки, а мне — как твоему главному прихвостню и прихлебателю.
Машка напряженно улыбнулась. Отчего-то к Отцу она всегда шла с неохотой, хотя — Игорь знал — боготворила его, как и остальные на курсе. Но в том была вся Машка — не умевшая, как все…
В просторных, светлых коридорах собирались группками студенты. Машкины каблуки четко выбивали часовой звук из до блеска натертого паркета. С портретов на стенах смотрели солидные академики и доктора наук. Игорь представил себя на одном из этих портретов. Нет, не получается. Мог представить себя студентом, солдатом, даже штатным магом в каком-нибудь небольшом городке, лучше на Севере. Северная надбавка при их образовании — серьезные деньги. Матери бы отсылал с братишками и сестрами, по аттестату. А на портрете в альма-матер лучше смотрелась бы Рыжая. Хотя зря ее прозвали Рыжей. Волосы у Машки были скорее цвета червонного трофейного золота. Был у Игоря раньше брегет, он у мертвого немецкого офицера взял. Девчонке одной подарил, когда с войны вернулся. Девчонка уже замужем та, а брегет Игорь помнил. Золотой, настоящий, с зеленым камнем.
Сейчас пожалел, что Машке не подарил. У нее на фронте волосы коротко острижены были и выгорели до рыжеватого, вот и не заметил, что цвет тот же. Только глаза у Машки не зеленые, а серые. Когда смотрит строго, кажется, что на грудь мраморную плиту положили. Этого Машкиного взгляда многие боялись.
Стайки студентов сновали туда и сюда, окунались в солнечные лучи, бившие сквозь высокие арочные окна, словно купались в них; золотились кудри девушек. Выпуск. Распределение. Молодые специалисты получают дипломы, нагрудные знаки и направления на работу — как писали в газетах, «во все концы нашей необъятной Родины». Строго, но по-родительски смотрел на веселую молодую кутерьму бронзовый Сталин. Игорь бросил быстрый взгляд на фигуру вождя. Машка глаз не подняла, задумалась, еще ниже опустила голову и прибавила шагу.

Строго, но по-родительски смотрел на веселую молодую кутерьму бронзовый Сталин. Игорь бросил быстрый взгляд на фигуру вождя. Машка глаз не подняла, задумалась, еще ниже опустила голову и прибавила шагу.
На календаре была пятница, двадцать второе июня тысяча девятьсот пятьдесят первого года.
Старинное здание в центре Москвы знавало всякие времена. Было оно построено как юнкерское училище, по последнему слову тогдашней техники, с огромными классами и амфитеатрами аудиторий, гимнастическими залами и неоглядным плацем. После революции юнкеров, конечно, не стало; а вот иные преподаватели так и остались. Да и чего было б не остаться? Если дело свое знаешь, кто ж тебя тронет?..
Девушка в небесно-синем платье и парень в офицерской форме, с начищенными сапогами, торопливо шли по коридору. Игорь то и дело кивал кому-то из знакомых. Мраморная лестница с гипсовыми бюстами античных ученых и магов в нишах. Высокие белые ступени с едва различимыми розоватыми и серыми прожилками.
А если сбежать по этим, любому дворцу на зависть, ступеням до самого низа, распахнуть тяжеленные двери с бронзовыми ручками и завитками, чуть отойти и повернуться — то откроется скромная черная табличка, на первый взгляд обычная учрежденческая, как тьма-тьмущая от Калининграда до Петропавловска-Камчатского и от Нарьян-Мара до Кушки. Однако, если прочесть красовавшиеся на табличке золотые буквы…
«Министерство высшего и среднего специального образования СССР. Московский ордена Трудового Красного Знамени институт гражданской и оборонной магии».
* * *
Они миновали парадную лестницу и теперь бежали через бывший плац. В двадцать первом году, едва кончилась Гражданская, здесь посадили парк — первые студенты и первые профессора, кого удалось собрать по всей матушке-России. Потом, правда, многие вернулись из эмиграции, и ученики, и преподаватели. Прошлое тут поминать было не принято. За тридцать лет деревья разрослись, поднялись высоко, роскошные кроны сплелись над дорожками — тут, конечно, постарался факультет растениеводства. На головы Маши и Игоря упала зеленая тень, защебетали птицы — если глаза закрыть, то кажется, словно ты в самом настоящем лесу. Кабинет декана располагался в заднем корпусе, рядом с ректорским. Здесь народу почти не было — оно и понятно, преподаватели все сейчас на распределении.
Дверь в приемную Виктора Арнольдовича Потемкина, доктора магических наук, профессора, члена-корреспондента АН СССР, украшали вычурные бронзовые и каменные маски. В любом другом учреждении (ну, кроме министерств внутренних дел и государственной безопасности) это смотрелось бы дико. Но не здесь. Отец сам не жаловал этой вычурности и помпы, но менять ничего не велел, мол, так заведено. Нужны людям атрибуты власти и могущества — пусть будут. Истинная сила — она не в атрибутах.
Как всегда, маски взглянули на посетителей холодно и подозрительно. Как всегда, Маша с Игорем кивнули, прошептав слова-пропуск. Распахнулись темные, как глаз грифона, дубовые створки.
Секретарша Нина Вейнгардовна ласково кивнула выпускникам:
— Заходите, заходите, Угарова. И ты, Матюшин. Как сапоги-то начистил!.. Виктор Арнольдович уже ждет.
Проходя мимо зеркала, Маша, само собой, мельком взглянула и тотчас поморщилась, принявшись одергивать и оправлять слишком длинное и свободное в груди платье.
Двойные двери. Не простые — из танковой брони. Ходили слухи, что эти броневые листы Арнольдыч, закончивший войну генерал-майором, велел снять с лично им уничтоженных в Берлине «королевских тигров», когда последние фрицы попытались вырваться из кольца. Но это, разумеется, были только слухи.

Но это, разумеется, были только слухи.
В кабинете царил полумрак. Окна тщательно зашторены, горит только зеленая лампа на просторном письменном столе. Стены отделаны мореным дубом, и по ним тоже развешаны бесчисленные талисманы и обереги. Создать универсальную защиту пока никак не удавалось.
Декан поднялся Маше и Игорю навстречу. Немолодой и погрузневший, лысоватый, с обгорелой левой щекой — фронтовая память, он скорее напоминал провинциального счетовода, нежели заслуженного ученого, мага и профессора.
— Здравствуйте, ребята. — Он указал на длинный кожаный диван вдоль стены: — Садитесь. Как полагаете, зачем я вас вызвал?
Отец часто начинал разговор так, когда речь шла о неприятном. Вопрос хоть и был риторическим, но невольно в груди поднималось желание оправдаться — не важно, за что, потому что если уж Отец посадил тебя на диван и спрашивает: есть за что оправдываться.
— Фимка… То есть староста товарищ Кацман сказал, что насчет распределения… — осторожно ответил Игорь. Ему очень хотелось пригладить не поддающиеся никакой расческе вихры, но руки словно присохли, вытянутые по швам, как и положено при стойке «смирно».
— Вольно, Матюшин, — заметив, усмехнулся Виктор Арнольдович. Тяжело припадая на левую ногу, похромал к дивану. — Садитесь, садитесь. Разговор неофициальный. Хотя тебе, Игорь, за пару твоих шуток… — он погрозил пальцем. — Одних мышей твоих вспомнить, к девушкам ночью на Восьмое марта запущенных…
Игорь сконфуженно уставился в пол. Щеки быстро заливало румянцем.
— Виктор Арнольдович, товарищ декан… — Маша осеклась, так и не договорив. Добрый, ласковый взгляд декана заставил ее опустить глаза.
— Не о Гошкиных шалостях речь, — невесело улыбнулся Потемкин. Вздохнул, поморщился, поудобнее передвинул плохо слушающуюся ногу. — У меня для вас, ребята, есть персональное распределение.
— Персональное распределение? — только и смог пробормотать Игорь. Это был удел отличников, сталинских стипендиатов, а он — нормальный хорошист, и «четверок» у него поболее, чем одна. Диплом, правда, на пятерку, но… Может, за компанию с Машкой решил Отец и его запихнуть в какое-нибудь индивидуальное «светлое будущее».
— Персональное. Вы ведь одноклассники, одногодки, из города Карманова?
— Так точно, — вырвалось у Игоря привычно-военное.
— Вот именно. Вместе росли, вместе учились… — декан пристально взглянул на них, и Машка тотчас покраснела, потянулась рукой поправить волосы, но остановила себя.
— Мы просто друзья, Виктор Арнольдович. Друзья с детства, на одной улице жили…
— Это-то и хорошо, дорогие мои. Громких слов говорить не стану, просто скажу, что пришел из города Карманова запрос… сразу на двух наших выпускников. Горсовет слезно просит, в главке мне ответили — на ваше, товарищ Потемкин, усмотрение. И я подумал о вас. Вы, Мария Игнатьевна, и вы, Игорь Дмитриевич, распределяетесь в распоряжение председателя Кармановского горисполкома.
Игорь ошарашенно посмотрел на Машку. Рыжая подняла глаза на декана, и тот не выдержал этот тяжелый мраморно-серый взгляд. Поднялся, подошел, остановился напротив Машки и Игоря.
— Что, удивлены? — словно объясняясь за свое решение, проговорил он, только к чему было объясняться, Игорь понять не мог.

— Конечно, я бы тоже удивился. Не на стройки пятилетки, не на восстановление разрушенного и даже не на борьбу с той нечистью, что на наших западных границах бродит. Но в том-то и дело, что маги, они всюду нужны. В иных местах и без них справятся — инженеры, врачи, шахтеры или строители, хотя с чародеями, конечно, легче дело пойдет; а есть места, где только маги и помогут. Что спросить хочешь, товарищ Угарова?
— Что же… что же там случилось, Виктор Арнольдович? В Карманове? И почему… мы?
— Не волнуйтесь, Машенька, ничего там не случилось, — с неожиданной теплотой в голосе заверил Арнольдыч. — Просто выпала такая возможность. Ни одного чародея там не осталось, ни в больнице, ни в милиции. Не говоря уж о сельхозотделе или горздраве. Вот они и просят, просят, а где ж на всех чародеев-то враз напасешься? Городок мелкий, кто о нем помнит? Стройки и заводы волшебников требуют, министры, руководители главков у меня в приемной сидят, дверьми, случается, хлопают, ругаются, мол, подавай, Потемкин, специалистов! А только не зря я деканом стал, и войну не зря прошагал от Бреста и до Берлина, а потом еще и в Порт-Артур заглянул. И партия мне не зря вот это вот дала, — он указал рукой на стену, где в простой рамке висела внушительного вида бумага с большим гербом наверху и золотым тиснением по краям. — Лично товарищ Сталин и вручил. Каждому из наших деканов. Что если видим мы некую неотложную необходимость, по собственному пониманию, то можем отказать и замам, и завам. Вот я и отказал. Поедете домой…
Машка как завороженная смотрела туда, где висела заветная гербовая бумага. Но, приглядевшись, Игорь понял, что смотрит она не на нее, а левее, туда, где в тени на полке стояла маленькая карточка. Желтая и нечеткая с одного края. Видно, дрогнула рука у фотографа.
Со своего места Игорь не мог разобрать, что там, на карточке. И Машка не могла. Далеко, темновато в кабинете. Но Рыжая будто знала, кто на ней. И смотрела, словно в последний раз.
Может, и правда, последний. Едва ли вернутся они в стены альма-матер. Останутся в своем Карманове… при сельхозотделе или горздраве.
— Ты что, Маш, расстроилась? — заметив ее взгляд, спросил Виктор Арнольдыч, по-отечески тронул Машку за плечо. — Думала, по-другому сложится? Так ведь по-всякому бывает. Мало ли как мечтается…
— Я, когда поступала, думала, нужное что-нибудь сделать сумею, важное, настоящее. Ведь при горздраве можно и после медучилища остаться. А маги — они для другого, для подвига, — Машка покраснела и не смела встретиться глазами с сочувственным взглядом Арнольдыча.
— Подвиг, Машута, он разный бывает, — декан подошел к полочке и взял в руки снимок, на который совсем недавно смотрела Машка. — И не магия для него нужна. Нужна верность. Своей стране, своему делу. Иногда за эту верность кровью платят. Ты это хотела посмотреть?
Он протянул Машке фотокарточку. Надпись в самом уголке убористым аккуратным почерком: «23 июня 1941 года. В. А. от группы 7». На фото — девять девчонок. Все в форме. Новенькие кители, блестящие сапоги.
— Это они? «Серафимы» из седьмой? C вашей кафедры, Виктор Арнольдыч?
Декан кивнул, так и не посмотрев на снимок.
* * *
«Серафимы» — называли их потом в секретных сводках, а немцы прозвали «Черными ангелами». По правде, Серафимой была только одна. Староста. Сима Зиновьева, высокая, с толстой пшеничной косой и едва приметным волжским говором. Было две Оли, Колобова и Рощина.

Староста. Сима Зиновьева, высокая, с толстой пшеничной косой и едва приметным волжским говором. Было две Оли, Колобова и Рощина. Колобова — худенькая и чернявая, Рощина — полногрудая, мягкая, с добрыми материнскими глазами. Была Леночка Солунь. Умница, трудяга, молчунья. Была Нелли Ишимова, которую на курсе за черные с поволокой глаза звали «грузинской княжной». Юля Рябоконь, большеглазая, веснушчатая, кудрявая, как весенняя ольха. Была Поленька Шарова, в метрике значилась как Пелагея, но с самого первого дня потребовала, чтобы называли ее только Поленькой. Девчонки привыкли, преподаватели тоже. Виктор Арнольдыч тоже привык. Пусть будет Поленька. Нина Громова, спортсменка, бегунья. Сколько раз спрашивали ее, отчего пошла в маги. В институт физкультуры и спорта взяли бы без малейшего сомнения, а в магический только с третьего раза поступила. И была Сашка Швец, бестолковая, смешливая, громкая.
О них на «Т»-факультете, факультете теоретиков, знали все. Их помнили заслуженные профессора, помнили учившиеся с ними студенты, сами ставшие сейчас, десять лет спустя, ассистентами и преподавателями. Были другие портреты «серафимов» — в институтском Музее боевой славы. Парадные, политически грамотные, где — как и на всех парадных портретах — выглядели девчонки старше и суровей, как и положено погибшим за свою страну героям Советского Союза, а не вчерашним школьницам «ускоренного выпуска». На крошечной фотографии в кабинете декана они были настоящие, не отретушированные войной, молоденькие девчонки-маги, пока еще больше «ангелы», чем безжалостные фронтовые «серафимы» первого военного года.
Из-за парт ушли девчонки сразу на фронт, угодив в самый ад лета сорок первого. Их не разделили, не разбросали, оставили вместе, образовав «спецгруппу».
Так родилась легенда о «Черных серафимах». Боевых магах, пожертвовавших всем, чтобы хоть ненамного, но задержать рвавшиеся к Москве железные колонны вермахта. Три месяца страшной тенью висели они над наступавшими немцами — нападали на штабы и тылы, и там, где проносилась неуловимая девятка, не оставалось ничего живого — кроме лишь редких счастливчиков, лишившихся рассудка от творившегося кошмара и не способных ничего рассказать даже лучшим дознавателям из «Аненэрбе» и «Туле».
Три месяца Сима и ее подруги наводили ужас на добрую половину немецкой группы «Центр». Три самых тяжких, страшных, кровавых месяца. Они были невидимы, вездесущи, неодолимы. Взорванные мосты, груды металлолома на месте стремительных танковых колонн, похищенные вместе с важнейшими приказами высокопоставленные офицеры — список можно было длить и длить.
«Черные ангелы». «Серафимы». Красивое прозвище. Хоть и звучит как-то не по-советски…
Но не дождались «товарищи ангелы» Победы. Отряд пропал без вести в сентябре сорок первого. Говорили, что немцы, осатаневшие от неудач, каким-то образом ухитрились взять «серафимов» где-то в лесах под Смоленском. И расстреляли. Хотя — сумей они дотянуться до самого страшного своего кошмара — верно не стали бы просто стрелять. Припомнили бы каждую потерянную колонну, каждый развороченный мост… Полон такими красными мучениками, советскими ангелами, незримый иконостас прошедшей войны.
Но находились те, кто уверял: девчонки из седьмой группы не дались бы ни простому фрицу, ни даже их фронтовым магам. На пути их оказалось такое колдовство, что выстоять бы смог разве что сам Арнольдыч…
— Вы были с ними? — Машка умоляюще заглянула в глаза Арнольдычу, надеясь, что он продолжит рассказ.
— Был, Машута, — проговорил он с гримасой боли.

Видно, старая рана не позволяла декану так долго стоять на одном месте. Виктор Арнольдыч медленно прошелся вдоль полок, растирая ладонью нывшее бедро. — Был почти до самого конца. Мы ж вместе из класса вышли. Я за них отвечал. Но — маги, ты знаешь, на войне везде нужны — вызвало командование, обсудить — не приказать, заметь, «обсудить» только! — переброску «серафимов» на новый участок, мол, здесь они работу свою уже сделали, ерунду только всякую подчистить, без тебя, товарищ Потемкин, довершат. А когда вернулся — сказали, нет больше седьмой группы. Оставил, что называется, без отцова присмотра…
Декан замолчал. Понурился, все так и глядя на старую фотографию. Игорь, уже давно вертевшийся, как на иголках, наконец улучил момент и пихнул Машку локтем в бок: мол, чего прицепилась, Арнольдыч пожилой уже, живого места, считай, не осталось, а ты ему соль на рану сыплешь. Мало ли какое в войну бывало. Сама знаешь.
Машка сердито глянула на Игоря.
— Только девчонки мои не на подвиг шли, когда отсюда на передовую отправлялись. Подвигов из них никто не желал. Сашка замуж хотела. Сима — в аспирантуру поступить и преподавать здесь. Если бы не фрицы, не потребовалось бы им никакого героизма. И я только надеюсь, Маша, что магия тебе с Игорем не для геройства сгодится, а для работы. Нудной порою, скучной такой работы. Маги сейчас стране ох как нужны. Предгорисполкома Скворцов Иван Степаныч, знакомец мой еще по Гражданской, он вам скажет, что делать. Дипломы получили?
Молодые люди молча кивнули.
— Отлично. Вечер вам на сборы. Поезд в двадцать три пятнадцать с Курского. Купейный вагон. Вот билет… вот плацкарта [1] …
— Виктор Арнольдыч… а выписаться? А обходной лист? Сегодня ж пятница, поздно уже, — начал было Игорь.
— Обходной подпишите в учебной части у Нарышкиной, Марфа Сергеевна уже в курсе, — снова став собранным, деловитым и по-отечески ласковым, Арнольдыч вернул карточку на полку. — С паспортами идите прямо в особый отдел. Федотов тоже все знает. Много времени это у вас не займет. Так, смотрим в пакет… Направление… аккредитив на подъемные, получите тотчас по приезде в Кармановском госбанке… правда, не раньше понедельника, конечно… с направлением вам сразу должны общежитие дать. Жаль, что вы у нас не женаты, так бы сразу в очередь на квартиру поставили…
— Да у нас же там семьи, родные… вы не волнуйтесь, Виктор Арнольдович! — успокоил Игорь, которому все еще неудобно и как-то совестно было за Машкины расспросы о «Черных ангелах».
— Вы мои ученики, Матюшин, я за вас всегда беспокоиться буду. И… вот еще. — Арнольдыч подошел к Маше, вытянул из-за ворота серебряную цепочку с небольшим крестиком. Снял с себя и поманил Рыжую, жестом прося нагнуть голову и убрать волосы с шеи.
— Так я атеистка, Виктор Арнольдыч, — проговорила Машка. — Неужто вы в кресты верите?
— Ну-ка, дорогая моя Мария свет-Игнатьевна, не заставляй меня думать, что экзамен по символистической магии ты, чего доброго, со шпаргалкой сдавала! — Арнольдыч погрозил пальцем. — Историю креста как аттрактора забыла? Кто — и для чего! — его использовал, когда об Иисусе Христе никто и слыхом не слыхивал?
Маша немедленно покраснела. Игорь неловко завозился на диване — переживал за подругу.
— Что вы, Виктор Арнольдович… какие шпаргалки… мы, советские студенты…
— А раз советские, так и отвечай — крест как оберег, когда в могильниках первомагов встречаться начинает?
— Культура боевых топоров, примерно две тысячи лет до нашей эры, в могилах как мужчин, так и женщин, которых хоронили, в отличие от других, лицом вверх и вытянувшимися во весь рост, стали обнаруживать каменные кресты, которые… — ощутив себя в привычной стихии, Маша понеслась во весь опор.

— Молодец, молодец, — Виктор Арнольдович довольно улыбнулся. — Видишь, сама все вспомнила. А ведь те первомаги, из примитивного общества, кое-что такое могли, что и мы нынешние предпринимаем только с великой осторожностью. Крест — это не только у православных или католиков. Сильный знак, древний. Ну-ка, аналогичная руна у скандинавов?..
Но молодого специалиста Марию Угарову, конечно же, так просто не поймаешь.
— Три крестообразных руны представляли собой совокупность…
Декан улыбнулся — как обычно, ласково и отечески.
— Очень хорошо, Маша. Вот и помни, что крест в руках талантливого мага — а ты талантлива, Мария, очень талантлива! — сильнейшее оружие. Считай это… отцовской заботой. Вы ведь мне все, ребята, как дети. За каждого душа болит. Да! Последнее, — он взял со стола небольшую плотную карточку. — Здесь мой номер. Прямой. Если что случится — звоните. Мне непосредственно. Все поняли? Но, будем надеяться, что не пригодится.
Они только и смогли, что кивнуть. Машка, глядя на декана широко открытыми от изумления глазами, опустила крест за ворот. Игорь аккуратно спрятал карточку с номером в нагрудный карман.
Арнольдыч повернулся к ним спиной и, захромав к столу, махнул: идите, мол.
* * *
Обычно подписывать обходной лист — это мука мученическая, особенно в фундаменталке. Непременно сыщется какой-нибудь талмуд, взятый впопыхах перед госами и напрочь забытый под столом. Однако на сей раз все прошло на удивление гладко. Чопорная и строгая Нинель Николаевна лишь мельком взглянула на формуляры, сухо кивнула, не разжимая тонких губ, и поставила закорючку. Остальное и вовсе оказалось просто.
— Постарался Арнольдыч, нечего сказать. — Они стояли на крыльце общежития. Пока Игорь докуривал папиросу, поставив рядом оба их дешевых фанерных чемоданчика, Машка наблюдала, как мимо ее лица проносятся облачка папиросного дыма. — Я Нинели боялась до дрожи. Карандышева-то посеяла оба тома, думала, она с меня живой кожу сдерет…
— У меня тоже, — Игорь выбросил окурок. — На лабах по общей магии за мной Геймгольц числился, я уж всю голову себе сломал, куда делся — не упомню, а тут к Михалычу пришли, а у меня там чисто.
— Арнольдыч молодец, — с чувством сказала Маша. — Не даст Отец в обиду.
— Угу, только вот зачем он нас в Карманов-то запихивает? Ну что нам там делать, Машк? Мы с тобой теоретики. Ты диплом ведь по Решетникову писала? Частное решение? Граница сред?
— Угу, — Машка развернула «барбариску» и забросила за щеку.
— Зачем в Карманове специалист по частному решению общей системы уравнений Решетникова, описывающей тонкие и сверхтонкие взаимодействия при трансформации объектов на границе М-среды? Там лекари нужны, землеведы, агрономы. Погодники. Сыскари, в конце концов, если в милицию. А мы с тобой?
— Может, других не нашлось? — неуверенно предположила Маша.
— Ну да, не нашлось. Бумагу видела? Прямо от товарища Сталина. И предписание… — Он достал из нагрудного кармана аккуратно сложенный листок. — «Прибыть в распоряжения председателя Кармановского городского совета народных депутатов… товарища… не позже девяти ноль-ноль двадцать пятого июня…» Это в понедельник, значит, с утра явиться надо будет. Куда нас распределили-то? В горисполком? В горсовет? Зачем горсовету или даже исполкому два мага-теоретика?
— Да что ты ко мне привязался? Знаю я, что ли, — не выдержала Машка.

— Ну да, не нашлось. Бумагу видела? Прямо от товарища Сталина. И предписание… — Он достал из нагрудного кармана аккуратно сложенный листок. — «Прибыть в распоряжения председателя Кармановского городского совета народных депутатов… товарища… не позже девяти ноль-ноль двадцать пятого июня…» Это в понедельник, значит, с утра явиться надо будет. Куда нас распределили-то? В горисполком? В горсовет? Зачем горсовету или даже исполкому два мага-теоретика?
— Да что ты ко мне привязался? Знаю я, что ли, — не выдержала Машка.
— Прости, — Игорь подхватил оба чемодана, свой и Машкин… — Сердце не на месте. Не люблю, знаешь, такого. На фронте когда хорошо? — когда все по уставу делать можно. А как самодеятельностью надо заниматься, так все знают, что дело табак. В сорок пятом, помню, уже на Одере мы стояли, Берлин видать было, меня только взводным назначили, а фрицы собрали откуда-то последних магов с танками да как вдарили по флангу армии. Разведка проморгала…
— Ага, меня ж тогда в Померанию от вас отправили. Восточнее, но говорили про вас, помню. Еще думала все, только бы ты жив остался. — Она опустила голову, слегка покраснела. — Надеялась, вдруг тебя перевели куда-нибудь внезапно, да хоть бы ранили легонько и в госпиталь упекли. Только бы тебя в той мясорубке не было. Не хочу вспоминать, Игореш. Давай не будем.
Игорь кивнул. Помолчали немного, но невысказанная мысль будто жгла изнутри:
— Я просто сказать хотел, — заговорил он снова, — тогда вот тоже, все спокойно, все хорошо, принимайте взвод, товарищ младший лейтенант, да акт не забудьте подписать, сейчас не сорок первый, все по порядку должно быть, по уставу, за недостающее распишитесь, подмахнете не глядя, а потом головы не сносить за утрату, скажем, ДШК.
— Хороший взвод был, если «дэшки» имелись…
— Комбат запасливый оказался. Но я ж не к тому. Нутром чую, будет нам там пакет огурцов с иголками.
— Да ну тебя, — отмахнулась Машка. — Ничего там не будет. Как будто ты кармановских не знаешь. Будет работа, рутина… Хорошо хоть домой.
* * *
В поезде на Карманов купейный вагон оказался всего один. Народ попроще, женщины в цветастых платьях и платочках, мужички в потертых пиджаках и кепках заполняли плацкартные вагоны. Маша с Игорем, при полном параде, сверкая новенькими белыми «поплавками» на правой стороне груди, протянули билеты дородной проводнице.
— О, товарищи маги! — улыбнулась та. — Только что выпустились?
— Так точно, — изжить военное Игорь никак не мог.
— До Карманова, значит… утром рано приедем, полшестого. Я разбужу. Белье постельное чтобы успели сдать.
Москва проводила теплым моросящим дождиком. За окном мелькали редкие фонари, пронзительно-голубые в густом сыром сумраке. Тоскливый стон трогающейся машины, гудок. Поползли назад пути и стрелки, темные туши вагонов, зверообразные дизеля, заснувшие до утренней зари; а потом поезд вырвался за кольцевую железку, колеса стучали все увереннее, все быстрее, а за окнами быстро сгущалась темнота.
Машка успела переодеться и сейчас сидела, завернувшись в тонкое казенное одеяло, подтянув колени к груди. Игорь, словно завороженный, замер, глядя в оконное стекло, где не было видно ничего, кроме его же собственного лица.
Как ни просила Машка не вспоминать прошлого, не получалось.

Как ни просила Машка не вспоминать прошлого, не получалось. Всплывали в голове бои, обрывки фронтовых разговоров. Серые, как на старых фотографиях, лица товарищей.
Игорь смотрел в окно, Машка — куда-то в угол, куда не падал свет лампы под потолком. Там затаилась, подрагивая в такт ходу поезда, треугольная тень от края верхней полки.
Несколько далеких огней мелькнули вдалеке. И скрылись за деревьями. И отчего-то обоим молодым людям вспомнилось, как фрицы подошли к Карманову.
Как же такое забудешь, ту жуткую осень не сотрет даже победная весна. Когда рухнул фронт на севере и наши отступали на юге, Карманов остался… в стороне. Последних мобилизованных торопливо отправили куда-то в тыл, милиционеры появились на улицах с карабинами, а горком партии призвал всех «крепить нерушимый советский тыл». Даже противотанковые рвы стали было копать, но опоздали, потому что фрицы, нащупав брешь, устремились туда всеми силами, растекаясь, словно гной.
Немногие части, вырвавшиеся из кольца, отступали. И весь Карманов высыпал на улицы, когда на проспекте Сталина, в центре города, укатанном свежим асфальтом — как-никак главная улица, на западе за почтой превращавшаяся в грунтовое шоссе, — появились усталые солдаты.
Вид у них был совсем не бравый. Покрытые потом и пылью, многие с повязками, они торопливо принимались рыть окопы на самой окраине городка.
— Фрицы! Фрицы идут! На танках прут! Тьма-тьмущая!
На го?ре, особенных войск в Карманове как раз не случилось. Эшелоны простучали колесами, направляясь куда-то на юг, на станции они останавливались, лишь спеша утолить голод и жажду трудяг-паровозов, жадно глотавших из черного жерла водокачки да грузившихся углем.
На площади перед горкомом (там же, где горсовет и горисполком) собирались ополченцы. Обещали выдать оружие, но склады оказались заперты — и не просто на замок, а запечатаны какими-то хитрыми магическими скрепами, и, пока с ними возились, за рекой поднялись столбы пожаров.
Было тихо, накрапывал дождик. Серенький осенний день, каких в конце сентября хватает по великой Руси, когда уже отошло погожее бабье лето. За речкой Карманкой тянулись заливные луга, за ними — лес, его прорезали рельсы, убегавшие на запад к Орлу; и вот оттуда к набрякшим тучам лениво и неспешно тянулись неподвижные столбы дыма.
— Михеевка… Михеевку жгут… — пронесся по кармановским улочкам словно всеобщий вздох.
— И Маркино…
Пожарища вспыхивали по огромной дуге, продвигаясь все дальше и дальше на юг и на север. Ветер дул с запада, он нес гарь. И народ в Карманове, даже повесив на плечо старый карабин с еще царскими вензелями, лет этак тридцать пролежавший в арсенале, смотрел на вздымающиеся дымы не то чтобы с растерянностью или страхом, но с каким-то странным неверием, словно ожидая, что вот-вот все кончится. Наваждение сгинет, и это окажется лишь страшным сном.
Пронеслись над городом две пары самолетов, с заката на восход, но наши или немцы — сказать никто не мог, слишком высоко. Бомб, однако, не бросали, и общество решило, что точно наши. Немцы, никто не сомневался, бомбить стали бы сразу.
И отступавшие солдаты, и ополченцы в ватниках — все высыпали на высокий левый берег Карманки. По закону природы восточным берегам положено быть отлогими, однако Карманов стоял на древнем, очень древнем холме с каменным скалистым сердечником, и никакая река с ним справиться не могла.
Правда, и окопов настоящих не вырыть тоже.
Что будет, чего ждать — ополченцы не знали.

Что будет, чего ждать — ополченцы не знали. Крутили в городском клубе «Боевой киносборник»: ну так там немцы по-русски говорят и даже с нашим оружием ходят.
Дорога на закат опустела. Наши все прошли, немцы не показывались. Кто из своих ранен, отстал — все, сгинули.
Говорят, что такие дни запоминаются в мельчайших деталях. Каждое лицо, каждое слово, жест. Запах, цвет, дуновение ветра, летящие желтые листья — все.
Однако ни Маша, ни Игорь тогда, пятнадцатилетними, отчаянно пытаясь «добыть оружие», отчего-то не помнили командиров, гонявших их от моста, не остались в памяти лиц солдат-пулеметчиков, устроившихся за баррикадой из мешков с песком — словно стерло.
Осталось только ожидание. Жуткое и выматывающее, что хуже, если верить казенным писакам, любого боя.
Не запомнили тогдашние ребята-подростки и лица полкового мага, серого и шатающегося от усталости, что сидел на древнем валуне подле моста — валуне, что помнил, наверное, еще дружины киевских да владимирских князей. Но зато в память врезалось: «…если прорвутся, Егорыч, конец всей армии, да что там армии — фронту», сказанное магом командиру полка, немолодому и грузному, с двумя майорскими «шпалами» в петлице. «Шпалы» они почему-то запомнили.
А еще они запомнили шинель мага. Продрана в дюжине мест, словно рвали когти какого-то крупного зверя, перемазана глиной и выглядит так, что ее не надели бы даже рыть окопы.
…А потом полковой маг отчего-то вскочил, вытягиваясь по стойке «смирно», несмотря на недоуменное майорское: «Михалыч, ты чего, эй?»
К ним подходил какой-то человек, но его Игорь с Машей не запомнили совершенно. Ни лица, ни фигуры, ни одежды, ни тем более звания.
И вообще они как-то враз сообразили, что им вот сейчас же, немедленно, требуется быть в совершенно другом месте.
…Немцев ждали весь день, до вечера. Истомились, измучились. Однако по гребню высокого берега, среди берез и лип протянулись глубокие окопы и траншеи, улицы перегородили баррикадами. Окна ближайших к Карманке домов заложили мешками с песком, и теперь оттуда высовывались тупые рыла пулеметов. Командир полка наконец нашел место кармановским ополченцам. Город ждал.
Сентябрьская ночь выдалась холодной, лежалая листва пахла гнилью. Дождь лил не переставая, так, что в Карманке даже стала подниматься вода. Тьма скрыла дальние пожары, и лишь едва-едва можно было увидать сквозь непогоду багряное зарево.
Игорь с Машей вернулись тогда домой. Отцы у обоих были в ополчении, спать никто не мог. Свет погасили — затемнение, приказ. Не брехали дворовые псы, забившись кто куда, кошки нахально лезли к хозяевам на колени, прижимались, словно прося защиты.
И вот тогда-то, в глухой полночный час, из-за мглы и хмари, из ветра и дождя родился долгий и мучительный, рвущий душу вой, даже не прилетевший — приползший откуда-то с залесных болот, к северо-западу от Карманова, где лежала сожженная Михеевка.
Вой слышали все в городке, от мала до велика. Игорь и Маша в своих домах разом кинулись к окнам — но там не было ничего, кроме лишь пронизываемой редкими стрелами дождя ночной темноты.
И у обоих заголосили младшие братишки с сестренками, запричитали матери — а вой повторился, прокатываясь валом, словно возвещая нисхождение чего-то неведомого, но неимоверно, неописуемо грозного и безжалостного.
Тот вой в Карманове запомнили очень надолго.
Кричали что-то на переднем краю, у моста вспыхнул огонь, однако ночь молчала, и немцы, засевшие там, во мраке, ничем не выдавали себя.

Никто в городке не сомкнул глаз до утра.
Серый рассвет вполз в Карманов робко и осторожно. Бойцы, которых комполка не стал держать под осенней моросью, переночевавшие наконец-то в тепле и сухости, заметно приободрились. Об услышанном ночью старались не говорить. Мало ли что там выть могло! В дальних лесах хватало всяких чуд, правда, чтобы их увидеть, требовалось быть магом, но все равно.
Весь следующий день они вновь ждали. Связь прервалась — верно, фрицы высадили парашютистов, и те перерезали провода, рации у полка не осталось, и даже маг ничего не мог добиться. Так и стояли, в полном соответствии с приказом «Ни шагу назад!».
Но немцы не появились. А ночью жуткий вой повторился, только теперь он доносился куда глуше, словно отодвинувшись далеко на запад. Ближние к Карманову деревни догорели, дождь прибил к земле черный пепел, погасил последние красные огоньки тлеющих угольев, и все замерло в мучительной немоте.
Врага защитники Карманова так и не дождались. На третий день связь починили, на трескучей мотоциклетке примчался посыльный из штаба корпуса, и полковой маг внезапно дотянулся аж до штаба армии. Еще через день пришло подкрепление, и приободрившийся полк зашагал на запад, провожаемый слезами и благословениями.
…Так оно и закончилось.
Девять лет спустя выросшие Маша с Игорем возвращались домой.
Что случилось с немцами и почему они не атаковали, так и осталось загадкой. И, может, из-за рассказанной деканом истории седьмой группы, а может — из-за сырости подступившей ночи, только обоим казалось, что ждет впереди что-то недоброе. Таинственное и страшное, как тот далекий ночной вой.
Улеглись, отвернувшись каждый к стене.
Спали. Под стук колес и нечастые гудки паровоза. Оставались позади станции и разъезды, городки и городишки — старая ветка дороги шла по местам, где не случилось ни «гигантов первых пятилеток», ни даже «царских заводов».
В полшестого утра приехали.
Толстая проводница долго стучала в дверь — друзей подвели фронтовые привычки, когда можно спать, спи, покуда пушками не поднимут.
На низкую, посыпанную песком платформу кармановского вокзала пришлось прыгать чуть ли не на ходу, потому что проводница никак не могла найти одно из полотенец. Значки столичных магов, выпускников известного на всю страну института, ее ничуть не пугали.
— Я фрицев во всех видах повидала! Порядок должон быть, разумеете, нет, товарищи чародеи?
Они разумели.
Вокзал — старый, желто-лимонный, с белыми колоннами, поддерживавшими треугольный фронтон — тонул в зарослях цветущего жасмина. Под фронтоном тянулись белые же буквы — «КАРМАНОВЪ» и «ВОКЪЗАЛЪ», еще старые, поменять которые у горсовета никак не доходили руки. Слово «вокзал» и вовсе, видно, крепил какой-то шибкий грамотей, ибо поставил туда аж два «ера». Ошибка пережила и царских железнодорожных инспекторов, и советских ответработников.
— Хорошо…
Ага, хорошо. Тихо, безлюдно, хотя суббота. Небо безоблачное, и день обещает выдаться жарким. Сейчас народ потянется на огороды, после войны вышла-таки легота [2] , стали прирезать земли, кто хотел. Где-то далеко, в дальнем конце платформы маячила белая рубаха и белая же фуражка милиционера.
Машка недовольно бурчала, то и дело одергивая платье.
Автобусов в Карманове пока не завелось, хотя разговоры об этом ходили уже лет пять. Но разве ж советскому студен… то есть уже не студенту, молодому специалисту, приехавшему работать, это помеха?
На привокзальной площади пусто, два ларька — газетный и табачный — закрыты.

Но разве ж советскому студен… то есть уже не студенту, молодому специалисту, приехавшему работать, это помеха?
На привокзальной площади пусто, два ларька — газетный и табачный — закрыты. От вокзала начинается проспект Сталина. Когда-то давно, до революции, он упирался в купеческие склады, их сломали, когда строили вокзал и прокладывали железку. С тех пор ходили слухи, что хозяин тех складов, купец Никитин, сказочно нажился на этой продаже, да только потом император Александр Третий — которого в новых, послевоенных учебниках уже именовали отнюдь не «кровавым тираном» или «оголтелым реакционером», а «выдающимся государственным деятелем, очень много сделавшим для развития России, несмотря на известную ограниченность взглядов как следствие буржуазно-царского происхождения» — приказал отправить на каторгу и тороватого купца, и жадного подрядчика.
Их сослали то ли на Сахалин, то ли на Чукотку, а вокзал остался.
Проспект Сталина. Громкое слово «проспект» досталось улице совсем недавно вместе с лоскутом серого асфальта посередь городка, а раньше называлась она Купеческой, а в народе просто «Никитинка». Давно нет купца Никитина. Но, став проспектом, центральная кармановская улица переменилась не слишком. Белый низ, темный верх. Оштукатуренные кирпичные стены первых этажей и деревянные вторых. Резные наличники, ставни, коньки, все оставшееся еще с царских времен. Когда-то давно тут жили кармановские купцы, на первых этажах помещались лавки, потом их не стало, а после войны они вернулись снова, когда опять, словно при нэпе, разрешили частную торговлю, кустарей, мелкие артели и прочее.
— О, смотри-ка, и Моисей Израилевич мастерскую открыл!
На фасаде красовалось:
«Моисей Израилевич Цильман. Раскрой и пошив любой одежды. Одобрено обкомом партии!»
— Эх, и он в нэпманы подался… а такой славный дядька был… галифе мне, помню, сработал, всему батальону на зависть…
— А чего ж, он славным быть перестал, как мастерскую открыл? — поддела Машка. — Он же всегда шил, просто на квартире, частным порядком. А теперь все как полагается.
— Не дело это, все равно, — упрямо пробурчал Игорь, опуская голову и понижая голос. — Мы коммунизм строим или что? Зачем революцию делали? Для чего буржуев прогоняли? За что отцы кровь проливали?
— Ой, ну только ты не начинай! Забубнил, как политрук на собрании. Плохой политрук.
— Маха, ну ты ж знаешь…
— Знаю! Знаю, что ни блузки, ни жакета приличного не достать было, не сшить толком! Таиться приходилось, по ночам к дяде Моисею с отрезом бегать! — Машка снова почти с ненавистью одернула платье.
— Ну, ладно, ладно, будет тебе, развоевалась, будто я Гитлер…
— А ты ерунду не говори! Товарищ Сталин сам разрешил, чтоб народу после войны полегче жилось!
— Товарищ Сталин добрый, о людях заботится, на жалобы отзывается, жалеет — а могли б и потерпеть, без модных жакетов-то. Не ими коммунизм строится!
— Ладно тебе, — только отмахнулась Машка. — Не знаешь ты, как девушка себя чувствует, если ни платья красивого, ни кофты, ни чулок, а все больше ватники, штаны из брезентухи да сапоги с портянками. А вот товарищ Сталин понимает!
— Тебе коммунизм — или чулки? — рассердился Игорь.
— А при коммунизме они что, не нужны будут? — парировала Машка.

— А при коммунизме они что, не нужны будут? — парировала Машка.
Игорь, в свою очередь, тоже махнул рукой и отвернулся.
Надулись. Так, надувшись, и добрались до родной Сиреневой улицы, что змеилась по высокому берегу над Карманкой. Стояли там перед самой войной построенные дома, простецкие, безо всяких выкрутасов, обшитые вагонкой и выкрашенные в желтовато-коричневый цвет.
Палисаднички, сараи, тянущиеся почти к самому обрыву огороды, вечные лужи по обочинам, где пускали кораблики целые поколения ребятишек Сиреневой.
— Ну, по домам?
Он облегченно вздохнул. Машка больше не сердилась.
— По домам.
Ну, а потом все как полагается.
— Ой, кто там?.. Кто? Иго… Игореночка, сыночек!.. Машуля, Машулечка!.. Эй, вставайте, все, Игорь приехал!.. Доча, а как же ты… а что ж без телеграммы… у меня и полы не мыты… пирог не печен… ой, ох, радость-то какая…
— Мам, ну что ты… ну не плачь, мам, ну, пожалуйста, а то я тоже разревусь сейчас…
— Ох, Игоречек, а что ж ты тут делать-то будешь? Как распределили? Сюда, к нам?.. Ох, горюшко…
— Мама, да что ты, я ж домой вернулся?
— Игорюля, я и радуюсь, и печалюсь, печалюсь, потому как думала — выучишься, в люди выйдешь, в Москве жить станешь, как положено, чтобы все как у людей; а в Карманове нашем, ну что тебе здесь делать?
— Да, мам, ну что ты говоришь? Меня сюда сам декан наш, профессор Потемкин, направил, у него, мам, от самого товарища Сталина бумага! Раз он сказал, значит, надо.
— А аспирантура? Ты же хотел…
— Никуда она не денется, декан сказал — надо родному городу помочь!
— И без тебя б нашлось, кому помогать…
— Мам, ну что ты, в самом деле!..
— Игорена, я в здешней школе двадцать пять лет учу. И могу сказать, что…
— Ну, ма-ам, ну не начинай снова. Можно мне еще пирога, м-м?..
…Потом были и прибежавшие соседки, и соседские ребятишки, и еще много кто.
А вот отцов не было. Были фотографии. Последние. Сорок третьего — на Машкином комоде. Сорок четвертого — на полочке буфета Игоревой матери.
Суббота и воскресенье прошли, как и полагалось, в хлопотах по хозяйству, Игорь, голый до пояса, стучал молотком на крыше, Маша, натянув какие-то обноски, возилась с матерью и младшими в огороде, таскала воду, полола. Шли уже дальние соседи, с окрестных улиц; в маленьком Карманове отныне два своих собственных мага, да еще и здесь родившихся! Не в секретных институтах где-то в Москве, где совсем другая жизнь, а тут, рядом, под боком — эвон, один молотком машет, другая с тяпкой на грядке.
И все вроде бы хорошо, да что-то нехорошо, как в сказке про Мальчиша-Кибальчиша. Смутное что-то висит в воздухе, словно низкое облако, душно не по погоде. Дети какие-то притихшие, не шалят, не носятся с визгами, не карабкаются по деревьям или по речному откосу, не плещутся на теплой отмели, а сидят вокруг матерей.
Вечером, когда наконец справились с дневными делами, и Игорь, и Маша, не сговариваясь, выбрались на кармановский обрыв. Закат выдался тусклый, солнце тонуло в тучах, заречные леса затянуло туманами. Прогудев на прощание, застучал по рельсам идущий на западный берег скорый поезд, точки освещенных окон, могучая туша паровоза.

Вот и козодои замелькали, придвинулись сумерки, а двое молодых магов стояли рядом и молчали.
— Эх, будь я не теоретиком…
— …А практиком краткосрочного прогнозирования, сиречь гадания, — подхватила Машка.
— Не нравится мне Заречье, — Игорь все вглядывался в сгущающийся сумрак, быстро поглощавший луга и опушки.
— Мне тоже, — призналась Маша. — А чем — сказать не могу.
— Вот зачем здесь теоретики? — тоскливо осведомился Игорь. — На кой Отец нас сюда отправил? Здесь ни частные решения, ни даже общие не нужны.
Машка поправила воротничок платья, словно невзначай коснулась серебряной цепочки. Игорь заметил, что она нет-нет да тронет странный оберег Арнольдыча. Словно ответа спрашивает. А может — просто спокойнее от того, что знаешь: декан лучше понимает, что к чему. Была бы серьезная угроза — неужто не сказал бы.
…Так и разошлись, ничего не увидев, встревоженные и недовольные сами собой.
Но прошла ночь субботы, и воскресенье минуло, и не случилось ничего плохого. Игорь поправил крышу, Маша управилась с огородом, во всех подробностях порассказали родным и соседям про московскую жизнь, «что там продают», и наутро, в понедельник, надев все самое лучшее, нацепив награды, которые вообще-то в Карманове носить было не принято, только по большим праздникам — отправились в горисполком.
Маша в том же синем форменном платье; на правой стороне груди — белый «поплавок» институтского значка и орден Красной Звезды, слева — целая колодка медалей, среди которых выделяется «За отвагу» со старым пятибашенным танком, каких теперь уже и не бывает. Игорь — в военной форме без погон, сапоги сверкают, и ордена в ряд — две «Славы», не хухры-мухры. Жаль, жаль, что война кончилась, третьего не успел получить, мелькали порой тщеславные мысли. Игорь себя, конечно, одергивал, мол, как это «жаль», сколько людей бы погибло зря! — а все равно до конца прогнать не мог. Так уж хотелось собрать полный орденский прибор! Ведь не за так же их дают, не абы кому вешают!
Под горисполком пошло здание бывшей городской управы. Игорь помнил, как мама ворчала порой, что, мол, при царе и градоначальник, и полицмейстер, и земские выборные, и школьное начальство — все помещались в одном месте, всем двух этажей вполне хватало; а теперь и горкому партии свое, и горздраву, и отделу милиции, и горторгу с гортопом, и каких еще только «горов» не напридумывают — всем отдельный дом подавай, да чтобы на главной улице!
— Документы.
Открылись двойные двери с бронзовыми старорежимными ручками, и там за барьерчиком с пузатыми балясинами обнаружился молодой милиционер. Белая рубаха, ремень, портупея, кобура, да не пустая. Отродясь в исполкоме никакой охраны не водилось. Лицо незнакомое, молодое. Не воевал парень.
Игорь поймал себя, что смотрит на младшего сержанта с каким-то недоверием, легким, но тем не менее. Парень ведь не виноват, что опоздал родиться.
Маша первой протянула удостоверение. Не паспорт, как у обычных гражданских, а офицерскую книжку, пухлую, хорошей кожи, особое тиснение и краска, каким сноса нет.
Обычно удостоверение это («…присвоено воинское звание маг — старший лейтенант…») действовало на чинуш и постовых не хуже книжечки Министерства госбезопасности. Младшему сержанту полагалось немедля встать по стойке «смирно» и отдать честь, однако тот лишь взглянул в документ круглым совиным взглядом, сел, обмакнул перо и принялся медленно, неторопливо вписывать Машкины данные в здоровенную «Книгу посещений».

Младшему сержанту полагалось немедля встать по стойке «смирно» и отдать честь, однако тот лишь взглянул в документ круглым совиным взглядом, сел, обмакнул перо и принялся медленно, неторопливо вписывать Машкины данные в здоровенную «Книгу посещений».
Пока вписывал, аж чуть привысунув язык от усердия, Игорь невольно огляделся — вдруг ожила старая фронтовая привычка: «оказавшись в помещении, прежде всего головой крути, осмотри каждый угол, чтобы в спину внезапно не ударили».
Так и есть, вдруг подумалось. Невысокая дверь, справа от парадной лестницы, приоткрыта — а там два милиционера, да не просто так, а с автоматами. И слева от той же лестницы, где бюро пропусков — тоже двое постовых. Двое, к которым вышел третий, молодой и поджарый с лейтенантскими погонами и явно не милицейской выправкой. Смотрят холодно, с невесть откуда взявшейся подозрительностью, словно это не горисполком маленького Карманова, даже не райцентра, а, самое меньшее, проходная сверхсекретного номерного института.
Игорь взглянул на подругу. Странное дело, считай — небывалое. Откуда — и для чего? — тут этакая охрана?
— Вижу, маги к вам сюда зачастили, — небрежно проговорил Игорь, опираясь о барьерчик и форсисто держа собственное удостоверение межу указательным и средним пальцами. — Столько, что аж в книгу записывать приходится?
Сержантик не удостоил столичного гостя ни ответом, ни даже взглядом. Скрипел себе пером.
— Так мы пройдем? — Маша дождалась, пока Игорь раздраженно прятал заветные новенькие корочки в нагрудный карман.
— Пройдете, пройдете… в бюро пропусков вы пройдете, — зло пробурчал милиционер, с ненавистью глядя на свежие строчки в своем гроссбухе, словно не в силах ждать, когда же наконец чернила высохнут окончательно и он сможет перевернуть страницу, чтобы и глаза б его не глядели на этакое непотребство.
— Никаких пропусков раньше не надо было, — ворчал Игорь, пока они, наконец разобравшись с «ордерами на выдачу» и «литерами на проход», поднимались по широкой белой лестнице. Управу в Карманове строили на совесть, как и все «при проклятом царском режиме».
— Автоматчиков тут даже в войну не бывало, — вполголоса подхватила Маша.
— А и точно, слушай! — кивнул Игорь. — Стоял один дядя Петя, Петр Иванович, так он ветеран еще империалистической…
— С берданкой…
— Если не с фрузеей из краеведческого музея!
Поднялись наконец.
Предгорисполкома Ивана Степановича Скворцова знали в Карманове все, от мала до велика. Был он свой, городской, отсюда ушел воевать в гражданскую, обратно вернулся молодым красным командиром, на плечах форсистая кожанка, на боку «маузер» именной, да только без правой ноги, отнятой по самое колено. Так и остался, вот уже тридцать лет тому; слыл человеком честным и простым, без пресловутого «комчванства». К Иван-Степанычу шли всегда — за ордером на дрова, за доппитанием, чтобы позволили сделать пристройку… Лихо было долго. А потом, после тридцать пятого, как отменили «лишенчество», перестали жать «единоличников» с «некооперированными кустарями», стало легче. Ушли в прошлое «провизионки», прибавляли продуктов по карточкам, все больше можно было купить просто на рынке, и Иван Степанович занимался теперь куда более интересными делами — жилье построить, дороги поправить, старый запущенный парк привести в порядок, маленький городской музей расширить…
Был Скворцов невысок, кряжист, голову брил по моде еще двадцатых годов.

В горкоме народ менялся, что ни год; Скворцов же каждое утро, неизменно к восьми утра, летом и зимой, в жару и стужу, шагал на работу. Машиной он не пользовался, мол, «буржуйские это штучки». Да и «идти-то всего ничего». «Я с половиной Карманова здороваюсь, когда утром иду, а со второй — когда вечером возвращаюсь» — эти слова Ивана Степановича знали все в городе.
Повезло, говаривали порой приезжие из соседних городков. У вас-то председатель каков! Не то что наш, к кому и не подступишься и который уже «ЗИМ» себе как-то выбил! «ЗИМ» выбил, а что дороги разваливаются и в больничке крыша течет, ему и дела нет!
Пожилая секретарша Октябрина Ильинична улыбнулась, кивнула дружески.
— Здравствуйте, здравствуйте, Машенька, и ты, Игорь. Какие красавцы-то! Да не краснейте так, красавцы и есть! Заходите, Иван Степанович ждет.
…Деревянный протез постукивал по полу. Предгорисполкома не любил сидеть, словно напоказ, мол, нипочем мне и это увечье.
Остались позади «о, наконец-то, наконец, добро пожаловать! Игорь, ну вылитый отец. Эх, какой человек был… Земля ему пухом. Машенька, ты у меня, пожалуй, всю мужскую часть исполкома с ума сведешь, невзирая на семейное положение!.. Ордера на комнаты в общежитии получите в жилотделе… Аккредитивы при вас? Октябрина! Дорогуша, будь любезна, отправь в финотдел, пусть банк запросят, чтобы ребятам не мотаться зря… Какая еще помощь нужна, товарищи?..»
Наконец выговорились. Обязательное сказано, бумаги «пошли в работу». Игорь с Машей сидели у длинного стола, крытого зеленым сукном, а Скворцов вышагивал от стены к окну, от гипсового бюста Генералиссимуса до стойки с книгами.
— В общем, дело у вас, ребята, будет такое… — Иван Степанович погладил блестящую лысину, прошелся вновь — тук-тук, тук-тук. — Такое дело, говорю. Карманову без магов плохо, скверно тут у нас без магов. Работы-то непочатый край! Затеяли дорогу строить — бомбу выкопали, да не простую, с магической начинкой! Фрицев работа, будь они неладны… Пока саперов вызывали, пока те сами чародея дельного нашли, неделю полгорода по окрестным селам держали, а вдруг рванет! Потом эпизоотия началась, и тоже — ни одного мага толкового, в области даже сыскать не могли! Как осень — грипп, да злой такой, врачи не справляются, пятеро детишек померло, такие-то дела, во-от…
— Иван Степанович… товарищ Скворцов… — решился наконец Игорь. — Мы с Маш… Мы с товарищем Угаровой тоже ведь не саперы, не врачи. Даже не ветеринары. Мы теоретики.
— Ну и что ж, Игорь?
— У нас даже в дипломе это написано — «маг-теоретик».
— Ну, написано. А у меня вовсе никаких дипломов по карманам не валялось, когда с Гражданской вернулся, а партия сюда отправила. Никто у меня, товарищ Матюшин, не спрашивал, есть, мол, товарищ комполка, у тебя дипломы, нет ли. Партия сказала — надо, Скворцов! И я ответил «есть!». Вот и тебе партия тоже говорит «надо!». А ты мне про какие-то дипломы…
Игорь с Машей беспомощно переглянулись.
— Мы лечить не умеем, Иван Степанович. Только в пределах базового курса. Самые азы. Вам не нас, вам с лечебного факультета надо было специалиста затребовать…
— И бомбы разряжать тоже.
— Что «тоже», товарищ Угарова?
— В пределах базового курса, товарищ Скворцов, — Маша стыдливо потупилась.

— Что «тоже», товарищ Угарова?
— В пределах базового курса, товарищ Скворцов, — Маша стыдливо потупилась. — Ну, и чего с фронта запомнилось, только ведь там как… не по уставам, по жизни. Мы ж… теоретики, мы другое…
— Ага, Мария Игнатьевна! В пределах базового курса — но учили? Так? И на фронте, — он подмигнул, — когда не по уставам приходилось, а по жизни — так?
— Так…
— Значит, справитесь, — предгорисполкома решительно хлопнул по столу ладонью. — Я тоже институтов не кончал, и ничего, справляюсь пока. Ты, товарищ Угарова, в горздрав тогда, а ты, товарищ Матюшин, в отдел капитального и дорожного строительства. Давно бы их разделить, да все никак фонды не выбью. На месте разберетесь, что делать. Да! Ставки на вас выделены, товарищ Потемкин постарался — по 900 рублей, как магу-инспектору. Не так много, как вы бы, товарищи, в московских специнститутах получали, но уж чем богаты.
— Спасибо, Иван Степанович…
Девятьсот рублей в провинциальном Карманове были очень, очень приличными деньгами.
— Так что, товарищи, Октябрина моя вам сейчас направления сделает, я подпишу. По аккредитивам своим в кассе получить не забудьте!
* * *
— Ты что-нибудь поняла, Маха?
Рыжая помотала головой, вновь немилосердно одергивая платье.
— Тебя в строительство, меня в горздрав… Нет, с чем-то простым мы, конечно, справимся, зачеты не зря сдавали, и сборы военные, и фронт, конечно же… Но…
— Но мы ж теоретики, Машка, — Игорь недоуменно пожал плечами.
— Угу. Но, раз Родине мы здесь нужнее… — ядовито огрызнулась Машка.
— Давай по мороженому, а? А то как-то кисло после этого разговора. Словно недоговаривал нам товарищ Иван Степанович что-то. Точно не знал, куда нас девать.
— Почему это не знал? — Несмотря ни на что, от мороженого Маша отказываться не собиралась. — Как раз знал. Все заранее продумал. И ставки уже открыты.
Игорь только покачал головой. Утро понедельника выдалось волшебным, теплым, нежарким, идти по тихой кармановской улочке — одно удовольствие.
— Тебе ведь сейчас на Кузнечную?
— Ага. А тебе к вокзалу, насколько помню.
Нет, все-таки что-то недосказано. Над крышами вспорхнули голуби, гоняет кто-то из мальчишек, забывших о школе и забросивших книжки аж до самого сентября, который — кажется сейчас — никогда не наступит, а так и будет лето, заросли, приятели, самодельные самокаты с подшипниками вместо колес…
* * *
— Ну и как оно, товарищ Угарова?
Машка с несчастным видом сидела на лавочке возле калитки, по-детски задрав на скамейку ноги и обхватив колени руками.
Прошла уже неделя, как они приехали в Карманов. Июнь истекал каплями утренних туманов, вечерними росами, отцветающим разнотравьем. Подкатывал июль, макушка лета, надвигалась жара, пора леек и ведер. Огородная страда.
— Не видишь, что ли? — буркнула Маша, с преувеличенным вниманием разглядывая подол собственного платья.
— Вижу, — вздохнул Игорь. Сел рядом, шмякнув клеенчатый портфелишко, набитый каким-то бумажками.

Сел рядом, шмякнув клеенчатый портфелишко, набитый каким-то бумажками. Расстегнул еще одну пуговицу клетчатой рубашки. — Мне тоже там делать нечего.
— Во-во. Я только какие-то сводки безумные вместе свожу, — пожаловалась Машка. — Свожу и складываю, складываю, складываю…
— Так ты ж теоретик. Ты свое частное решение вспомни! Сколько считать пришлось!..
— Здесь в горздраве любая школьница с семью классами подсчитает, — фыркнула Маша. — Зачем меня учили шесть лет, зачем мне страна стипендию платила? Зачем Арнольдыч со мной мучился? С тем самым частным решением? Пока для воздушной среды тремя разными способами не вычислила, к защите не допускал…
— А как же «базовый курс»?
— Не пришлось, не пригодилось, — язвительно бросила Маша, туже натягивая подол на колени. — Ничего страшного, ни чумы тебе, ни тифа, ни хотя бы холеры по летнему времени. Тишь да гладь. Обычным врачам работы хватает, а мне… «Нет, товарищ Угарова, вы у нас, так сказать, стратегический резерв Верховного командования. Вас ведь партия сюда прислала, так? Вот и сидите, где велено. Ведь если б в войну каждый воевал не там, где страна прикажет, а где хочется?» и все такое прочее.
— Туго тебе пришлось.
— Да и тебе, судя по всему, не слаще, — ухмыльнулась она, кивнув на жалкого вида портфелишко. — Много ль бомб нашел, много ль снарядов обезвредил? Или тоже, как и я, осваиваешь смежную профессию сметчика?
— Осваиваю, — он вздохнул, полез за папиросами.
Помолчали. За домами звенели детские голоса, ребятня гоняла, забыв обо всем на свете.
— Зачем…
— Не начинай, Игореха, и так тошно.
— Арнольдыч…
— Не знаю я, зачем он это сделал! — взорвалась Машка. Вскочила с лавочки, сжав кулачки. — Не зна-ю! Но очень, очень хотела бы узнать! Честное слово, еще немного, и напишу ему, ей-же-ей, напишу! Или позвоню! Потому как это разбазаривание, слышишь, разбазаривание! Сколько на нас денег потратили! Пятерых врачей выучить можно было б! А если нужен маг — так Отец мог любого из лечебников взять, никто б и не пикнул! А мы-то, мы-то здесь зачем?! Меня даже в больницу не пускают… и правильно делают, кстати. Ну, какой из меня лекарь? На фронте да, там могла первую помощь оказать, рану смертельную придержать, чтобы спасти успели… а тут-то… здесь мастерство требуется, а опухоли я удалять не умею. Это особый талант нужен, сам знаешь, чтобы все дочиста убрать, всю гадость эту! Да что там — шва толком не наложу!
— Не злись. Ну, Машк…
Машка опять уселась, зло одернув ни в чем не повинный подол.
— Мог Отец кого угодно сюда направить. Мог. А направил нас. Значит, так надо. Арнольдыч до генерала дослужился, всю войну прошел, ордена на груди не поместятся, товарищ Сталин его знает и ценит — так неужто ж он такую глупость ни с того ни с сего учинил?
— Игореха! До чего ж ты у меня правильный, аж сил нет порой! Я это сама все знаю! Понял? Только мне от этого не легче. Не нужны мы здесь. Никому не нужны. Серые Машкины глаза наполнились слезами обиды.
— Брось, Маха, хоть лечебное дело нам и давали, что называется, «не выходя за пределы», но кое-что мы таки знаем. И умеем. А чего не умеем — так учебники есть. Закажем по абонементу, и…
— Умеем, — согласилась Маша.

Закажем по абонементу, и…
— Умеем, — согласилась Маша. — Рваную рану закрыть, потерю крови остановить, пока до госпиталя не дотащат. В живот если попало опять же… да только нет здесь никаких ранений. А с рутиной врачи куда лучше справятся. Ну, если не эпидемия. Тут, говорю ж тебе, лечебник нужен. А не мы, теоретики.
Игорь только досадливо хмыкнул и затянулся.
— Отец не ошибается.
— Заладил сорока Якова одно про всякого. Он же не товарищ Сталин.
— Угу. Не в сложнейшем расчете, не в планировании небывалого эксперимента ошибся — а в том, кого в маленький Карманов на работу послать?
— Ну что, что нам здесь делать? — вновь простонала Маша. — Когда нас на фронт отправляли, понятно было. Фрицы, всюду фрицы. А тут?
— Может, тоже фрицы имеются? Только мы их не видим?
— Какие, Игореха, тут фрицы?! Семь лет как война кончилась! Уже вон, в школу ребята пойдут, что ее и не видели, даже младенцами! А так-то все правильно. Страна, партия тебя послали — делай дело. И я готова! Так ведь дела-то нет!
— Дела нет… — протянул Игорь задумчиво, — а охрана у Иван Степаныча будь здоров…
— Может, от уголовников каких бережется? От шпаны залетной? — робко предположила Маша и сама же с досадой махнула рукой: — Да нет, о чем я… шпана — им другое подавай…
Раздался треск мотоциклетки, и они оба разом повернулись.
Трофейный БМВ пылил по Сиреневой, за рулем — милиционер в белой рубахе. Ба! Старый знакомый! Который у них документы в горисполкоме проверял.
— Товарищи маги! Товарищи!
— Что случилось? — Игорь и Маша дружно вскочили с лавочки.
— Иван Степаныч просили срочно в горисполком. Немедля.
— Да что произошло-то?!
— Не могу знать, товарищ Угарова, приказ имею только вас доставить. А уж остальное все товарищ Скворцов сам скажет.
* * *
На сей раз обошлись без «ордеров» и «литеров на проход».
Тук-тук. Тук-тук по знакомому кабинету, от окна до гипсового бюста и от бюста до окна.
— Грибники у нас пропали. Шестеро. Бабы наши кармановские, два мужичка с ними. Пантелеймон Парфенов, Сашка Кулик. Ушли за реку, и второй день нет их. Лето теплое, дождливое — грибы рано поперли, хоть косой коси…
— Так милиция должна, — подобрался Игорь. — И людей всех поднять! Цепями прочесывать!
Скворцов досадливо поморщился, погладил лысину.
— В область позвонить… армия поможет…
— У области своих потеряшек хватает, — предгорисполкома кривился, словно от зубной боли. — В общем, хотел, товарищи, вас попросить о помощи. Маги ведь в поиске сильны, правда?
— Мы… можем… — осторожно ответила Маша.
— Я и на базовый курс согласен, — мрачно усмехнулся Скворцов. — Только б дур этих найти. А то за реку поперлись, там ведь болота сами знаете какие… а зима снежная выдалась, весна — мокрая, топи водою полны, там потонуть — легче легкого. Не хочу я людей без крайней нужды туда гнать, еще ведь ухнет кто-нибудь — и поминай как звали.

Не хочу я людей без крайней нужды туда гнать, еще ведь ухнет кто-нибудь — и поминай как звали. Можете, товарищи чародеи, что-нибудь сделать?
Игорь кивнул.
— Можем. Только фотографии пропавших нужны, вещи их какие-нибудь… и, как ни крути, самим туда лезть надо, издалека не подберешься без усилителей, без аппаратуры…
— Отделение милиции с вами отправлю, — кивнул Иван Степанович. — Ребята все боевые, фронтовики. Есть разведчики бывшие. Что еще вам, товарищи, надо?
— Снаряжение, — развела руками Машка. — А то в болото лезть, а я себе, смешно сказать, даже сапог не справила.
— Найдем, — Скворцов черкнул в блокноте. — Насчет магических припасов не беспокойтесь — я сейчас комнату с НЗ вскрою. Никуда не уходите, товарищи, поисковую операцию начинаем прямо сейчас.
* * *
…Лезть в заречную чащу на ночь глядя никому не улыбалось, но делать нечего. Людей спасать надо, и тут уж не до удобств. Отделение, данное Маше с Игорем, оказалось экипировано что надо: при автоматах, с парой больших армейских палаток, с котлом, консервами, концентратами и прочим. Люди в нем были как раз те самые, из охраны горисполкома. Народ и впрямь бывалый, нашлись воевавшие в соседнем корпусе и в соседней армии. Лейтенант Морозов, командовавший милиционерами, в разведроте прошел от Днепра до Берлина. Ему и сам черт не брат.
…И такие бравые ребята стоят, охраняют никому не нужный исполком в никому не нужном Карманове?
— Распоряжайтесь, товарищи маги. А мы поддержим.
Глядя на бравых ребят с ППС, Игорь лишь удивленно поднял бровь. Ну, ладно охрана, может, у них свои уставы, им положено так стоять, при полном параде. Но в заречных-то лесах зачем автоматы? С кем воевать? Это ж тебе не западная граница, не Тернопольщина какая, где нечисть недобитая и впрямь по чащобам прячется.
Машка с тоской воззрилась на быстро темнеющее небо. Они сошли с моста через Карманку, вправо, к болотам, убегала неширокая тропка, известная всем городским грибникам, — отсюда начинался путь к заветным делянкам. Милиционеры держат фонари, на спине у одного — армейская радиостанция.
Ничего не пожалел товарищ Скворцов. Словно и впрямь их там бандиты ждут или, скажем, парашютисты-диверсанты. И ведь достал откуда-то!..
— Сюда, — махнул рукой Игорь. — Фонари погасите, когда мы скажем.
Бдение над фотографиями пропавших не прошло даром. Были они где-то невдалеке, может, километров семь-восемь по прямой. Конечно, болотными тропами все пятнадцать выйдет, но на фронте случалось и по сорок за день топать, а потом еще лопатами махали, окопы рыли.
— Идемте. Потом кричать, аукать начнем. Сейчас-то рано еще.
— А может, они нам навстречу выбираются? — резонно заметил лейтенант.
— Погоди шуметь, — Игорь резко вскинул руку, сжав кулак.
Лейтенанта-разведчика не требовалось учить.
Оба мага застыли на тропинке. Лес надвинулся, сжал кучку людей, темные ели угрюмо нависали над тропой; желтые пятна фонариков метались по серому мху на стволах, по еловым лапам, густым и низким.
Люди переминались с ноги на ногу — волшебники что-то учуяли, не иначе.
— Кровь, — вполголоса вдруг сказала Маша.
Ветер крадучись пробирался меж старых дерев, ступал мягко, словно вор.

— Да, кровь, — откликнулся Игорь.
Каждый маг, что бывал на фронте, на передовой сразу после боя, знал этот запах. Запах, неощутимый для остальных, даже для служебных собак. Его звали «запахом крови», хотя, конечно, это было всего лишь красивым названием. И не важно, теоретик ты или практик, этот запах ты ни с чем не спутаешь.
— Какая кро… — начал было лейтенант и тотчас осекся, потому что Машка резко пихнула его локтем в ребра.
Самое разумное сейчас — конечно же, уйти и вернуться назад утром, уже не с отделением, а с батальоном. Но…
Но вдруг там еще остались живые? И что случилось — нарвались на зверя? Или на кого-то хуже зверя?
И когда еще окажется здесь этот самый батальон?
И случатся ли при нем достаточно сильные маги?
У корней ближайшей ели вспыхнула пара темно-багровых глаз, Машка судорожно всхлипнула, прижимая ладонь ко рту, чтобы не взвизгнуть.
Крупная черная кошка медленно вышла прямо в освещенный круг, на ней мгновенно скрестились лучи фонарей. Кое-кто из милиционеров попятился, кое-кто вскинул автомат.
— Не стрелять! — гаркнул Игорь.
— Вместе, — Маша мгновенно оказалась рядом.
«Народные наговоры», основа основ, первый курс. Веками отшлифовывалось и до сих пор нет ничего лучше деревенских оберегов, когда сталкиваешься с такими вот лесными существами.
— Как с семи холмов да семь ручьев бегут, как семь сосен подле них стоят, как под теми соснами да трава растет, одна на мир, друга на покой, третья на сон, четверта на хлеб, пята на соль, шеста на дружка, а седьма — та на путь, путь прямой, ты хозяйке скажи, что на мир мы тут, что и путь наш прям, хлеб да соль впереди, дело дельное, дело славное, людям на прибыток, лесу на покой…
Пальцы Маши сплетались и расплетались, творя жесты-обереги, Игорь присоединился с секундной задержкой. Кошка настороженно смотрела, однако не убегала.
— А ты нас мимо тех холмов, мимо сосен тех, мимо тех ручьев прямо проведи, как хозяйка речь вела, все исполни, соверши!
Кошка громко мяукнула, решительно, повелевающе. Повернулась и неспешно затрусила вперед.
— За ней, — вполголоса бросил Игорь. — Зла нам не хотят. Лешачихина кошь, она дорогу показывает…
— Лешачихина? — напряженно спросил лейтенант. — Я думал, рысь какая… а тут черная, как у ведьмы сказочной!
— Тихо! — оборвала Морозова Маша, первая бросаясь следом.
Кошка, словно разумная, вела людей споро, но и без лишней спешки, выбирала места, где не требовалось пробиваться сквозь непролазные ельники. Под ногами захлюпало.
— Не сворачивать! Не отставать! Ни шага в сторону! — на бегу скомандовал Игорь.
— Почему, товарищ маг? — вновь не удержался лейтенант Морозов. — Места хоженые. Я и по темноте выйду. Чего тут не так?
— Кошь лешачихина нас не просто так ведет, — не поворачиваясь, объяснил Игорь. — Или до хозяйки, иль опасные места обводит.
— А не к потерянным? Не к людям?
Ответила Маша, не останавливаясь, пальцы ее все время сплетались и расплетались.
— Не к ним. К хозяйке. Не бывало такого, чтобы лешие напрямую бы в поисках помогали.

К хозяйке. Не бывало такого, чтобы лешие напрямую бы в поисках помогали. Против их природы такое. Хорошо, если вредить не станут.
— А откуда ж знаете, товарищ маг, что сейчас за этой тва… то есть кошкой следовать надо, а не бежать отсюда сломя голову?
— Знаю, — Маша последний раз скрутила пальцы невообразимым узлом и выдохнула, распуская. Потрясла ноющими кистями. — На то мы и маги-теоретики… правда, Игорена?
— Вот именно. Я ж сказал — зла нам не хотят. Такая вот нелюдь намерения прятать не умеет. И маг, при соответствующих усилиях, вполне может установить с доста… Маш, что это?
Кошка замерла в пяти шагах от них, зашипела, выгибая спину, после чего резко взяла влево, обходя далеким кругом край мшистой болотины.
Оттуда, справа, из-за непроницаемых во мраке зарослей, елового мелколесья, волнами катился холод. Неощутимый для остальных в отряде, но явственный для магов. Что-то захрустело, зачавкало, забулькало — и вмиг стихло, словно поняв, что обнаружено.
— Восемнадцать по Риману, — Машка застыла в классической позе, готовая бросить защитное заклятие — «левая ступня по оси движения, правая под углом тридцать семь — сорок градусов к оси, левая рука поднята до внятного ощущения контакта с исполнимой возможностью, плечи развернуты, голова…»
Существовали длиннейшие теоретические обоснования именно такой позиции, и на экзамене Маша даже сумела бы повторить основные выкладки; другое дело, что так и не объяснили, почему максимум достигается именно в этом положении…
— Девятнадцать с половиной по Чикитскому, — Игорь смотрел во тьму сквозь странным образом сложенные пальцы.
— Ничего из болотного раздела…
— И из лесного тоже…
— Подобных величин давать не может. Неизвестный науке вид, не иначе, Игореха!
Кошка яростно зашипела, возвращаясь и на сей раз подходя к Маше почти вплотную. Шерсть встала дыбом, хвост трубой, спина выгнута.
— Сердится. Нельзя останавливаться, — тотчас же сорвался с места Игорь. — Запомните место, товарищ лейтенант! Потом сюда обязательно вернемся.
— Ч-что там такое? — Лейтенанту было страшно, и, как все смелые, через многое прошедшие люди, он терпеть не мог признаваться себе в этом.
— Не знаю! Ни в какую категорию не укладывается. Слишком силен. Но…
— Словно придавлен чем-то, — на ходу бросила Машка. — И соваться туда сейчас нельзя.
— Обойдем, как кошь показывает, — закончил Игорь.
Лейтенант поколебался, однако кивнул.
— Ничего себе, — Игорь на ходу ожесточенно черкал что-то в книжечке, несмотря на темноту. — Нипочем здесь такого быть не могло, 18 по Риману и почти 20 по Чикитскому, оно бы тут все болото разнесло!
— Однако вот не разнесло, — Маша не отрывала взгляда от торопящейся вперед кошки. — Говорю ж тебе, придавило мазурика чем-то. Держит ого-го как.
— Лешаки небось сами его боятся. Эвон как шипит да спину гнет!
— Может, спонтанная инкапсуляция с последующим высвобождением? Как с Дятловым?
— Угу. Сколько тогда потребовалось магов, чтобы ту тварь задавить? И до их пор ведь никто не скажет, откуда она появилась.

— Да, и дятловцев сожрала, и местную нелюдь…
— Может быть. Только нам все равно надо пропавших прежде всего найти. Вдруг помогут-таки лешаки? Ведь ведет же нас куда-то, явно — к хозяйке!
— Хозяйка, может, чего и посоветует. Слышал я уже на Одере от бывалых — когда в Белоруссии партизанили, так лешачихи как раз частенько выручали. В другом, правда. А заблудившихся искать — говорил же, против их природы. Сами ведь водят, с пути сбивают. Где могут подмогнут, давай за это спасибо скажем.
Жуткая болотина осталась позади. Мрак сгущался, на небе — ни звезд, ни луны. Желтые лучи фонарей метались по непролазным зарослям, скрещиваясь на торопящейся кошке, то и дело оглядывавшейся назад, словно стремясь удостовериться — люди по-прежнему следуют за ней.
Маша на ходу оборачивалась, Игорь видел оскаливавшиеся на миг зубы, ощущал словно толчок в грудь — Рыжая ставила засечки с такой ловкостью и быстротой, что оставалось только завидовать белой завистью. Причем такие, чтобы лешачихина помощница их не почувствовала.
Давно следовало бы остановиться, привести в действие заклятия поиска, однако кошь не и не думала замедлять движение, и Маша с Игорем не смели от нее отстать.
…Дорога кончилась на крошечной полянке, со всех сторон окруженной мелким чахлым леском, с трудом тянувшимся вверх на глухом болоте. Вела сюда единственная сухая перемычка, дальше пути не было. Морозов попробовал шестом, и жердина, пробив слабый слой мха, ухнула в глубину.
Кошка крутнулась вокруг Машиных ног, мяукнула — и исчезла, словно растворившись во тьме.
— Привела на место, — Игорь озирался по сторонам.
— И что теперь? Хозяйка выйти должна? Лешачиха то есть? — лейтенант Морозов как-то не шибко уверенно поправил «ППС».
— Может, выйдет. Может, нет. Ясно, что привели нас сюда не просто так. Отсюда поиск и начнем, — Игорь уже возился с заплечным мешком. — Разводи костер, Маша.
— Раскомандовался! — огрызнулась та, но беззлобно.
— Я разведу, товарищи маги, — вызвался лейтенант Морозов. — Мне сподручнее.
Костер у бывшего разведчика занялся с первой спички, горел ярко и ровно.
— Вас, товарищ лейтенант, на магические способности никогда не проверяли? — осведомилась Маша.
— Никак нет. А что?
— Уж больно огонь хорошо горит. Такое без природного таланта редко когда сделаешь.
— Еще как сделаешь, — отмахнулся Морозов. — У меня во взводе рядовой был, Биймингалиев, так он без всяких способностей в любой дождь костер разжечь мог. Проверяли его, проверяли, ничего не нашли, конечно же, — а он просто чабаном был, поневоле выучишься. Не все, товарищи чародеи, магией объяснить можно. Да и не нужно.
— Странно вы говорите, товарищ…
— Оставь, Маш. Нашли время и место.
— Верно, — вздохнула Маша. — Ну что, большой поиск? По Уварову — Решетникову? До девяноста пяти в эпицентре?
— По Курчатову, — Игорь доставал из заплечного мешка какие-то скляночки и пузырьки. — Неприкосновенный запас Иван Степаныча в дело пускаем… До ста двадцати готовься довести, Маха.
Лейтенант и милиционеры внимали в почтительном молчании.

Лейтенант и милиционеры внимали в почтительном молчании. Что за «девятносто пять»? Какие «сто двадцать»? Метров, килограмм, джоулей, вольт, ампер?
— Какие будут указания, товарищи маги? — осведомился наконец лейтенант.
— Залечь вокруг, смотреть в оба. Будет что-то хрипеть, реветь, из болота словно бы выбираться — внимания не обращать. До нас они не дотянутся, мы обереги ставим. Вот только если Болотного Мшаника заметите, стрелять немедля. Ему единственному все наши преграды нипочем.
— Болотного Мшаника, так точно. А… как он выглядит-то, Мшаник этот самый?
— Как здоровенная гора мха. В полтора человеческих роста. Посредине — пасть, зубы из острых сучьев. Не смотри, что деревянные, пополам перекусит и не поморщится. Но обычные пули против него действенны.
— И на том спасибо, — хмуро сказал лейтенант. — Сергеев! Фокин! — налево, ваш сектор северный. Игрунов, Копейкин — направо, вам юг. Ориентиры… тьфу, пропасть, какие тут ориентиры. Фокин!
— Я!
— Осветительные ракеты готовь.
— Есть!
— Будем надеяться, что не понадобится. — Морозов повернулся к магам: — Вы уж постарайтесь, товарищи.
— Не могу обещать. — При свете костра Игорь отмерял стеклянной пипеткой какие-то разноцветные жидкости, аккуратно раскапывая их в плоские блюдца. — Когда по Курчатову большой поиск делаем, да еще и до ста двадцати в эпицентре — почти всегда побочные эффекты… в гости заявляются. Бдительность должна быть на высоте, товарищ лейтенант.
— Бдительность у нас всегда на высоте, как товарищ Сталин нам указывает, — Морозов мрачно глядел, как его люди деловито окапываются, ловко орудуя малыми саперными лопатками. Все дружно вспомнили фронтовой опыт. На крошечном болотном пятачке много не нароешь, ячейки воду начнут сосать, но так отчего-то спокойнее, словно танковой атаки ожидаешь.
Маги не ответили. Маша пятилась, раз за разом замыкая круг с пылающим костром в центре, пальцы пляшут, губы беззвучно шевелятся. Ничего особенного на первый взгляд, а присмотришься — оторопь пробивает, потому что глаза у нее — белые, мертвые, без зрачков и радужки.
Жест. Слово. Символ. Аттрактор. Замыкание на себя великого потока, струящегося через все живое и всем живым переизлучаемого. Весь арсенал накопленного предками, осмысленного теоретиками и запечатленного в формулах.
Игорь молча взмахнул рукой — мол, начали.
Конечно, они не настоящая команда, не матерые поисковики-сыскари, что давно сработались и чувствуют друг друга на расстоянии без слов и даже без чтения мыслей. В паре они оказывались всего ничего, на лабораторных да разок на полевом выезде. И потому, конечно же, Курчатов сразу же пошел вразнос.
Из расставленных блюдец выплескивалось горящее масло, фитильки трещали и загибались до времени.
Болото зашевелилось, вскипело под зеленым одеялом мха. Заворочалось в глубине что-то большое, грозное. Но маги не останавливались. Машка металась между огней, всплескивая тонкими руками. С ее губ срывалось глухое бормотание, она шипела и вскрикивала, когда незримые потоки закручивались вокруг нее. Но Игорь успевал ослабить колдовские петли, давая возможность Рыжей снова и снова призывать того, кто силился укрыться в болотной глубине, кто видел и знает все случившееся на здешних топях.
Однако отозвался и кое-кто еще.

Спутать было невозможно — то самое чудище, с пятнадцатью по Риману и почти двадцатью по Чикитскому, оставшееся было позади. То самое, кого так напугалась лешачихина кошка, не дерзнув пройти даже краем трясины, где засело страшилище.
Заворочалось тоже, загудело, задудело дурным голосом, в котором не осталось слов — одна слепая голодная ненависть.
Одна ли?
Глаза Маши видели сейчас не ночное болото, не чахлый лес и бучила [3] — а рвущуюся к поверхности фигуру. Не страховидла, нет — человеческую фигуру, словно окутанную облаком подземного пламени. И она, эта фигура, поднималась к поверхности все выше и увереннее.
А еще чудились Маше, что тянется следом за болотным ужасом нечто вроде пары огненных же крыльев.
Шире, шире захват, глупая! Раздвигай воронку! В эпицентре уже сто десять, самое меньшее, конус заклятия не выдержит, никакие решетниковские модификации не помогут!
Вспышка. Незрячие Машкины глаза на миг ослепли, слезы хлынули потоком — петля почти затянулась, Игорь успел лишь в самый последний момент.
Но зато она разглядела наконец. Разглядела то, чего они все так боялись увидеть.
Мертвые человеческие тела в болотине, невдалеке как раз от жуткой дергающейся твари.
— Сожрала-а-а… — вырвалось у Машки.
Резкий запах нашатыря. В свете от костра — лицо Игоря, губа закушена.
— Ох, Рыжая…
— А ты… испугался, что ли?.. что я тебе… барышня старорежимная… нашла я, вот чего.
Какое-то время ушло, чтобы прийти в себя. Лейтенант Морозов и его люди выслушали известие в мрачном молчании.
— Вытаскивать надо, — закончила Маша.
— Вытаскивать?! Вы, товарищ маг, сами ж нам говорили, мол, не подходить ни на шаг!
— Это когда мы мимо шли, — пришел на помощь Игорь. — Нельзя их там оставлять, даже до утра, если у твари пятнадцать по Риману.
— Чего «пятнадцать»? по какому Риману? — не выдержав, огрызнулся лейтенант. — И что такого страшного случится? Они ведь уже мертвые!
— В том-то и дело, — ответила Маша таким замогильным голосом, что Мозорову вдруг совершенно расхотелось спорить. Правда, ненадолго.
— Велика вероятность спонтанной демортификации, — буркнул лейтенанту Игорь. — При такой-то локальной напряженности…
Кто-то из людей Морозова — то ли Фокин, то ли Игрунов — сдавленно прошипел что-то сквозь зубы. Лезть прямо в пасть болотной твари не хотелось никому.
— Так если опасно, надо в город вернуться и саперную команду вызвать. — Лейтенант оправился и, скрипнув зубами, стал прекословить дальше: — Заминировать все тут да и…
— Повезло вам, лейтенант, — теперь нахмурился и Игорь. — Повезло, коль в войну ни разу рядом не пробовали «заминировать» бестию с хотя бы десяткой римановской, не говоря уж о пятнадцати.
— А что? Мина есть мина. Тротил он и в Африке тротил.
— Интересно, зачем тогда маги, если тротил он и в Африке?.. Не получится у тебя ничего, Морозов, только людей погубишь, — Маша уперла руки в бока. — Этот болотник твой тротил сожрет и только облизнется. Ему и снаряды, и бомбы — все нипочем.

— Предел Корсакова, — вставил Игорь. — Десять целых и семьдесят четыре сотых по Риману.
— Ага. А когда пятнадцать да еще и девятнадцать с половиной по Чикитскому, что, в частности, показывает и вероятность стихийной демортификации и анекротических явлений на свежих трупах, то ясно даже и ежу, что тела надо вытаскивать немедленно.
— Как? — не сдавался лейтенант.
— Кошками. Крючьями, — пожал плечами Игорь. — Вы, лейтенант, разведвзводом командовали, неужто я вас учить должен?
— Без команды я людей под такое не поведу, — Мозоров упрямо нагнул голову.
— Мы с товарищем Угаровой — оба старшие лейтенанты, между прочим, — глаза у Игоря блестели зло и упрямо. — Показать удостоверение?
— Не тебе мне приказы отдавать, — Морозов не опустил взгляда. — Доложу куда следует, там решат. Игнатьев! Разворачивай рацию.
— И куда ж радировать собрались, м-м? — поинтересовалась Машка, словно невзначай оказавшись рядом с лейтенантом и медленно, напоказ облизывая губы.
— Тебе не доложился! — рявкнул тот, совсем забыв былую почтительность. — Фокин! Ко мне!
Маша состроила умильную рожицу и прицокнула языком.
— Трщ лейтенант? — подскочил рослый боец.
— Н-ничего, — с трудом открывая рот, вдруг ответил Морозов. — Не надо… докладывать. Выполняем… указание… товарища Уваровой…
Фокин, широкий в плечах, способный, наверное, поднять Машку одной рукой, вдруг тоже запнулся, глаза его помутились — на него очень-очень пристально глядел Игорь.
Остальные бойцы, напрягшиеся было и ощерившиеся — кое-кто даже направил на магов оружие, — облегченно завздыхали.
— Так-то оно лучше, — буркнул Игорь. Пот на его висках блестел целой россыпью, алой от пламени костра.
Маша ничего не ответила, только обхватила собственное горло, точно задыхаясь.
Возвращались медленно, осторожно. Морозов тем не менее оправлялся — шагал все увереннее и вопросов больше не задавал. Кое-кто из его людей с некоторым подозрением поглядывал на магов, но, наверное, никто из них не верил, что их лейтенанта может вот так влегкую заломать какая-то рыжая девчонка.
Откуда ни возьмись снова появилась кошка. На сей раз она даже мяукнула, почти приветливо, в упор глядя на Машу совсем не по-кошачьи красными глазами.
Болотина тем временем совсем успокоилась. Мрак сгустился, став почти чернильным.
— Как тут чего доставать? Не видно ж ни зги… — пробурчал Морозов, вновь становясь прежним. — Фокин, давай ракеты. Видишь, пригодились. Игрунов, берись за костер. Товарищи маги, вы сказали, что тросы с кошками понадобятся?
Игорь кивнул.
— Мы поможем тянуть. Одною кошкой тут не справишься.
— Хорошо еще, что недалеко от тропы, — подала голос Маша. — Игореха, держи этого чудла. Я тела нащупаю. Эх, эх, пошли, что называется, по грибы…
— А остальные-то где? — мрачно осведомился лейтенант. — Не показал ваш поиск?
Игорь покачал головой.
— Если этих двоих вытащим — то и на след остальных выйдем, товарищ Морозов.

Это уже куда проще, чем большой поиск, да еще с таким чудом-юдом под боком.
— Здесь, — Маша зажмурилась, ткнув пальцем в черное блестящее окно воды среди вспухших, словно нарывы, моховых кочек. — Забрасывайте кошки. Игорена, наводи. Я ее держать стану.
— Ее? — удивился Игорь.
— Это… она, — почему-то без тени сомнения отозвалась Маша.
Разведенный умелыми руками бывших армейских разведчиков костер ярко пылал, горели специальные факелы — даже они нашлись в хозяйстве у рачительного Ивана Степановича Скворцова, непонятно, по каким фондам выбитые, по каким лимитам проведенные…
Теперь тела Маша видела как никогда отчетливо. Двое мужчин. Н-да, не иначе как баб до последнего прикрывали… фронтовики небось…
Сверху спускались якоря-кошки, светились мягко-янтарно. Игорь работал филигранно. Именно наводил, аккуратно заводя лапы якорей куда следует.
А где ж чудовище-то? Не померещились же им с Игорехой пятнадцать по Риману и почти двадцать по Чикитскому?
Не буди лихо, пока спит тихо, успела она подумать, прежде чем перед глазами вспыхнуло новое солнце — магический удар был нанесен мастерски, по всем правилам. И тянул самое меньшее на десятку по все тому же Риману. Чистая сила, без каких-либо изысков. То, что как раз и учили отбивать, что она впервые — по наитию — сделала еще на фронте, как раз в Померании, когда вокруг все рвалось и горело, а немцы шли в свое последнее, самое отчаянное контрнаступление.
Среди болотной тьмы и мглы, в глубине, под слоем застывшей воды, подо мхом, под кочками и корягами, под корнями низких примученных сосенок — шевельнулась, ожила и оконтурилась призрачным огнем человеческая фигура. Развела руки в стороны, оттолкнулась от дна и упрямо, не останавливаясь, без удержу полезла вверх, словно отвечая на зов.
Мама-мамочка, я ж ее не удержу, вдруг с ужасом поняла Маша. Пятнадцать по Риману, ой-ой-ой, вот же они, во всей красе, Игореха, черт, давай уж, тяните скорее, пока она не выбралась!
Второй удар Машка уже не отбила, еле-еле отвела в сторону, краем сознания ощутив, как где-то там, среди болот, из черной воды, разметывая мох, коряги и кочки, к ночному небу рванулся столб испепеляющего пламени.
Сжалась, лихорадочно повторяя формулы, выстраивая защиту, хотя уже понимала — пятнадцать по Риману ей не сдержать.
Но невесть откуда и невесть от кого вдруг подоспела подмога. На незримый огонь словно вмиг накинули узды, смиряя и поворачивая его поток. Маша на мгновение даже увидела тонкую серебристую нить, опутавшую бьющуюся под слоем мха фигуру. Вторую нить, третью. Такую нить Марии всего раз или два удалось самой выбросить. Один раз — все там же, в Померании, а второй — на зачете. Хотелось тогда перед Арнольдычем похвастаться. Эх и разозлился он. Оказалось, не метод это для советского мага. За такие ниточки в такие места попасть можно… Неужто кто из фрицев неупокоенных помогает, из тех, кто в здешних болотах сгинул. Не похоже. Нитью скрутили болотное страшилище крепко, но бережно. Убивать не хотели, только удержать.
Помогли — но кто? Не Игорь, это ясно — тот сейчас изо всех сил тянул из трясины вверх оба тела.
Транс прервался, она вновь стояла на тропе — хорошо, не опозорилась, не пришлось нашатырь нюхать. Дыхание срывается, в глазах красные круги, спина вся мокрая, хоть рубашку выжимай.
Но зато на тропе, на краю болота, лежат рядом два тела. Над ними склонились Игорь и лейтенант.
— Нашли? — выдавила Маша.

Над ними склонились Игорь и лейтенант.
— Нашли? — выдавила Маша.
— Нашли, — мрачно подтвердил Игорь, выпрямляясь и охлопывая себя по карманам. — Да только не тех.
— К-как не тех?
— А вот так. Это маги, Маха. Оба с жетонами, со смертными медальонами. Офицеры. Действующая армия… или милиция, пока не знаем. Ваши, лейтенант? — он обернулся к Морозову. — Откуда они здесь?
Маша взглянула на трупы одним глазом, и ее тотчас замутило. Замутило, хотя на фронте, казалось, навидалась всякого.
Лица и ладони выбелены, тела вспухли, но волосы еще держатся. А грудь у обоих разворочена, наружу торчат обугленные осколки ребер, словно кто-то садистски выламывал каждое из них. Внутри ран все черым-черно, только скользят блеклые полупрозрачные черви — откуда взялись?
— Михаил Мишарин. Владимир Мрынник. Личные номера, — Игорь держал в горсти смертные медальоны. Оба светились тускло-янтарным светом, послушно ответив на прикосновение мага.
— Откуда они тут взялись? — беспомощно выдохнул Морозов.
— Это у тебя, лейтенант, лучше спросить, — бросил Игорь. — Самое большее — две недели прошло, ну, может, три, учитывая магию. Кто они? Откуда? Наши, кармановские, местные — или приезжие? А, лейтенант? Ты охраной в горисполкоме командуешь, через тебя все книги посещений проходят — были такие?
— Что пристал? — отвернулся Морозов. — Не знаю я, никогда не видел, не встречал. И кармановские, нет ли — не знаю. Город все-таки, не деревня.
— Значит, живы наши-то, — подал голос один из бойцов, Фокин.
— Скорее всего, — кивнул Игорь. — Тела вынести надо, деваться некуда. А потом еще… смотри, Маш, — он склонился над трупом.
Преодолевая дурноту, Маша вгляделась.
Веко покойника чуть заметно подергивалось.
— Денекротизация в чистом виде. Уже началась, — прокомментировал Игорь. — Понимаешь, что делать надо?
Маша понимала. Недоожившие трупы нести в город, там, в морге, в особой комнате, проводить долгий, нудный, грязный и опасный ритуал. А потом хоронить — в бетонном гробу, потому что бывали случаи спонтанного денекроза уже очищенных, казалось бы, лучшими специалистами трупов.
А еще это означало, что по всем писаным инструкциям и по неписаным, но не менее жестким законам сообщества магов своих погибших надо было выносить немедленно, потому что их смерть могла обернуться куда большей бедой, чем, к примеру, неразыскание тех шестерых бедолаг, из-за которых все и началось.
— Надо возвращаться, — выдохнул Игорь, вставая. Как показалось Маше — с отвращением к себе. — Мертвых… обиходить. Доложить куда следует…
Доложить куда следует они и впрямь были обязаны. Отделения МГБ в Карманове не было, докладывать надлежало напрямую в область.
— Маш… давай последний заход, а? Хоть бы только на «мертвый-живой», без привязки к местности?
— Недопоиск…
— Ну да. Чтоб не с пустыми руками домой. И родне сказать, мол, живы, знаем точно.
— Давай, — Рыжая тряхнула волосами.
…И вновь им помогли.

Болотная тварь дернулась раз, другой, почуяв творимое рядом чародейство, хоть и куда слабее, чем поиск по Курчатову, — и замерла, придавленная, словно бетонной плитой, чьим-то сильным и сложным колдовством. Сплетено было так тонко, что Игорь, похоже, так ничего и не заметил.
А люди еще оставались живы. Заклятие отвечало на вопрос ясно и недвусмысленно.
— Хоть тут все удалось, да, Маш?
— Угу. И не так далеко. До утра протянут, во всяком случае, от жажды не умрут, хотя здешнюю воду пить… — она покрутила головой.
— Ничего, тут-то базовый курс наш и пригодится.
Бойцы лейтенанта Морозова тем временем сноровисто уложили тела погибших на носилки, и вся процессия двинулась прочь из недоброго леса.
Игорь шел впереди, отыскивая путь по магическим меткам, сосредоточенный и суровый. Но где ему было почувствовать; а вот Машка никак не могла избавиться от ощущения, будто ей пристально смотрят в спину, словно решая, друг она или враг.
* * *
В горисполкоме, конечно же, никто не спал.
Иван Степанович Скворцов выскочил к ним навстречу — вместе с еще несколькими незнакомыми в армейской и милицейской форме. Носилки с мертвецами тут же подхватили, загружая в невесть откуда взявшийся фургон: окошки в кузове закрашены белым. Милицейский чин с каменным лицом и погонами капитана подступил к вытянувшемуся по стойке «смирно» Морозову, что-то негромко, но очень жестко бросил.
— Давайте за мной, — махнул рукою Скворцов ребятам.
— А… как же мертвые…
— Успеете. Если надо, вам все скажут и вызовут, куда следует, — деревяшка цокала по мраморным ступеням. — Рассказывайте пока все по порядку, что там случилось, чего и как.
Маша с Игорем переглянулись. В тихом Карманове творилось что-то совершенно непонятное. Двое магов. Настоящих, с офицерскими жетонами, и — Игорь готов был поклясться — обе фамилии ему хоть и смутно, но знакомы.
— Садитесь, — Скворцов бухнул на стол три стакана с дымящимся чаем, придвинул тарелку с колбасой, явно из кооперативного ларька, по сорок семь рублей кило, машинально отметила Маша. — Не нашли наших-то, значит?
Игорь покачал головой.
— Но знаем точно, что живы. А найти не смогли, потому что…
— Иван Степанович! — вдруг перебила Маша. — Товарищ Скворцов! Мы тут… — она замолчала, набираясь смелости, — столкнулись кое с чем.
Председатель собирался было придвинуть Маше чай, но остановился, так и не коснувшись стакана.
— С чем? — ровным голосом перепросил он.
— Там на болоте… мы видели то, что убило магов, — выпалила Маша, так и впившись взглядом в лицо председателя: знает или нет.
— И что это? — неторопливо размешивая в стакане сахар, спросил Скворцов. Но сахарная заверть дернулась. Маша бросила взгляд на побелевшие от напряжения пальцы председателя, сжавшие ложечку. Что-то ему точно известно. Может, и не все, но уж всяко больше, чем двум свежеиспеченным магам.
— Может, вы знаете, Иван Степаныч? — пошла ва-банк Машка. — Что ж тут у вас на мшарищах-то делается? Такое ни в одном определителе не найти! Никакая нечисть лесная или болотная под описание не подходит!
Ложечка в руке председателя мерно позвякивала.

Он все мешал и мешал свой чай, мешал и никак не мог остановиться.
— Вы… это самое… которое не из определителей… сами видели? Как выглядит-то?
— Мы… — начал было Игорь, но Рыжая пнула его под столом, и он вовремя осекся.
— Как выглядит? — Маша с прищуром смотрела на подобравшегося, напряженного Скворцова. — На человека похоже, только… с крыльями, — вдруг добавила она по наитию.
Разумеется, о том, что существо выглядело так в диапазоне, доступном магическому зрению, товарищ Угарова умолчала. Игорь смолчал тоже, вторично получив по голени.
— Как человек? — растерялся Скворцов. — С крыльями? О боже мой… — вырвалось у него совсем недостойное твердокаменного коммуниста и бывшего красного командира, «проклятых попов» шашкой рубавшего.
— Как человек, — кивнула Маша. — С крыльями. Вы про это ничего не знаете, а, Иван Степанович?
Скворцов не ответил. Сидел, играя желваками на скулах и сжимая подстаканник.
— Кто там на болоте такой может быть? Что двух магов-офицеров задрал и бросил? Не сожрал, как нечисти такого рода положено. А оставил. А, Иван Степанович? — Машка чувствовала, как закипает внутри злость. Пережитое на болоте давало о себе знать. Пальцы дрожали, в животе сжался комок. Знал Скворцов. Знал и смолчал. Да еще и на болото отправил. А если бы она удара не сумела б отвести? Вырвала бы тварь ребра ей или Игорю…
— Вы знали, что те двое магов в болота пошли, Иван Степанович?
Врать Скворцов умел плохо.
— Да откуда ж мне знать-то? Я простой исполкомовец, мне госбезопасность или там милиция не докладывают. Только если чего-то от города нужно, стены в отделении побелить или там… Я их лично никуда не посылал, начальник горотдела капитан Мальцев — вы его на дворе видели — тоже. И вообще, дорогие мои… — председатель пожевал губами, собираясь с мыслями: — Понимаешь, Мария, тут такие обстоятельства, что всего не скажешь. Просто не могу сказать. Дело выходит сложное и не нашего, кармановского, масштаба. Понимать должны, что есть вещи, о которых нам с вами лучше и не думать. Не нашего ума дела.
— Не нашего ума? — Машка едва не подскочила, ярость сдавила горло, — Куда уж нам. Нас с Игорем можно в болото к дряни какой-то послать. Авось не задерет. Но знать не положено.
— Маш, зря ты так, — начал было Игорь, — у Иван Степаныча приказ… наверное.
Скворцов молчал.
— Приказ? — набросилась Машка на Игоря. — Если бы приказ, наверху бы знали. Магов бы не прислали парой. Тут бы уже дивизия стояла…
— Не присылали сюда этих магов ни МГБ, ни милиция, — проворчал Скворцов. — Мне они не докладывают, но в таких-то делах, того, шила в мешке не утаишь.
— А ведь я их вспомнил, магов этих, все думал, откуда знаю, — вдруг невпопад выпалил Игорь. — С нашего факультета они, предвоенного выпуска. Сдвоенного, когда разом два последних курса выпускались. Я про них в многотиражке читал, когда к пятилетию Победы списки составляли, мол, ребята Т-факультета на фронтах Великой Отечественной. И с кафедры… предельной диагностики. С кафедры Виктора Арнольдовича.
Взгляд, которым Маша удостоила Игоря, казалось, говорил — ну, Игорь, ну, голова!
— Мне фамилии сразу знакомыми показались, — продолжал тот.

Взгляд, которым Маша удостоила Игоря, казалось, говорил — ну, Игорь, ну, голова!
— Мне фамилии сразу знакомыми показались, — продолжал тот. — Вспоминал, вспоминал, ну и вспомнил.
— Молодец, — мрачно и зло сказал Скворцов. И замолчал.
— Значит, не расскажете? — проговорила Маша. Скворцов опустил глаза, но отрицательно качнул головой:
— Не могу, Марья, хоть режь. Секретное дело. Вы ж фронтовики, понимать должны, что я тут по рукам и ногам связан.
— Не можете, понимаю. Но поутру надо снова будет туда идти, — глядя искоса, закинула удочку Маша. — Те шестеро — они ведь где-то там, на болотах. Живые. Вытаскивать надо. А армейцев или там милиционеров — не требуется. Нарвутся на это чудо… а вдруг там оно и не одно?
Скворцов пожал плечами, мол, сами знаете.
— В Москву сообщать надо, не иначе, — пытаясь звучать солидно, заявил Игорь.
— У Москвы своих забот хватает, — буркнул председатель. — Ежели от них решения ждать, так пропавших точно не выручим.
Машка и Игорь, уже смирившиеся было с тем, что тайна так и останется тайной — с приказом не поспоришь, — с удивлением увидели, как затравленно бегают глаза председателя, как побелело его лицо при слове «Москва». Не знают в столице, что в Карманове происходит. Иначе не ерзал бы так на стуле Скворцов.
— Недоговариваете вы, товарищ председатель, — Игорь строго воззрился на смешавшегося Ивана Степановича. Умел Игореха в свои годы быть, когда нужно, и суровым, и грозным, и про моральный долг человека и коммуниста напомнить. — Людей под угрозу ставите. Если в болотах такая чуда сидит и вы про это знали, обязаны были колючей проволокой все оплести, чтобы и близко б никто не сунулся!
— Будешь ты меня, сопляк, учить, как о людях думать! Стыдить будешь? — прорычал Скворцов и добавил чуть теплее: — Или, может, ты, Маша? Вот такую тебя на руках нянчил. А теперь подросла Машура — и показания с меня снимать будет.
— Может, и буду! — Маша гневно сверкнула глазами. Тяжелый, каменный взгляд словно ударил председателя. Тот чуть подался в сторону, переступил — чиркнул по полу под столом протез. — Меня партия не для того учила, чтобы я на безобразия глаза закрывала! Жалобы всюду писать стану, так и знайте, гражданин Скворцов, и в обком партии, и в Москву, в комитет партийного контроля, и Виктору Арнольдовичу самому тоже напишу! Он-то должен будет узнать, что двое его учеников тут головы сложили!
— Должен узнать, как же! — взорвался председатель, вдруг вскакивая. Деревяшка яростно стукнула по ни в чем не повинному полу. Стаканом Иван Степанович грохнул об стол, чай выплеснулся на зеленое сукно. — Вот и пусть узнает! А обкомом ты меня, Угарова, не пугай. Ни в тридцать третьем, ни в тридцать седьмом, ни даже в сорок первом труса не праздновал, так что и теперь штаны не намочу. Больше вышки не дадут, дальше Колымы не отправят.
— Зря вы так, Иван Степанович, — постарался примирить всех Игорь. — Раз уж мы здесь, это уже не «не нашего ума дело». И вы правда… сказали б нам, как есть. О том, чем тут дело пахнет, мы потом с вами потолкуем. А заблудившихся все равно искать надо, есть на болотах чудовище, нет ли. А поскольку оно там есть и двоих магов убило — надо искать как можно скорее. Прямо с утра, по свету.

Прямо с утра, по свету. Только мы теперь с Ма… с товарищем Угаровой вдвоем пойдем. Нам автоматчики ни к чему.
— Ага, ни к чему, — кажется, Скворцов тоже искал возможности отступить, не теряя лица перед дерзкой рыжей девчонкой. — А если они ранены? Если идти не смогут? Если помощь срочно оказать потребуется? Или вы как, в «пределах базового курса» сумеете?
— Если надо, то сумеем, — Игорь не отвел взгляд.
— Нет уж, — отмахнулся председатель. — Морозов вам тогда не помешал и теперь не помешает. А про магов этих — забудьте, как коммунистов прошу. Вы, что смогли, сделали. Теперь они не будут «без вести пропавшими» числиться, похоронят их по-человечески, семьи пенсии получат за утрату кормильца…
Маша вдруг приподнялась, в упор глядя на Скворцова и быстро складывая пальцы рук в странные фигуры. В просторном кабинете вдруг ощутимо запахло озоном.
— Э-э, Угарова! — предгорисполкома вдруг разом покрылся потом. — Ты мне это брось! Ты что ж удумала, на меня, ответработника, со своей магией лезть?! Не знаешь, что за такое бывает?
— А меня тоже дальше Колымы не пошлют, — Машка от досады закусила губу. — Защита у вас хороша, а вот врете вы, гражданин председатель, неумело. Вас даже на детский утренник Бабу Ягу играть бы не взяли. Вот и нам вы лжете почем зря, за кресло боитесь, хоть и пыжитесь тут, хоть и храбритесь. Ладно, гражданин Скворцов, мы с товарищем Матюшиным уходим уже. Разговаривать с нами, сказать, как оно по правде было, вы не хотите. Что ж… на поиски мы все равно пойдем. Даже и сами. Пусть лучше нам скажут, что с трупами делать. Денекротизирующимися.
— Не сердитесь, Иван Степанович, — Игорь примирительно развел руками. — Но история и впрямь странная донельзя. Если секреты какие здесь есть, государственные, о которых и в столичных верхах не всем знать положено, — так ведь мы все, маги-выпускники, не просто гражданские специалисты, но и офицеры. И вместо паспортов у нас — офицерское удостоверение личности. И допуск на каждого из нас оформляли. Нам-то сказать вы все можете. А, Иван Степанович? Ну, ведь не случайно вы у Виктора Арнольдовича нас двоих запросили, так? Небось после пропажи тех двух чародеев и запросили. Что они там делали, зачем полезли — предполагать не буду, но пропали они без вести, и не стали вы бить во все колокола, а тихонечко попросили помощи у старого друга своего еще по Гражданской, товарища Потемкина. Если хорошо подумать, что ж получается? Если б те двое магов особое задание выполняли, от МГБ, скажем, или от милиции, или еще от кого — так была б здесь уже целая дивизия. Двое вот так исчезнувших опытных волшебников — не шутка. Значит, не в командировке они тут были, а неофициально, по собственному почину. И тоже никому ничего не докладывали.
На Скворцова было жалко смотреть. Председатель как-то враз сник, осунулся и постарел на добрый десяток лет. Сложись иначе, не стали бы они так мучить старика, все-таки свой человек. Сколько лет всему Карманову поддержка и защита. Но тут — не о Карманове речь. Не только о Карманове.
— Эх, ребятки… сядь, Маша, не сверкай на меня глазами. Одно дело делаем, нам с вами тут ругаться не с руки. Не по-советски это, ребята, не по-коммунистически. Что в болотах у меня какие-то дурные дела творятся, я знал. Нет, люди до сих пор не пропадали. А только про те леса зловещие слухи поползли, и сами, по доброй воле, туда даже самые заядлые грибники соваться не решались. Лешие, опять же, совсем с ума спрыгнули.
— Мы такого ничего не слышали, — с сомнением протянул Игорь.

— Не успели просто… — Скворцов глядел в пол. — Да и опять же, бабий треп — в него и в самом Карманове не все верили. Пошло это, дорогие мои, еще с войны, с осени сорок первого. Вы вот знали, например, что товарищ Потемкин, Виктор Арнольдович, был здесь в те дни, когда немцы к Карманову подступали? По глазам вижу — нет. Не знаете… бой тут был жаркий, только нам не видимый. Кто там сражался, как — не ведаю, только остановили тогда фрицев на дальних подступах, такого шороху нагнали, что на нас они уже и не полезли. Арнольдыч, помню, весь белый тогда вернулся, лица нет, сам чернее тучи.
Маша с Игорем все обратились в слух. Иван Степаныч тяжело сгорбился, подпер ладонью голову, словно не осталось сил держать, и говорил негромко, хрипловато, обращаясь главным образом к зеленому сукну стола, потемневшему от разлитого чая.
— Я ж его давным-давно знаю, Витю… с восемнадцатого года, когда в одном эскадроне оказались… беляков вместе крошили… лихо он воевал, ничего не боялся, ни пули, ни снаряда, ни заклятья… хоть и крутенек был, ох, крутенек! Сабелькой любил помахать, после боя-то, ох, любил… По тем-то временам, пока Лев Давидович, главком тогдашний, в силах оставался, с рук не только что сходило, а и хвалили, и в пример ставили, и ордена вешали… Это сейчас по головке б не погладили, а если по правде — так и к стенке могли поставить… за эксцессы, как говорится, хе-хе…
Только вот не шибко задержался он у нас, Виктор Арнольдыч-то, приятель мой… заметили его дар да и в Москву с фронта отозвали. Институт закончил, потом Академию и в гору пошел. Он — в гору, а я… в госпиталь, там ногу отрезали, и хорошо еще, что только по колено. Ну, а потом уж сюда. Опять же другу Вите спасибо — хоть и молод был, а уже его отличали. Он и замолвил словечко… Что ж, говорю себе, товарищ коммунист Скворцов, будешь бороться за счастье трудового народа теперь тут, в родном Карманове. Кто ж мог подумать, что до нового нэпа доживем, мы, старые революционеры?! Впрочем, не про то я… про сорок первый речь же шла…
Так вот, вернулся тогда Виктор сам не свой, снега белее, словно мальчик-кадет, впервые мертвого увидевший. Трясло его всего, лицо до кости, почитай, сожжено, вместо бедра — кровавая каша, осколки костей торчат. Уж не знаю, как выдержал, как добрался — крепка, видать, его магия, не зря и генералом сделался, и профессором, и деканом… Вернулся и говорит, мол, Иван, немцев мы остановили, но ценой такой, что лучше бы про нее никому и не знать. Вот тут я старого Витю и вспомнил, красного кавалериста… что-то знакомое проглянуло, хотя, с другой стороны, конечно. Сделал он там что-то такое… за пределом, за чертой, словно двадцать лет назад, в Гражданскую, когда белую сволочь к Новороссийску гнали… Только тогда он лишь ухмылялся да сабельку вытирал-острил, а теперь словно ума лишился. Ты, Иван, только не говори никому. А то и мне несдобровать, и тебе. Я ему — а меня-то ты чего приплетаешь? А он мне, мол, твой городок, тебе еще небось и орден повесят за героическую оборону, а мне, мол, теперь с таким жить, что лучше тебе, простой душе, о том и не задумываться. А у самого на глазах слезы стоят.
Игорю и Маше казалось — весь мир сейчас исчез, остался только этот стол под зеленым кустом, дурацкий казенный графин с треснувшей пробкой да пятно от пролитого чая — а над ними хрипло выкашливает, выворачивает наизнанку душу человек, молчавший целый десяток лет. И о чем молчавший!
— Короче, сказал Виктор, полковник Потемкин, генерала-то ему уж много после дали — сказал товарищ полковник, что полегли в наших болотах самые лучшие маги, те, на кого столько надежд было, на кого впору молиться было.

Нас защищали. Защитить не смогли, только задержали зло. Запечатали, и для того, чтобы это зло остановить, пришлось такую магию в ход пустить, что, узнай о ней в Москве, Колыма курортом покажется. Осталась смертоносная колдовская дрянь там на болоте: ни убрать, ни убить, ни усыпить. Мол, у немцев сильные маги там оказались. В общем, друг Иван Степаныч, запоры там надежные. Сам ставил. А ежели что случится — дай мне знать. Я ему — о чем ты, какое «дам знать», война же! А он усмехнулся только — помирать буду, ту усмешку вспомню, трупы ходячие веселее да живее усмехались — и говорит, ничего, мол, ты мне только напиши, вот номер полевой почты, а дальше письмо меня быстро найдет, мол, везде и всюду. Да я и сам приглядывать буду, говорит. За то, что я отныне погибшим должен, мне век не расплатиться.
И долго так оно все и было. Немцев от Карманова отбросили, потом фронт встал, потом фрицы на Сталинград поперли… но то уже далеко от нас было. Жизнь своим чередом пошла, хоть и военным. Ну да нам не привыкать. Сперва-то я болота того боялся, как огня, а потом смотрю — ничего там такого не делается, тишь да гладь, ну и стал забывать о нем. Других забот хватало. Шутка ли, вся война прошла — а ничего этакого у нас не приключилось. Я уж подумывать стал, не ошибся ли друг Виктор Арнольдыч, столько лет минуло… Ан нет, не ошибся, чертяка, все верно сказал. Слухи поползли… нехорошие. Но до поры до времени одни только слухи. Люди не пропадали, зла никакого не творилось, а в лесах у нас каких только чудес после войны не водилось. Даже некрофаги.
В общем, когда слухи стали уже и до меня добираться, позвонил я другу Арнольдычу. Было у нас условлено, как весть подавать, ежели что… он пообещал «человечков послать». Вот и послал, — Скворцов с горечью кивнул на окно, где давно воцарилась ночная тишь; спецмашина с двумя трупами давно уехала. — Они ушли да и не вернулись. Я опять к Арнольдычу, — он хрипло прокашлялся, залпом опрокинул в рот остывший чай. — Вот и вся история. Дурацкая, верно? Ну, так в жизни оно все так, нарочно не придумаешь. Прислал вас Виктор. Не знаю, почему. Может, верит в вас крепко. Знает, что остановите вы эту гадость. На вас одна надежда. Я ведь не о себе. Родной дом, семьи свои защитить прошу. Ведь не чужие вы здесь. И Витя в вас не на пустом месте так верит…
В голосе председателя слышалась такая мольба, такая горечь и отчаяние, что Игорь покраснел и опустил глаза. Стыдно стало за старого фронтовика.
Маша зябко повела плечами. Чем-то жутким повеяло от рассказа председателя, жутким и замогильным — нет, не денекротизированными трупами, чем-то иным, еще страшнее.
— И-иван Степанович… — Игорь тоже откашлялся, собираясь с мыслями. — Дело, конечно, небывалое, но мы…
— Вы, мои дорогие, сперва с теми двумя бедолагами сделаете, что положено, — Скворцов с усилием провел ладонью по лицу, словно норовя стереть все следы недавней слабости. — Их в городской морг отвезли, я распорядился. Что бы ни говорил Виктор, к нему отправлять не будем. Сами справитесь. Под мою ответственность. А заодно посмотрите поближе, может, мысли какие в голову придут, что тут у нас на болоте за нечисть фашистская осталась. А что такое денекротизация, можете мне не рассказывать. Воочию видел. Учинил друг Витя один раз такое, в Гражданскую…
У Игоря глаза полезли на лоб, Маша тихо ойкнула, зажимая рот ладонью, — совсем не похоже на бойкую Рыжую.
— А что было делать? Беляки нас тогда жали, к Орлу подходили, уже на окраинах бой шел. Конный корпус генерала Шкуро нас обходил, кабы не Виктор — хана всему полку нашему, да и дивизии тоже.

Конный корпус генерала Шкуро нас обходил, кабы не Виктор — хана всему полку нашему, да и дивизии тоже. Вот он и сделал… потом еще смеялся надо мной, мол, как ты думаешь, кого беляки в атаки психические гоняют? Ну я-то знал, что никаких не трупаков, так ему и сказал… Так что давайте, друзья мои. Двое мертвых магов ой чего натворить могут, сами знаете.
Они знали.
— «Козлик» мой внизу стоит, он вас и отвезет, — Скворцов тяжело поднялся, приволакивая протез. Скррр… скрррр… не слыхать больше бодрого постукивания. — А с пропавшими…
— С пропавшими — мы их завтра снова искать пойдем, — непререкаемо изрекла Маша. — Пока их тоже не сожрали.
— Запретить не могу, — уныло сказал председатель. — И посылать тоже не могу. Сами решайте. Только знайте, если во все колокола бить, в область сигналить или там в Москву — то дело скорее не сделается. Контор у нас много, все они большие, писать любят. Да и те чародеи, что голову здесь сложили, разве заслужили такой срам — из героев в преступники, в чернокнижники? Может, хватит сил без шума управиться: у вас сила и знания, Арнольдыч хорошо натаскивает, а у меня — запасы кое-какие есть, а в случае чего — могу и за ниточки нужные потянуть…
Игорь вздохнул и потупился. Да, не изжиты у нас еще пережитки прошлого в сознании отдельных советских граждан…
— Мы пойдем, — в очередной раз повторила Маша. — Только Виктору Арнольдовичу знать дадим. Раз уж знаем теперь, что к чему, может он с нами по душам поговорить. Да хоть бы объяснил, почему сам до сих пор с этим не разобрался. У него же силища не в пример нашей.
— Сравнила, матушка? — пробормотал председатель. — За таким магом, как Виктор, — пригляд особый. А тут, сама видишь, дело непростое… Да и еще он мне говорил как-то, мол, надо из всего пользу извлекать, даже коль трагедия случилась. Уроки чтобы усвоили, значит. В лаборатории-то этакий ужас не воспроизведешь, не сделаешь, немцы, когда мы уже к Берлину подступили, так и не рискнули самое жуткое из арсеналов на нас выпустить, понимали, что тогда уж точно пощады никому из них не будет. Говорил, мол, ученый истинный только тогда чего-то стоит, когда умеет любое происшествие на пользу стране обратить. Вот он и обратил, мол. Дескать, следит он за тем, что делается, как замки удерживаются, и через то будет науке нашей, обороне державной большой прибыток. Мол, что нужно, мы сделаем. Ты мне только, Иван, верь, как в Гражданскую верил, когда плечо к плечу рубились.
— И Отец нас, значит, прислал… — пробормотал Игорь, глядя в пол.
— Прислал, — кивнул председатель. — Значит, справитесь. Не ошибается он. Согласны?
* * *
Вернувшись из морга, остаток ночи Игорь с Машей провели дома, заставляя себя если не уснуть, то хотя бы расслабиться — как на фронте перед боем. С телами недооживших магов пришлось повозиться, но процедура прошла на удивление штатно, от и до, как по прописям.
Придя домой, успокоили, как могли, родных. Мол, ничего страшного, пропавшие живы, просто добраться до них не так легко, мол, в самые дебри забились, грибники неистовые, в самую топь. Осторожно поспрашивали, не слыхал ли кто чего про те места, — матери пожимали плечами, мол, да, болтали бабы на базаре, что нечисть там шалит, ну так они про это всегда болтали, образованному человеку во все такое верить даже и неприлично. После войны много чего жуткого по дебрям случалось, лешие и прочие обитатели во время боев чуть с ума не сошли — чего ж теперь удивляться-то? И хотя случались после войны в заречных лесах трагедии, но случались они по причинам понятным, хоть и горьким, главным образом от неразорвавшихся вовремя мин или снарядов.

Чтобы кто-то погиб, нечистью задранный, — нет, давно уже не бывало.
— Мы-то, доча, только по местам проверенным ходим, по тропам надежным. Много там не возьмешь, зато домой вернешься целым и невредимым. А эти, видать, пожадничали, в неоткрытое полезли.
Скворцов встретил их возле горисполкома — подтянут, выбрит, освежен одеколоном. Собран. Вместо костюма с галстуком — полувоенный френч с портупеей, на ней — пистолетная кобура.
Не пустая.
Рядом вместе со своей командой вышагивал и лейтенант Морозов, и выглядел он — краше в гроб кладут. Ночью точно глаз не сомкнул, и это самое меньшее.
— Ну, удачи вам, ребята, — сердечно простился председатель. — Маша, Игорь, на два слова. Вы уж не серчайте на меня, товарищи маги. Такое уж дело вышло, — он развел руками. — Помните, что я вам вчера говорил. Про товарищей наших, десять лет назад смерть геройскую принявших. За Родину, за народ трудовой… не надо их имена полоскать. Что они за черту шагнули — так не нам их судить. Что немцы такого в ход не пустили — то их фашистское дело. А наши вот пустили. И победили! Хотя и сами полегли!
— А вы-то, Иван Степаныч, тех, что полегли, знали? Или что они там сотворили?
— Нет, Маша, не знал, — вздохнул председатель. — А уж чего сотворили… Виктор мне тоже в деталях не открыл. Сказал лишь, что такое даже фашисты в ход пускать боятся. Возмездия опасаясь. Знаете, как с газами? В империалистическую-то, в Первую германскую, травили друг друга без устали, а в Отечественную — уже нет. Больно газы страшными сделались. Глазом моргнуть не успеешь, а полстраны в кладбище обратится, твою собственную армию не исключая. Таскали мы всю войну противогазы, таскали, да, к счастью, обошлось все. Так что… счастливо сходить, невредимыми вернуться. И пропавших найти!
— Найдем, товарищ председатель, — хмуро и решительно сказала Маша, не глядя на Скворцова.
— Вот и славно. Это по-нашему, по-большевистски… Морозов! Готовы?
— Так точно, — в тон Маше, хмуро бросил лейтенант. — Товарищ председатель! А может, все-таки…
— Не может! — оборвал его Скворцов. — Все, хватит время терять! В добрый путь. И возвращайтесь. Пожалуйста.
…Знакомая тропа. Встает над лесом утро, ясное, чудесное, мирное. Вот почти такое же, как второго мая, когда окончательно стихли выстрелы в Берлине и младший лейтенант Игорь Матюшин, расписавшись на рейхстаге, глазел на почерневшие от копоти Бранденбургские ворота.
Засечки остались, никуда не делись, так что нужное место найдем и без кошки.
— Лешаки смотрят, — вполголоса проговорила Маша, вглядываясь в окружавшую их чащу.
Игорь молча кивнул. Лесная нечисть (или, вернее, нелюдь — особого вреда от леших не было, а порой удавалось и существенной помощи добиться) напряженно ждала.
— Боятся. Хотя та бестия из болота своего едва ли вылезала.
— Скорее заманивала, — кивнула Маша. — Но нам туда соваться нужды нет. Потерявшихся там нет, это точно. Едва ли они ночью бродили. Скорее пытались на одном месте отсидеться.
— Давай еще разок по Курчатову пройдемся. Только уже с поправками на эту тварь болотную.
Обогнув по широкой дуге роковое болото, вышли на старое место. Черное кострище, оставшиеся мелкие окопчики.

Скорее пытались на одном месте отсидеться.
— Давай еще разок по Курчатову пройдемся. Только уже с поправками на эту тварь болотную.
Обогнув по широкой дуге роковое болото, вышли на старое место. Черное кострище, оставшиеся мелкие окопчики. Лейтенант Морозов мрачно велел своим занимать позиции, на Игорево удивление только отрезал, мол, у меня приказ.
Тщательно, не торопясь, ставили защиту. Четыре уровня, все по учебнику, как положено. Прежде всего надлежало прикрыть милиционеров — как Игорь с Машей и предсказывали, проку от тех не было пока никакого. Магам творить заклятие, а это значит — раскрываться. Тут излишняя защита может даже помешать — как тяжелые доспехи не помогли псам-рыцарям на льду Чудского озера.
Второй раз Курчатов шел уже легче, хотя почти бессонная ночь и проведенный обряд над погибшими чародеями не могли не сказываться. Вновь забеспокоилась, забилась болотная тварь, но теперь уже Маша знала, как с ней справляться. Ничего у тебя не получится, прости. Если ты от фашистов осталась, то радуйся, пока мы с тобой не покончили. Если ты наша, от того самого «заступления за черту», то… то прости, но покончить с тобой нам тоже придется. Потом, как потерявшихся разыщем.
Спираль разматывалась; Игорь, как и прошлой ночью, умело скидывал норовившие захлестнуть Маше шею незримые петли. Болотная тварь притихла, сидела, прижавшись к самому дну, и ни гугу, словно поняв, что дело пахнет керосином.
Обнаружились и лешаки — попрятавшиеся, затаившиеся за кочками и кустами, напряженно ждущие исхода. Раскручивающееся заклятие словно высветляло весь лес, делая его цвета сепии [4] , точно на старой-престарой фотографии. Отыскивалось всякое. Немецкая авиабомба, глубоко ушедшая в болотное дно и до сих пор сочащаяся чужой холодной магией; какой-то идол, додревнее городище, поглощенное жадной топью, — поиск по Курчатову не должен был бы являть ничего подобного, но привычные пределы и ограничения опрокидывались сегодня одно за другим.
Не страшно, страх вытеснен азартом. Машу захлестывал пьянящий, кружащий голову восторг — от собственного могущества, почти всесилия. Сейчас, вот сейчас, вот еще чуть-чуточку — и пропавшие наконец проявятся, заклятие сработает, как ему и положено, они выберутся из леса… и все станет хорошо. Совсем хорошо.
Все шире и шире захват спирали, Маша словно парит над болотами и чащей, поднимается выше, выше, к самому солнцу. Яркий день, лучи словно пронзают мутную воду трясин, заставляя зло бежать в ужасе, забиваясь в норы и под коряги. Никто не встанет на пути всепобеждающего света, все недоброе бессильно. Сейчас, сейчас, еще немного, еще совсем чуть-чуть…
В золотое солнечное сияние словно ворвалось иссиня-черное пушечное ядро, почти как в «Петре Первом». Плавно раскручивающаяся спираль сорвалась, внутри Маши это отозвалось жутким режущим скрипом, железо по стеклу или патефонная иголка, с хрипом и визгом проехавшаяся поперек грампластинки.
Чернота не допускала до себя ее магию. Отталкивала, отпихивала, не давала хода. Там, внизу, за краем болота, за лесной завесой. И она была не одна.
Сознания Маша не потеряла, но ощущения были — словно от сильнейшего удара под дых. Согнувшись в три погибели, она повалилась на влажный мох.
— Маша! Что… — Игорь кинулся к ней. — Петля?! Петля, да?
Это была не петля, но у Маши получалось только хрипеть. Ее собственная воля продолжала бороться, удерживая грозившее вот-вот пойти вразнос заклятие поиска.
Яркий день стремительно темнел — словно мраком наливался сам воздух; так бывает, если в стеклянный графин с водой опрокинуть целый пузырек чернил.

Что-то хрипло не то крикнул, не то каркнул Морозов; один из его людей полоснул очередью по вдруг зашевелившимся кустам, потом еще и еще, вмиг расстрелял магазин, с бранью отбросил, лихорадочно пытаясь вставить новый.
Стали стрелять и остальные, без команды, кто куда. Лица белы от ужаса, рты раззявлены в беззвучном крике — а ни Игорь, ни Маша никакого врага не видели.
— Вставай, Рыжая, вставай! Гляди, что творится-то!
По болоту, прямо к ним, струились темные ручейки невесть откуда взявшейся жижи, над ними поднимался белый парок. Над болотом пронесся многоголосый стон, Маша вдруг услыхала беззвучное «бегите!» и тотчас ощутила, как бросились наутек наблюдавшие за ними лешаки; краем глаза успела заметить метнувшуюся черную кошку.
Наступал мрак, наступало ничто, и по сравнению с ним смерть действительно показалась бы просто мирным сном после трудного дня.
Первобытный ужас поднимался с самого дна сознания, память о доисторических временах, когда вот такими вот жуткими заклятиями первомаги расчищали место своим племенам. Расчищали, сами не понимая, чему открывают дорогу.
— Маха! Вместе!..
— Ага! Давай держи, петли все на тебе!
Трещала, ломаясь, их тщательно возведенная защита. Кто-то из морозовских милиционеров упал лицом вниз, обхватив голову руками, отбросив оружие; чернота наступала, все ближе и ближе, сжал кулаки Игорь, лихорадочно выкрикивая слова формулы; а у Маши страх вдруг прошел, как и в тот раз, в Померании, когда последний раз довелось переведаться с серьезным немецким магом.
И, как и в тот раз, она ударила, по-русски, наотмашь, раскрываясь и не щадя себя.
Удар канул словно в вату; ничего, ни отзвука, ни отголоска.
Что такое?.. Почему?..
За деревьями мрак стягивался в тугие комки, словно коконы. Один, два, три… семь… восемь.
И каждый из них таил в себе такую силу, что даже и присниться не могла.
— Стой! Стой, дура! — вдруг вскрикнул Морозов. Игорь не успел его перехватить, не мог бросить на полуслове начатую инкантацию.
Лейтенант — не иначе разума лишился от страха — выскочил из своего укрытия и припустил в мокрый лес, прямо через топь, ловко перепрыгивая через черные ручейки; белый пар лизнул край формы, ткань немедленно задымилась.
Проклятье!
Игорь упустил очередную петлю заклятия. Машка хрипло вскрикнула и упала, по локоть погрузив руки в сырой болотный мох. Игорь, проклиная себя и лейтенанта, бросился к ней. Поднял. Глаза Машки, все еще затянутые бельмами, были широко открыты. И тут из ее груди вырвался вой. Страшный, нечеловеческий. И от воспоминания о той ночи, когда Игорь слышал такой вой впервые, мурашки рванули по коже. Похолодели руки.
Однако мрак остановился. Ручейки темноты, более похожие на подбирающихся к добыче удавов, замерли, разливаясь иссиня-черными лужами среди болотного мха.
— Приведи ее, и мы отпустим всех, — глубокий голос, низкий, сорвавшийся на хрип, не мог принадлежать Машке. Игорь тряхнул подругу. Она закашлялась, невидяще захлопала глазами.
— Игорь, что? Остановили их, да? А ты что же, петлю упустил, двоечник?
Игорь прижал Машку к груди.
— Лейтенант сбежал. На болото.
— Плохо, — Машка стиснула руками гудящую голову, потерла глаза. — Потеряем. Тут дрянь какая-то. Не лесная, точно. Не нежить.

— Потеряем. Тут дрянь какая-то. Не лесная, точно. Не нежить. Похожие на ту… на ту, что в болоте. Игореш, не было такого в курсе, ни в базовом, ни в каком. Немного на оборонку похоже. Но для оборонки слишком человечное. Словно звал кто-то.
— Ты чужим голосом говорила, — прошептал Игорь.
— Что говорила? — пытаясь подняться, прохрипела Рыжая.
— Приведи нам ее. И мы всех отпустим.
Машка села, погасила пальцами оставшиеся свечи.
— Кого? Кого, не сказала?
— Тебя, товарищ маг, — вместо Игоря ответил Морозов: выступив из сгустившегося сумрака, кто-то из бойцов зажег фонарь, направив луч на командира. Лейтенант шел медленно, немного пошатываясь. Под глазами залегли густые тени, не лицо человеческое сейчас, а голый череп. Тьма, однако, больше не сгущалась и не наступала. Маша поднялась, растирая горло, слепые бельма на глазах исчезли.
— Отбились вроде…
— Знаешь что, товарищ лейтенант, — напустился было на Морозова Игорь. Приспичило, понимаешь, по болоту бегать, небось штаны от страха намочил, вояка хренов. А он, Игорь, из-за этого чуть Машку не угробил.
— Погоди-ка, — Маша неловко, слегка сгибаясь и морщась от боли, шагнула к Морозову. Провела рукой перед лицом — тот не отреагировал, тупо глядя прямо перед собой, — оттянула веко, заглянула в зрачок.
— Не видишь, что ли? Пятнадцать по Риману, — она нахмурилась, — но зато прямое воздействие. Вытянешь? Мне после Курчатки и всего остального руки сейчас не поднять. — Ого, — удивляться времени не оставалось, Игорь уже укладывал Морозова наземь. Остальные бойцы, придя в себя, глядели на них с изумлением.
— Достали гады нашего лейтенанта, — ощущая на себе их взгляды, Игорь сказал то же, что приходилось произносить множество раз на фронте. — Но ничего, вытянем, — последние слова должны были звучать без тени сомнения. — А почему места оставили? За секторами кто наблюдать будет? А если мшаник?..
Людей следовало занять. Хотя — если здесь пятнадцать по Риману можно в контакте получить, мшаник наверняка десятой дорогой это место обходит.
Маг положил руки на грудь лейтенанта. Тот продолжал шевелить губами, но Игорь вдруг с ужасом понял, что Морозов не дышит. Неужели не вытянуть?
Жест. Слово. Символ. Сплетенные в магичесий узел пальцы ударили в грудь бездыханного лейтенанта, Игорь торопился нащупать опутавшую Морозова удавку, нащупать и перерезать. Неведомая начисть показала свою силу — вытянуть пятнадцать на прямом воздействии могли немногие из чародеев.
Удар, еще удар — Игорь чувствовал, как горло сдавливают незримой петлей, страх запульсировал в затылке алым. Через силу, заставляя себя дышать, втянул носом воздух, поднял над собой руки и, выкрикнув формулу, ударил вновь. Губы Морозова замерли. Вот она, петля, вот нить, тянущаяся к заклинателю, — разорвать!
Игорь прошептал новую формулу — но удавка не поддалась. Что ж за нечисть такое наложить может?!
— Маш!
Рыжая, все еще держась за бок, словно после долгого бега, пришла на помощь, как и полагается другу. По-особенному сплетя пальцы, так, что они казались резиновыми, накрыла ладонью рот лейтенанту. Морозов рванулся у них в руках, словно тряпичная кукла, которую дергает за ниточку кукловод. И обмяк.
Тяжело дыша, Игорь с Машкой взглянули друг на друга.

Тяжело дыша, Игорь с Машкой взглянули друг на друга.
— Это не нечисть.
— Не нечисть это.
— Верные мысли приходят в умные головы одновременно.
— А кто ж тогда, Маха?
Рыжая покачала головой, отвернулась. Глаза у нее запали, вокруг залегла синева.
— Не знаю, Игореха.
— Жить будет! — крикнул Игорь оцепеневшим бойцам. — И нам бы неплохо продержаться. А потому — никому с места не сходить! В болото — ни шагу!
…Они просто замерли в ожидании. Сгустившаяся средь бела дня тьма поглощала, пожирала солнечный свет, вокруг царили предвечерние сумерки. Маша сидела, опустив голову, — второй поиск тоже кончился ничем. Людей они так и не нашли. А тут еще это послание…
«Приведи ее, и мы отпустим всех». «Кого? — Тебя, товарищ маг».
Яснее и не скажешь.
Вот, значит, какое дело тут творилось, вот почему врал, крутил и изворачивался Скворцов. А Игорь-то, бедолага, похоже, так ни о чем и не догадывается…
Матюшин тем временем по-прежнему удерживал вокруг Морозова изолирующий наговор, через который едва различимыми импульсами пытался пробиться тот, кто в контакте давал пятнашку по Риману. На расстоянии было от силы семь. Лицо лейтенанта порозовело, он теперь дышал спокойно и ровно.
— Товарищ маг, — осторожно и тихо позвал кто-то из бойцов.
— Что? — отозвался Игорь.
— Я это… видел, кажись, что-то… — прошептали из полутьмы. — Девочку. Вроде как чернявая. На грузинку похожа. Она лейтенанта пальцем поманила, он и побежал.
— И что? — спросила Машка. — Раньше ты никак не мог сказать?
— Н-не смог. И это, думал, ушла она, — отозвался боец. — А она опять. Я глаза зажмурил. Смотреть боюсь, а она за кривой березой стояла. Стоит еще?
Маги разом вгляделись в темноту. Но тут вместо чернявой девочки из-за кривой березы появились несколько растрепанных баб в окровавленных рубашках, следом выползли на четвереньках двое мужичков. Бабы шли покачиваясь и тихо, обессиленно воя. Один из мужичков не дошел. Ткнулся лицом в мох и замер; второй, шатаясь, нагнулся к нему, пытаясь поднять.
— Это ж пропащие! — вскрикнул кто-то. — Сюда, бабоньки, сюда!
Но те лишь слепо тыкались в разные стороны, выставив перед собой руки.
Вот тебе и раз. Что ж, теперь понятно, что делать. И понятно, кто это сделал.
Маша встала. Боль в боку тотчас проснулась, напоминая о себе.
— Никому не двигаться! — гаркнул Игорь. — Они по топи идут, там под ногами вода одна!
Да, Маша видела наброшенное на потерявшихся поддерживающее заклятие. Наброшенное с небрежным шиком истинного мастера.
— Берите их. Игорь, отведешь в город.
— Что?! — опешил товарищ. — С ума сошла, Машка?
Рыжая досадливо поморщилась.
— Ты ж видишь, какая тут силища. Людей над трясиной держит. Давайте уходите, кому говорю! Я им нужна, только я, видишь, людей сами отдают, добровольно? Значит, договоримся. Девчонка-то, она тут, отошла просто, ждет, пока обменяемся.

Я останусь, а ты всех из лесу выведешь. Дорогу я засечками Гореева-Нельчина отмечала, помнишь ведь? Их болотная кошка не видит. Таиться нечего, включай детектор, из темноты выберетесь, не могла она весь лес накрыть. А потом по тем же следам обратно.
В голосе Рыжей звучало прежнее фронтовое железо, как тогда, в первых боях, когда шли от Днепра и Березины к Висле, летом сорок четвертого. И спорить с ней в таких случаях смысла не было.
— А ты как же? — Игорь старался уловить то, что почуяла Машка, но подруга всегда была талантливее, да и сил после работы с Морозовым осталось мало. Случись что — хватит только на самую простенькую защиту.
— Я дождусь. Не станут они меня убивать, — прошептала Машка, — они через меня говорили, значит, с пятнадцатью-то по Риману, могли убить в любой момент. Но ждут, что мы с тобой из болота вытравим…
— Кто они? — переспросил Игорь, видя, как автоматчики, осторожно ступая по кочкам, подтягивают к себе за руки бессмысленно воющих баб.
— Есть у меня подозреньице, Игореша, вот и проверю, пока ты народ выведешь. Одно знаю точно, не заблудились бабы. Завел их кто-то, потому что узнал, что мы с тобой в городе. Маг-теоретик им нужен. И, уж ты не сердись, я посильнее. А значит, и договориться легче. А теперь — иди-иди, товарищ Матюшин. Мороженое должен будешь.
Игорь не задавал вопросов. Не тратил время на бессмысленное «я тебя не оставлю». Кто-то должен был вывести людей. Он собрал всех и повел тропой, что приметила Машка, пока провожала их через лес лешачихина кошь.
* * *
Рыжая осталась одна. Потрогала серебряную цепочку на шее, вынула из-за ворота крестик и сжала в пальцах. Страх немного отступил, но тьма висела над болотом непроницаемым пологом. Лес, беззвучный и мрачный, молчал, словно ждал от нее первого шага.
Эх, кто ж знает, правильно поступила, нет ли. Понадеялась на себя, на догадку, но и в этом случае — может, зря с Игорем не пошла? Игореха — он хоть и не такой сильный маг, но зато человек правильный, честный, прямой. Для него всегда только одна правда есть, один путь. А она всегда сомневается. Вот и сейчас — засомневалась: права ли, что согласилась договориться со здешней нечистью. А может, и не нечистью. Да только доброго от них ждать не приходится: людей морочат, Морозова едва не угробили, а уж о том, что с теми двумя магами сделали, и вспомнить гадко. Будь на месте Маши Татьяна, та, что за Игорем увивается, или еще кто из девчонок с курса, не стали бы оставаться. Уж слишком страшно. Так и мерещатся в темноте тела магов с вывернутыми ребрами. Но Машка не могла уйти. Не было для нее другого выхода. Маги магами, сами себе такую работу выбрали и к опасностям ее готовы были. Вот люди простые — те ни в чем не виноваты. А раз грибники местные пропадать начали, самое время вмешаться. Маша заставила себя распрямиться. Эх, слишком много сил растратила, брать тебя, товарищ Угарова, можно сейчас почти что голыми руками. Машка с досадой одернула гимнастерку. Повернулась лицом ко ждущему, залитому рукотворной тьмой болоту.
— Я тут. Я одна. Нелли!
В воздухе медленно проявилась тонкая бесплотная фигурка. Грузинская княжна, не касаясь темного бархата болота, двинулась к Машке; та поспешно зажмурилась, прощупывая пространство вокруг себя по Курчатову с поправкой на безветрие и прибывающую луну — сейчас хоть и день, а лунные фазы все равно важны. Призрак скользил, не пытаясь зацепить ее как Морозова или баб-потеряшек.
Нелли приблизилась, зависла в луче света. Не человек, привидение. Точно такая, как на фото. Новенький китель, аккуратные сапожки, прическа.

На войну как на праздник уходила тогда седьмая группа…
Остановилась, зависла над мхом, слегка покачиваясь, словно на невидимых волнах. Машу окатило холодом.
— Ты знаешь, кем я была? — спросила Нелли, Нелли Ишимова, согласно официальной версии, «павшая смертью храбрых в боях за свободу и независимость нашей Родины». — Уже неплохо. А еще что ты знаешь? Я, признаться, не верила, что ты в теории подкована достаточно, до нужного уровня. Симка сказала, на поиск вас проверить. Мальчик при тебе хоть и хорош, да все-таки слабоват, а ты — ничего. Умница.
— Так ты… мертвая? — вырвалось у Маши.
— Я-то? — усмехнулась Нелли. — Не глупи, а то решу, что слишком рано тебя хватить начала. Это наша форма… где мы больше всего на людей похожи. И я, и… остальные.
Остальные… само собой. Машка вздрогнула, оглянулась, ища глазами Серафиму, главную. Но та не появлялась. Перед Машкой по-прежнему дрожала в воздухе бесплотная грузинская княжна.
— Арнольдыч натаскивал? — спросила та надменно.
— Арнольдыч, — кивнула Рыжая.
— Кто ж еще. Умная девочка. По Решетникову защищалась? Вижу по поиску. Хорошая формула. И применяла умело. Себя не ругай, мы ввосьмером едва тебе глаза отвести сумели.
И вновь волна смертельного холода — теперь со спины.
— Хватит беседовать, Нелька, долго нам этот мрак не удержать, — оборвал княжну гулкий хриплый голос. И в тот же миг над головой зашумели темные крылья.
Пробив завесу тьмы, одна за одной спускались с помраченных небес черные ангелы, «серафимы». Одна, две, три… семеро. Восьмая, Нелли, подняла руки к небу, сплетая знакомые Машке формулы. Жест. Слово. Символ. Огромные горгульи опустились на мох.
Словно хотели показать — вот какие мы на самом деле. Не призраки, навек застывшие в дне двадцать третьего июня тысяча девятьсот сорок первого, а боевые маги, и в самом деле «шагнувшие за предел».
— Ты знаешь, кто мы? — гулким скрипучим голосом спросила одна из новоприбывших.
Горгульи раскинули крылья, сплели кривые черные пальцы в заклинательных жестах, тихий шепот оборвался внезапно, и вой, многоголосый, страшный, мучительный, разорвал тишину. В воздухе запахло паленым пером и мясом. Горгульи менялись на глазах, однако обращались отнюдь не в призраков.
— Знаю, — полушепотом отозвалась Машка, дождавшись, когда «серафимы» примут человеческий облик.
Впрочем, человеческим обликом это было не до конца.
— Это он прислал тебя? Он? Виктор? — судя по высокому росту, говорила сама староста седьмой группы, Сима Зиновьева. От ее толстой пшеничной косы ничего не осталось. Обожженное лицо искривилось в подобии улыбки.
— Нет, — ответила не раздумывая Машка, но замолчала и почему-то добавила: — Не знаю. И да и нет, наверное. Но… Вас только восемь. Где девятая? Если она хоть когтем тронет Игоря, я…
Преобразившиеся горгульи переглянулись, Сима отрицательно покачала головой.
— Девочка, что мы, фрицы, убивать безоружного мага, — отозвалась она. — Мы его не тронем, а Сашка… Сашки нет. Мы ее в болоте заперли. Она оборачиваться перестала и тех двух магов заела. Мы заперли, а ты ее чуть не выпустила… Так это не Виктор тебя прислал?
— Не совсем, — осторожно отозвалась Машка, — специально не посылал, но в город нас распределил.

В город, где нам и работы-то не нашлось.
— А про нас? Ничего не говорил? — не утерпела другая из «серафимов». Обожженное, полуобугленное лицо болезненно сморщилось: — Не вспоминал?
Маша усилием воли погнала назад подступающие слезы.
Вспомнила, с какой неподдельной болью говорил Виктор Арнольдович о «серафимах».
— Вспоминал, — выдавила она, уже понимая, что невесть каким чудом выжившая седьмая группа вкладывала в это совсем другой смысл. — У него фотография ваша в кабинете, на самом видном месте… и говорил про вас, но…
— Но искать-помогать не посылал, — жестко перебила Сима. Низким, по-настоящему «командирским» голосом.
— Не посылал, — призналась Маша, опуская голову. — Но он же не знает, что вы живы, что здесь! А так бы сам примчался, немедля, в тот же момент…
Лицо Серафимы исказила дикая сумасшедшая улыбка. Кто-то из девчонок захохотал — совершенно нечеловечески.
— Если б сам приехал, мы бы, пожалуй, передрались тут, решая, кто ему глотку перегрызет, — проговорила одна из девушек, судя по росту и фигуре — Оля Колобова. — Вот славный вышел бы конец для группы семь. А, девчонки?
Маша растерянно глядела на «серафимов». Не призраки, не ангелы смерти, непобедимые горгульи, люди, они, как могли, попытались преобразиться обратно. Сошедшая с ума магия отомстила им жестоко — все обожжены, обгорели, так, что обычный человек с такими ожогами не прожил бы и минуты.
— Это он бросил нас здесь, Мария, — резко сказала Серафима, скрещивая на груди почерневшие руки. — Сначала сделал из нас ангелов смерти, а потом бросил.
Машка отшатнулась, продолжая прижимать руку к горлу, крестик на груди накалился и, казалось, вот-вот прожжет видавшую виды гимнастерку.
Это неправильно, невозможно! Это же Отец!..
— Не может быть! — Она сжала кулаки. — Нет, он никогда бы не… он хороший человек. Я знаю. Я у него училась, у него защищалась. Когда Отец о вас говорил, ему было больно, я видела. Он просто не знает, где вас искать, а как только мы ему скажем, он… он приедет, сразу приедет и поможет, честное слово, поможет!
Ответом стало лишь красноречивое молчание. «Серафимы» сошлись все вместе, обступая Машу. На изуродованных огнем лицах — лишь кривые и злобные ухмылки. Как раз горгульям впору.
— Вы зовете его Отцом, — проговорила наконец Сима, садясь. От влажного мха поднялись струйки пара, сберегаемая — и одновремено разрушаемая магией плоть была разогрета. — А тогда, десять лет назад мы звали Учителем. Или Виктором. Он сам так хотел. Чтобы — как старшего брата. Мы у него учились. И доверяли ему так же, как вы с тем мальчиком, Игорем, что ушел. И даже больше. А Сашка Швец просто любила его без памяти. Позови он — в огонь бы прыгнула. Хотя…. Когда позвал, все прыгнули. Такой уж он человек.
— Потом началась война, — добавила Оля, вторая Оля, полненькая. Она не сумела перевоплотиться вполне, присела рядом с подругой, укрыв ее обгоревшие плечи крылом. — Мы ушли все вместе. Шутка ли, отряд магов. Пусть и девчонки. Но Виктор написал какие-то рапорты, добился, чтобы командование выслушало… и нас тогда, в июне, не раскидали по фронтам, как других. Дали шанс остаться вместе. Мы тогда радовались до невозможности. Как дурочки.

Но Виктор написал какие-то рапорты, добился, чтобы командование выслушало… и нас тогда, в июне, не раскидали по фронтам, как других. Дали шанс остаться вместе. Мы тогда радовались до невозможности. Как дурочки.
Сима кивнула, подхватывая.
— Ага, первая чисто девичья спецгруппа… Мы ничего не боялись, в смерть не верили. Начали под Борисовом в Белоруссии, пока еще просто магами, не этими… не «черными ангелами». У нас получалось. Пришли первые победы. Первые раны. Но про раны мы не думали, фрицы вперед перли, кто погибал, кто бежал, а кто и того, в плен … А мы побеждали! Учитель тогда говорил о долге и верности. Тебе он о верности тоже говорил?
Машка кивнула. Слезы стояли в глазах. В горле ком.
— Немцы подошли к Смоленску. Мы держали Ярцевские высоты, коридор, им наши из окружения входили. Драка была дикая, фрицы тоже не ботфортом трюфеля хлебали. Своих магов перебросили, и каких! Группа «Зигфрид», слыхала о такой?
Маша только и смогла, что вновь кивнуть.
— Молодец, что знаешь… в общем, тяжело нам пришлось, насыпали перцу нам на хвосты по первости. В общем, дело — дрянь, коридор наши удерживают из последних сил, а у гансов и танки, и самолеты, и маги… Виктор сам из боев не выходил, что правда, то правда, за спинами других не отсиживался… Короче говоря, вспомнили о нас, об «ангелах»…
— Виктор вспомнил, — еле слышно прошептала «грузинская княжна» Нелли.
— Виктор вспомнил, а предложила Сашка, — горечь и боль в голосе Симы резали верней ножа. — Он вроде как даже отговаривал поначалу…
— Ага, отговаривал! — вскинулась Оля, Оля Колобова. — Как же! «Ох, девочки, нет, опасно это. Дорогу назад потерять можно…», а полминуты спустя: «Сорок второй полк отходит, подмоги просят. «Зигфриды» там, людей заживо жгут… нет, конечно, «ангелов» нельзя, никак нельзя…» Так и взял, на слабо, как детей!
— Сашка и предложила первая, и первая под трансформацию пошла. Она за один его ласковый взгляд готова была на все. Когда оборачивались, больно было так, что не представить, пока не переживешь. Орали, помнится, хуже, чем когда режут…
А потом пришла настоящая победа. Разорвали мы этих хваленых «зигфридов» на мелкие кусочки, — Сима кровожадно ухмыльнулась, и остальные «серафимы» ответили. — Ну, и началось… Налетали по ночам. Рвали проклятых фрицев в куски. Они бежали, прятались, стреляли, а мы летели и рвали, и пили кровь. Нас прозвали «серафимами». Вик называл нас «мои валькирии». Полтора месяца. Они нашей тени боялись! Сети заговоренные вешали, дескать, не прорвутся…
— А мы прорывались! — Колобова по-мужски ударила кулаком в ладонь, полетели черные частички гари. — Сашка Швец, всегда первая… мол, ничего, девчата, больно, но я сдюжу. И сдюжила, сдюжила ведь! Ревела потом от боли, но ничего, не сдавалась! Ну, и мы тут же следом… Эх… весело было.
И остальные «серафимы» смотрели сейчас словно сквозь Машу — они вернулись на свою войну, победоносную, но такую короткую…
Сима кашлянула — облачком пепла из легких.
— За Смоленском тогда их остановили, да ненадолго. Впрочем, ты, Мария, сама помнить должна.
Маша помнила.
— Когда пошли гансы на Москву, со всех сторон — вот тут главное-то веселье и пошло.

Второго «Зигфрида» у немчуры, видать, под рукой не оказалось, чтобы сразу в бой-то кинуть. Ну, мы и потешились… от души, — от усмешки Симы по Машкиной спине стекал холодный пот. — Тогда она еще оставалась у нас, эта душа… хотя и свои, кто знал, начинали шарахаться.
— А потом весть пришла, — все так же негромко сказала Нелли, — что собирают фрицы кулак здесь, к югу от Москвы, чтобы, значит, в бок нашим ударить. Прорвались, пошли на Карманов. Учи… Виктор нам тогда и говорит, мол, все резервы фронта в бой брошены, все тыловики, кашевары, ездовые, штабные роты… а кармановскую дыру, кроме нас, затыкать все равно некем. Есть там один ополовиненный полк, так немцы новых чародеев прислали, пройдут они сквозь наших и не заметят, что кто-то там и есть. Кроме нас, мол, некому, девчата…
— К тому времени уже дело-то у нас плохо было, — заговорила Оля Рощина, голосом, из которого так и не ушли до сих пор ни доброта, ни мягкость. — Как «зигфридов» прикончили, Сашка с того дня полностью возвращаться и перестала… — Она опустила голову и замолчала, словно стыдясь чего-то, — наверное, что не уберегла подругу.
— Верно, — кивнула Серафима, продолжая рассказ. — Сперва не обратилась, а потом… потом и вовсе перестала быть Сашкой. Потом Лена, Юлька и Оля не сумели сбросить крыло. Виктор был с нами все время. Утешал, подбадривал, говорил, что нужно перетерпеть, мол, а потом, как станет полегче на фронте, вернемся в институт. Там народ толковый, подумаем вместе… Подумали, нечего сказать! — последние слова она почти что выплюнула, с настоящей подсердечной ненавистью.
— Виктор нас на последнее задание послал, — подхватила Рощина. — Дескать, выдохлись немцы, это у них последний шанс. Здесь, в этих болотах, сказал, прячется их новая группа, пожиже «зигфридов», но тоже страшна. Надо, девочки, с ними покончить. Они тогда и Карманку перейти не дерзнут, а резервы наши сибирские уже на подходе.
— И ведь не соврал в этом… — эхом откликнулась Нелли.
— Не соврал, — кивнула Сима. — Сказал, надо просто фрицев здесь перебить и вернуться. Мол, в болотах они прячутся, думают, мы их там не достанем. Перебить и вернуться, сказал он. А потом, говорит, нас с фронта отзовут, вернемся на кафедру, будем разбираться. Сам с нами не пошел, дескать, вызвали к командованию. Мол, вы же мои девочки, я на вас надеюсь, рассчитываю. И без меня справитесь, «зигфриды» одни такие были.
— Справились, нечего сказать, — мрачно изрекла молчавшая до того девушка, похоже, Лена Солунь.
— Справились… — горько кивнула Сима. — Фрицы нам засаду подстроили. Не дураки были, ох, не дураки! А может, кто-то из «зигфридов» выжил-таки, надоумил, не знаю.
— Магов тех, что в болотах прятались, мы на тряпки порвали, — перебила Колобова. — Даже косточек не осталось…
— В общем, справились, как Виктор и говорил, — подхватила еще одна из девушек, видимо, Юля Рябоконь. А на темном, наполовину покрытом антрацитовыми перьями лице жили одни глаза, большие, синие. На фотографии не было видно, насколько синие. — Всех перебили, кто после первого прохода нашего уцелел — в болоте утопили.
— Пирозаряды, — изрекла Рощина, и все разом замолчали. — И, кроме этого, ни одного выстрела. Зажигалки. Какие-то особые, да еще и магией приправленные.

— И, кроме этого, ни одного выстрела. Зажигалки. Какие-то особые, да еще и магией приправленные. И… заполыхало все вокруг. Мы как раз в Михеевке были… Когда… трансформация пошла за пределом. Вам это должны были хорошо читать, ты поймешь, Мария.
Машка поняла без объяснений. Не зря до Решетникова занималась Фокиным и теорией стихий Золотницкого — Джонса. Оборот «серафимов» Арнольдыч провел по формуле для воздуха, температурный предел небольшой, для ночных вылетов норма, зато облегчает обратный ход. В огненной западне температурный режим оказался превышен, и…
— И, когда мы из огня-таки вырвались, захотели вернуться — нетушки, баста. Оказалось, заперты. Больно было жутко. Метаморфоза при повышенных температурах — все системы шли вразнос. И знаешь, что было больнее всего, Мария? Вот это.
Юля провела рукой по груди. Там, раскаленный докрасна, вплавился в кожу серебряный крестик. Отцовская забота.
— Вижу, и у тебя такой. Маячок это. Только не по Курчатову заряжен. Так что знает Арнольдыч, где мы. И где ты сейчас — тоже знает. И не зря он прислал вас в этот Карманов. К нам прислал… Проверить, надежно ли заперты его… «валькирии», — Рябоконь усмехнулась, досадливо подняла крыло, которое начало погружаться в болотную жижу.
— Как поняли, что заперты, сразу догадались: никто из здешних магов такого сделать не мог, — проговорила Поленька. — Это он. Виктор. Учитель!
— Не может быть, — упрямо сжав кулаки, повторила Маша. Слова точно не желали выговариваться, повисали на губах, грозя свалиться прямо в болотный мох. — Виктор Арнольдович… Отец… он не предатель! Да и с чего вы так уверены? Он вас погибшими считает! Знает, что на болоте остались, — он и председателю нашему, Скворцову, это рассказывал! А «маячки» — так они, если и сигналят, так только о том, что вы тут, в топях! Где ж вам еще быть, коль вы погибли?! Что ж до замков — вы всех сильных магов тогдашних наперечет знали, как радистов, по «почерку»? Как оно все было? Вы точно помните?
«Серафимы» расхохотались дружно, со злым удовольствием. Машу продрало ознобом. Нет, не хотела бы она встретиться с ними на узкой дорожке, да еще и в темноте…
— Точно, точно, — отсмеявшись, бросила Серафима. — От сгоревшей Михеевки мы как раз к Карманову путь держали. Через вот это самое болото, будь оно проклято. И вдруг — как на стену налетели, да не просто там, а… ну, будто электротоком тебя бьет, да так, что светиться начинаешь. И так скверно было, еле-еле из пламени выбрались, кто-то едва в воздухе держится, перья на лету горят и выпадают, не успевали новые отращивать — а тут стена, разряды, белые молнии! — не помнили, как в топь свалились. Попытались пешком выбраться… опять не выходит. А уж коль ты, Мария, про «почерк» вспомнила — так вот, «почерк» Виктора мы в этих замках и опознали. Мы-то с ним, не забывай, плечо к плечу три месяца на фронте… там быстро все узнаешь и запоминаешь.
Машке очень хотелось выкрикнуть им в искаженные жуткими ожогами лица что-то убийственное, доказать, что они не правы, что все это — чудовищная ошибка, что нет на них никаких «маячков» — потому что зачем Отцу держать в собственном кабинете фотографию седьмой группы, если он их предал и бросил? Но все слова казались сейчас плоскими, глупыми и бессильными. Пустыми, сгоревшими, как и сами «черные ангелы».
— Вижу, что сказать хочешь, — проницательно заметила Серафима.

— Спорить хочешь, убеждать, доказывать. Виктор для тебя много значит… хоть и не столько, сколько для нас значил и, уж конечно, не то, что для несчастной Сашки.
— Она после ловушки-то окончательно облик человеческий и потеряла, — вздохнула добрая Оля Рощина. — Была Саша Швец, а тут вместо нее… мы-то, хоть и обгоревшие, не до конца обратившиеся, но все-таки прежние. А она — нет.
— Умерла Сашка, — отрубила Серафима, взгляд ее давил Машку, словно тяжелый танк. — Нет ее больше, монстр болотный, чудовище-душегуб вместо нее.
— Нет! — выкрикнула Ленка, прижимая одну оставшуюся человеческой руку к груди. — Не умерла! Жива! Просто ее вытащить нужно, спасти, обратить…
— Хватит, Солунь! — рявкнула Серафима. — Уймись! Говорено-переговорено все, и все, что можно, испробовано. А чем кончилось? Двоих магов кто загреб прежде, чем мы даже «ой!» вскрикнуть успели?!
Лена Солунь отвернулась, плечи ее беззвучно вздрогнули. Оля Рощина с немым укором взглянула на суровую старосту, пересела, обнимая плачущую подругу.
— Все равно, — Машка наконец обрела силы говорить. — Вас всех спасать надо. И ее, в смысле — и Сашу.
— Еще одна идеалистка, — желчно усмехнулась Серафима. — И, кстати, сейчас у нас идеалистов-таки еще прибавится.
— Это почему?!
— Да потому, Мария, что дружок твой сюда мчится сломя голову. Не чувствуешь его? Нет?
Машка обернулась.
— Нет! — завопил Игорь, тяжело дыша и вываливаясь из кустов. Тропу он потерял и сейчас бежал очертя голову, прямиком через трясину. У Маши пресеклось дыхание — сейчас ведь ухнет… и поминай как звали, не вытащишь, не поддержишь…
Серафима сделала экономно-ленивое движение, Маша ощутила толчок чужой магии, магии «черного ангела», уже… не совсем человеческой. Игорь что-то учуял тоже, вскинул на миг голову, уставившись на кружок девушек. Шумно дыша, побежал дальше, упрямо и напролом через болото.
— Оставьте ее, слышите?! Меня берите, если нужно!
Ну конечно. Не мог лучший друг ее вот так бросить. Примчался сломя голову обратно.
И Отец оставить девчонок не смог бы тоже!
— Меня! Меня возьмите!
«Серафимы» разом уставились на бегущего.
— А он милый, — проговорила Юлька.
Только сейчас Маша заметила в руке у Игоря «ТТ». Небось забрал у полубесчувственного Морозова.
Выстрел. Игорь не думал, он действовал.
Пуля ударила в скулу пухленькой Оле, высекла сноп искр и отскочила, как от танковой брони. Рана быстро затянулась, сверкнув язычком пламени.
Оля только вздохнула и развела руками.
— Не торопись, мальчик, — властно проговорила Сима. Машка подумала, что из нее вышел бы хороший преподаватель. Голос у нее был глубокий, звучный, хрипотца исчезла, как только облетели с плеч последние перья. — Убери оружие. Здесь тебе фашистов нету.
— А кто тех двоих магов тогда?.. Если фашистов нету?!
Глаза у Серафимы опасно сузились.
— Не мы. Ни одна из здесь присутствующих. Спрячь пистолет. Им ты нас не возьмешь.

Ни одна из здесь присутствующих. Спрячь пистолет. Им ты нас не возьмешь.
Игорь повиновался, хоть и с явной неохотой.
— Маш! Ты цела, Машка?!
— Хотела б я, чтобы за меня так кто-нибудь переживал, — Машке показалось, или в голосе синеглазой Юли прозвучала почти забытая ревность?
— Так вот, слушай, Мария, — Серафима менять тему решительно не желала. — Скажу тебе сейчас при всех, чего еще никому не говорила. Даже им, — кивком указала она на остальных из седьмой группы. Я ж тогда не остановилась, я след Виктора почуяла. И… через первый барьер пробилась, который остальных задержал. Догнала уже у последнего заслона. Я сильный маг, сильнее тебя, не в обиду будь сказано. Поэтому он меня старостой и назначил. Преграду сумела пробить, пока силы оставались, да и страх помог. Как представила, что останемся здесь навсегда, — так и прошла сквозь стену. Сама прошла, а других провести не смогла уже. Ну и… добралась до него. Он как раз замки запирал, да только меня тогда, наверное, весь ректорат, вместе взятый, остановить бы не смог.
Остальные «серафимы» все обратились в слух. Игорь недоуменно косился по сторонам.
— Зацепила я его, — с мертвым выражением продолжала Сима. — В ногу попала, в грудь-то не решилась, не смогла… даже тогда. Сейчас-то уже б не дрогнула, а тогда… верила еще, наверное, во что-то втайне, дура. Ну и лицо ему тогда попятнало. Думала, втащу за стену, заставлю снять… Дура, дура, дура и есть!
Девочки уставились на Симу так, словно видели впервые. Она опустила голову, закрыла глаза, надеясь остановить слезы.
— Он стоит, бледный весь, за бедро держится, кровь хлещет, а сам мне: ты же понимаешь, Сима, у меня не хватит сил теперь. Я думал, все по-другому будет. Но… вы сами уже не сумеете вернуться. Вы сейчас не люди, вы для остальных опасны. Просто продержитесь, я найду способ вас вытащить. Продержитесь, пока все успокоится. Закончится война, уляжется шумиха… Давно она закончилась?
— Семь лет уже, — проговорил Игорь, стараясь оставаться между сидящей на кочке Машкой и «черными ангелами». Он то и дело поглядывал на подругу, словно хотел намекнуть ей, дать знак. Но Машка не смотрела в его сторону.
— Мы ждали. Потом перестали ждать. Попытались вытащить замки, но… сами знаете. Зачаровывал сам декан — нам близко не подойти.
— Даже с пятнашкой по Риману? — буркнул Игорь.
— Это у Нельки пятнадцать, — отозвалась Сима, — я могу девятнадцать. Но он — больше двадцати. Даже двадцать три, наверное. Вы замки видели, вас кошка водила. Там, где кровью помечено, здесь, под ногами. Еще место я укажу. Смотрите сами, сами решайте — кто их ставил и зачем.
Она замолчала, на миг уронив лицо в ладони. Почти человеческое лицо в почти человеческие ладони.
Но Серафима оставалась Серафимой, все той же старостой седьмой группы. И заговорила вновь, прежним ровным голосом, словно и не замечая гробового молчания остальных «ангелов». Это был не укор, вопрос. Два вопроса. Первый: и ты молчала? И, сквозь него, второй: И ты вернулась? Могла уйти и вернулась?
— Вот так мы здесь и оказались, — словно не замечая этого вопрошающего взгляда, продолжила Сима: — Сперва надеялись Сашку вытянуть, вернуть, но куда там! И верно, здесь маги посильнее нас нужны, а главное — расчеты правильные. Мы-то перед войной выпускались и тогда еще слышали, что Решетников над теорией своей работает, может, сейчас и наработал чего?.

. В общем, сидели мы тут и ждали. Потом… Сашу пришлось самим уже запирать. И то не до конца получилось, иначе те двое чародеев бы не погибли.
— Их, кстати, тоже Виктор Арнольдович посылал! — с пылом заявила Машка. — Втайне от начальства! Стал бы он это делать, если…
— Если что?! — оборвала ее Серафима. — Они сюда не просто так явились, а «со злом бороться». Слышали мы их разговоры… Виктор и их обманул, наплел с три короба, что на болотах «страшные твари остались»! Ага, страшные — мы то есть!
— А Сашу что же, на детский утренник посылать надо? — вдруг негромко сказал Игорь. — Она что — не зло? Она ведь и нас едва не…
Серафима осеклась. Другие девушки тоже глядели кто куда, лишь бы не в глаза молодому магу.
— Бойцы сейчас должны из леса выходить. Я их на тропу поставил, проверил, да и кошка лешачихина снова там крутится, дорогу показывает. Фокин дельный малый, доведет, — Игорь воспользовался паузой. — Дело сделано, Маш.
— Спасибо, — она нашла его пальцы, слегка сжала. — Ты молодец, Игореха. Теперь вот только девчонок выручить…
— «Серафимов», — с непонятным выражением проговорил Игорь. — Вот, значит, в чем тут дело было, вот почему Скворцов так юлил да хитрил!
— Их тут заперло, — Маша специально не сказала «запер» или даже «заперли». Неопределенно-безлично «заперло». Может, от природной аномалии какой.
— Не заперло! — взвилась Оля Колобова. — А запер, запер, слышишь, нет?!
— Если Виктор Арнольдович это и сделал, то нас-то зачем сюда отправлял?! — не сдавалась Маша. Игорь вертел головой, стараясь восстановить по обрывкам пропущенный разговор. Как понял, пораженно уставился на Машку.
— Не знаю, — развела руками Серафима, — зачем он вас послал. Может, полагал, что вы нас добьете по-тихому, чтобы все шито-крыто, никто ничего не узнает. А может, ему повод требовался. Чтобы не вы нас, а мы вас бы добили, руки ему развязали.
— Если он такой негодяй, как ты его тут выставляешь, никаких поводов бы и не потребовалось.
— Он трус! Трус! — выкрикнула Колобова. — Всегда начальства боялся, всегда лебезил, всегда угождал! Чужое себе приписывал!
— Мы о таком не слышали. — В голосе Игоря тоже закипал гнев. — Наоборот. Когда Виктора Арнольдовича — для солидности — в соавторы статей звали, он всегда отказывался. Мол, я тут ни сном ни духом, а если какой совет и дал, так это ничего не значит, вы б и сами догадались.
— Дурак, — Колобова надвинулась на Игоря так, что его охватило жаром. — Виктор — он знает, когда надо позу благородную держать, а когда на коленках стоять и лбом об пол колотиться. Невелика доблесть, имя свое со статьи снять, у него их и так сотни небось!
— Хватит, Оля! — поднялась Серафима, решительно положила руку на плечо Колобовой. — Так мы с места не сдвинемся. Виноват Виктор, нет, и вообще какого тут мнения эти двое — не важно. А важно нам с болотины проклятущей выбраться. Слушайте меня, Мария, и ты, Игорь. Мы — седьмая группа. Мы — «черные ангелы». Лучшие, хоть и на год ускоренный выпуск. У вас, друзья мои, только один шанс уйти отсюда — если уберете замки, если снимете барьер.

Мы — «черные ангелы». Лучшие, хоть и на год ускоренный выпуск. У вас, друзья мои, только один шанс уйти отсюда — если уберете замки, если снимете барьер. Сама знаешь, девочка, хоть ты и сильная, но у нас восьмерых средний балл по мощности заклятья шестнадцать. А у вас с другом на двоих — не больше тринадцати. Подумайте.
— Угрожаешь? — набычился Игорь, не опуская взгляда. — Знаешь, тут и я скажу — правильно вас с такими-то мыслями тут закрыли. Вы для людей опасны!
— А ты бы что стал делать? — выкрикнула Юля, та самая, назвавшая Игоря «милым». — Сидеть и смерти ждать? С собой покончить? Так мы даже этого не можем! Наши заклятия нам самим повредить не в силах!
— Не угрожаю я, — Серафима отвернулась первой. — Отроду не врала и сейчас не стану. Правду тебе говорю, Игорь. Или мы отсюда все выйдем — или все тут останемся.
— А как мы эти замки-то снимем? — запальчиво начал Игорь. — Небось не бабушкина задвижка на буфете, где конфеты спрятаны!
— Она, — Серафима кивнула на Машу, — постарается. Если кто и сможет, так она. Чую в ней что-то… родное.
Машка молча встала, шагнула к Симе — «Стой! Ты куда?!», вскинулся было Игорь, — положила руку на плечо «ангелу». Враз окутало жаром от измененной магией кожи, руку нестерпимо жгло, но Рыжая, сжав зубы, терпела и удерживала ладонь на плече своей предшественницы.
— Сима… милая… если мы и снимем барьер, что вы станете делать там, за стеной? Мстить Потемкину? Ну хорошо, даже если вы его убьете… или замучаете… что с того? А если он-таки не виноват? Если не мог ничего сделать — и сейчас не может? Война окончена, к прежней жизни возврата уже нет…
— Может, да, а может, и нет, — Юля Рябоконь смотрела твердо и решительно. — Пока мы живы, жива и надежда.
Маша не ответила. Да, «серафимы» были сильны, очень сильны. И трансформация, поневоле жуткая и причинявшая страдания, дала им тоже немало. Взять хоть те же три формы — призрачную, боевую и человеческую! Решетников в последней статье только-только подбирался к подобному для обычных магов и писал так сложно, что Машка при всем старании поняла немногое.
Но надежда… она и впрямь умирает последней.
— К делу, — кашлянула Серафима. — Ты берешься или нет, Мария? Вытащите замки? Вы вдвоем должны справиться.
— Нам надо поговорить, — решительно вмешался Игорь. — Маша, на два слова?
— Тоже мне, секретчики-ракетчики, — усмехнулась староста седьмой. — Хотите, за вас все скажу? Мол, с ума сошла, Маша, этаких страховидлов выпускать? А если они людей жрать начнут почем зря или там убивать? А, Игорь? Ты об этом ведь сказать хотел? Что мы — чудовища, и место нам в этой тюрьме с невидимыми стенами, на гнилом болоте? Но мы тут и так десятку отмотали уже. Даже больше, одиннадцать лет почти. Правосудие у нас в советской стране гуманное, такие сроки убийцам дают.
— А средь вас убийца и есть. Одна. Пока что, — не смутился Игорь. — Александра Швец, что с ней делать? Тоже на свободу? Как говорится, «с чистой совестью»? А кто за тех двоих ответит, а?
Но и Серафима оказалась не лыком шита.
— За тех двоих ответит Потемкин Виктор Арнольдович.

Его вина. Он их сюда послал, как ты говоришь. Неподготовленными, иначе не попались бы они Сашке так легко и мы б успели что-то сделать.
— Да? — Игорь саркастически поднял бровь. — А если вы последуете за этой вашей Сашкой? Одна за одной? Не одно чудовище, а девять, и не запертые в болоте, а на свободе? А? Можете дать гарантию, товарищ Зиновьева?!
«Ангелы» возмущенно зашумели.
— Тихо! — прикрикнула Сима. — Ты каким местом слушал, товарищ чародей? Десять лет мы уже тут, а, кроме Саши, все как были, так и остались! Остановились все процессы, понимаешь ты или нет? Даже Сашка несчастная дальше не превращается, хотя есть еще куда. Нет, дорогие мои, отсюда мы выйдем или вместе, или не выйдет никто. Я сказала.
Игорь поглядел на Машку, и взгляд его, казалось, говорил:
«Ты берешь на себя Зиновьеву, я — остальных, и будь, что будет».
— Нет, — вслух ответила Маша. И, обращаясь уже к остальным «ангелам», сказала громко, четко, словно на уроке:
— Чтобы вытащить замки, надо знать, как это сделать.
— Стойте! — Оля Рощина вдруг подняла крыло. — Слышите? Там, за лесом…
Миг спустя над кронами взлетели осветительные ракеты, едкий режущий свет пробивался даже сквозь сотканную «серафимами» завесу мрака.
— Так и знал, — выдохнул Игорь. — Не утерпел председатель, подмогу отправил.
Донесся собачий лай, пока еще относительно далекий.
— Небось всю кармановскую милицию на ноги поднял, когда стало ясно, что мы не возвращаемся. Ну что, товарищи «черные ангелы», станете убивать? Вашей Саше отдадите?
Симино лицо исказилось ненавистью.
— Не тебе о том судить, — прошипела она яростно. — И никого убивать мы не станем. Распугаем просто.
— А потом? Что потом?
— Что потом… — вскочившая было Серафима вновь села, плечи поникли. — Иногда кажется, что пусть бы уж лучше нас свои же… того. Сколько ж еще на болоте гнить-то можно? Если за тех двоих погибших ответить надо, так пусть уж меня лучше к высшей мере приговорят, нет моих сил больше… Мы ведь даже убить себя не можем. Да-да, товарищ маг, не можем — и это при девятнадцати-то по Риману!
— Сима… Симушка… — вдруг полушепотом сказала Маша, вдруг оказавшись рядом и порывисто обнимая «черного ангела». Та дернулась было и замерла, с изумлением глядя на девушку. — Мы вернемся, Сима. Мы вернемся, и я выведу вас. Мне кажется, я знаю, как. А сейчас нам надо уходить, пока Скворцов и впрямь сюда целую дивизию с боевыми магами не вызвал.
— Ты их отпускаешь? Серафима! — выкрикнула Колобова, вскидывая кулак, словно готовая броситься на Машу с Игорем.
— Отпускаю, — Серафима не глядела на подругу. — Она не обманет. Она… как мы, Оль. Она вернется.
— Вернемся, — кивнула Маша. — Обязательно. Завтра, в крайнем случае, послезавтра, когда успокоятся в городе. И вынем замки.
* * *
— Рехнулась ты, Угарова, — проговорил Игорь, как только Скворцов и главврач, доктор Мирцев, вышли из палаты и шаги их затихли в конце коридора. — Ты что, не понимаешь? Зиновьева сама ведь все сказала! Это уже не «серафимы», не «черные ангелы», не фронтовая легенда.

Это полусумасшедшие гарпии. Ты как и на передовой не бывала, точно вчера родилась! Забыла, что с людьми война делает? И с одной из них уже сделала, кстати. Как с Александрой Швец поступить прикажешь, а?.. Ты эту нелюдь выпускать собралась!
— Я не знаю, Игоряш, честное слово.
Машка потрогала щедро залитую противоожоговой оливковой пеной щеку, придирчиво осмотрела повязку на руке.
— Я только одно могу сказать — даже фрицев из плена повыпускали уже, предателям и пособникам, что из наших, прощение вышло, а Сима с девочками что ж, пожизненно? Лет на сто еще, пока резервов магии хватит? Да за что же им такое? Сам посуди!
— А бешеных собак вообще пристреливают, — буркнул Игорь. — Хотя псы бедные ну совсем ни в чем не виноваты.
— Какие собаки? О чем ты? — рассердилась Маша. — Они герои!
— Герои, верно, — правдивый до мозга костей, Игорь никогда не отрицал очевидного. — Но все равно, не мог Арнольдыч так поступить, не мог, понимаешь! В толк не возьму, отчего ты в нем сомневаешься. Отца мы уже сколько лет знаем? Не такой он, чтобы «серафимов» бросать, мы ж оба слышали, как он про них говорил! Да как только Скворцов ему передаст, что «ангелы» нашлись, — тотчас сюда примчится и уж что-нибудь придумает, будь уверена.
— То есть как — передаст? — недоуменно уставилась на него Машка, — Ты ему что, рассказал?
— Ну, да, хотя и не совсем, в общем, — смутившись, Игорь взял в руки перебинтованную Машкину ладонь, — не рассказал, а доложил по форме. А он доложит выше. Арнольдыч его старый друг, Скворцов его известит. Шурум-бурума не устраивая. А уж Отец точно найдет выход, я не сомневаюсь.
— Простой ты, Игоряша, как полтинник, — Машка вскочила, вдевая ноги в туфли. — Думаешь, станут они Отцу отзваниваться, наивный! Никуда Скворцов звонить не будет, а просто доложит куда следует. Ему своя рубашка ближе к телу. Ну и пришлют сюда команду, какую надо. Болото зачистят, и конец «серафимам». Ты этого добиваешься, что ли?
— Нет, — проворчал Игорь, краснея и опуская голову. — Не думай, мне их тоже жалко, и Симу, и девчонок…
— Тогда самим Арнольдычу звонить надо. Он ведь тебе свой прямой номер оставлял, верно?
Телефонистка на почте долго возилась, принимая их вызов. В Москву из Карманова звонили нечасто. Забившись вдвоем в укромный уголок, маги минуту или две спорили, кому говорить. Наконец, когда девушка окликнула их, гордо объявив: «Москва, первая кабина, товарищи!» (первая кабина была единственной), — Машка вырвала у Игоря трубку.
— Потемкин у аппарата, — прорвался через треск и шепот проводов голос Отца. — Слушаю вас!..
— Виктор Арнольдыч, это Угарова, Маша, — затараторила Рыжая, словно кто-то в любой момент мог оборвать связь. — Мы здесь, в Карманове… Да-да, обжились. Виктор Арнольдыч, только я не потому, тут такое дело, тут… «серафимы» нашлись. Они на болоте. Заперты, понимаете? Магическими замками. Не знаю. Им помощь нужна, срочно!
Отец на том конце провода замолчал.
— Значит, нашлись… — проговорил наконец. Сквозь помехи и шум интонацию было не разобрать. — Нашлись… А я-то, признаться… Ох, спасибо тебе, Маша, век помнить буду. Спасибо тебе, товарищ Угарова, от всего сердца спасибо.

— Нашлись… А я-то, признаться… Ох, спасибо тебе, Маша, век помнить буду. Спасибо тебе, товарищ Угарова, от всего сердца спасибо. За вести. Ничего не говори больше сейчас, в лес не суйся. Ты и так все сделала, что могла. Я приеду. Приеду и во всем разберусь. А главное — на болото ни ногой, понимаешь? Ни ты, ни Игорь… ты — особенно. Девочкам вы не поможете, а навредить — очень даже легко, тут нужна группа лучших магов, со всех факультетов… Осторожность и предусмотрительность — прежде всего! Доступно?!
— Так точно, Виктор Арнольдович, — невольно в тон Игорю отрапортовала Маша. — Только… один вопрос, последний! Виктор Арнольдыч… а кто их там запер-то?
На другом конце провода раздался тяжелый вздох. В ухо Маше что-то остро и неприятно кольнуло, словно декан пустил в ход какое-то тонкое, другим нечувствительное заклятье, словно закрываясь от любопытствующих без меры.
— Врать тебе не стану, товарищ Угарова. Я это сделал, для их же безопасности. Чтобы хоть какие-то шансы у них остались, понимаешь? По военному времени таких, как они, выходящих из-под контроля, могли без суда и следствия, военно-полевой комиссией… приговорить и приговор привести в исполнение. Вот и закрыл их там, и других убедил, что, мол, погибли, надеялся спасти, вернуть… когда соответствующие обстоятельства выйдут. А теперь, раз вы на них вышли, значит, все, край, пора мне самому приезжать. Что, злы они там на меня небось? В клочья разорвать грозятся?..
Новый укол, куда болезненнее первого. Машка не успела ответить.
— Как они там? Плохо? Трансформация все идет? — продолжил декан торопливым полушепотом, так что Машке пришлось, чтобы разобрать слова, вдавить трубку в ухо.
— Остановилась трансформация. Стазис. И… мне кажется, вытащить их можно, — забормотала она неуверенно.
— Оставить, Мария, думать даже не смей! Не суйтесь с Игорем на болото. Приказ это! Все поняли, товарищ Угарова? — совершенно иным, холодным и деловым тоном сказал декан. — Мои распоряжения — они вам с товарищем Матюшиным ясны?
— Да, — еле слышно ответила Машка, пока Игорь пытался прижаться к трубке у ее уха и уловить хотя бы обрывок разговора.
— Ну, все поняла? — Они вышли на улицу. Маша шла, едва передвигая ноги, в одно мгновение налившиеся невыносимой тяжестью, в висках стучали молоточками перепутанные обрывки мыслей.
— Не было у Арнольдыча другого выхода! Прав он был во всем!.. Э, Рыжая, ты чего?
— Помолчи, Игорена.
— Ну, как скажешь. — Он пожал плечами.
— Иди, — Машка с неопределенным выражением махнула рукой, — отдыхай. Чует мое сердце…
— Что?
— Ничего. Отдыхай, товарищ Матюшин. Пока можно.
* * *
— Игорь, вставай! Игорь!
Он никак не мог понять, где находится. Потому что Машке в его общежитской комнате взяться было неоткуда, тем более ночью.
Но за плечо его трясла именно Рыжая, и никто другой:
— Одевайся, Игоряш, там военные. И преподаватели из института. И…
Откуда? Как? Почему? Так быстро? И Потемкин тоже?
— Арнольдыч с ними? — Игорь сел на узкой койке.
— Нет, — зло отозвалась Машка.

— Нет, — зло отозвалась Машка.
— Может, что-то случилось? — засомневался Игорь. — Может, у него из-за нас теперь неприятности? Почему нас не позвали? И откуда ты все знаешь?
Машка всхлипнула и отвернулась.
— Я полночи не спала, не могла просто. А потом вдруг как по голове стукнули — упала на подушку и вижу — лес, болото, Карманку, наш городок… и вокзал, а на вокзале — огни, огни, огни, оцеплено все, разгружается целый эшелон…
— Какой эшелон, что ты плетешь?! Поезду от Москвы до Карманова полных семь часов тащиться! А еще собрать всех надо, бумаги подписать, эшелон сформировать, вагоны получить, паровоз, чтобы «окно» предоставили…
— Тихо ты, — Машка швырнула Игорю на колени комок одежды, отвернулась к стене. — Одевайся. И слушай дальше. Я вскочила, штаны натянула — и на станцию. А там…
— Что, и впрямь эшелон? — Игорь прыгал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину.
— Эшелон, — кивнула Рыжая. — И все оцеплено, прямо как во сне.
— Экстрасенсорная прецепция, вариант…
— Сама знаю! Так вот, всюду часовые, охрана всюду, из теплушек солдаты высаживаются, из литерного вагона — маги. Меня не заметили. А я их узнала. И разговоры услыхала… Смотрю, профессор Преображенский, он у меня лабы вел, я к нему, мол, где Виктор Арнольдович? А он мне — ну что вы, Мария Игнатьевна, товарищ Потемкин очень занят, к тому же серьезно старая рана обострилась, ему сперва в ЦК на заседание, а потом в больницу; нас же сюда скорее, ликвидировать, как он выразился, «прорыв негативных энергий». Ликвидировать прорыв, понимаешь?!
Игорь понимал.
— Не приехал Виктор Арнольдович. Не приехал Отец. — Маша вдруг всхлипнула. — Скорее, Гошенька, скорее, побежали!
— Куда?
Над Кармановым застыла глухая ночь — совсем как в тот раз, когда они только отправлялись на поиски. Отправлялись, даже не подозревая о «серафимах». А вокзал вспыхивал огнями, там перекликались паровозы, доносился нестройный гул.
— Быстро развернулись, — запыхалась Машка. — Бежим, Игореха, они лес прочесывать станут!
— И чего было Арнольдычу таиться? — все равно пытался не верить Игорь. — Если все равно кончилось так, как кончилось, истребительным полком с ротой боевых магов? Если он признаваться не хотел, скрывал, что «серафимы» живы, — то что ж сейчас-то так запросто все выложил?
— Да мало ли! — отмахнулась Рыжая. — Соврал. Про Симу и девочек ничего не сказал, наплел, как Скворцову, дескать, какая-то фашистская некромантия пробудилась, бомба неразорвавшаяся сдетонировала и из болота черт знает что полезло… А может, все еще проще. Серафимов он боится куда больше, чем начальства. Любого.
— Так увидят наши, тот же Преображенский, «черных ангелов», поймут, что их обманули…
— Думаю, ничего они не увидят. Оцепят лес и зачистят с безопасной дистанции. Прошло то время, с монстрами грудь на грудь сходиться, когда чуть не до кулаков доходило. Потемкину все в институте верят, слово его — закон… Помнишь «карпатскую аномалию» в пятидесятом? Ее бы исследовать, неспешно и осторожно, а точно так же, бамс, истребительный полк ОсНаза, и пожалуйте бриться.

«Потерь убитыми и ранеными не имеем». А что там такое было, как образовалось, — так и не выяснили. Так и тут, боюсь, случится, если мы с тобой не поторопимся.
Ночь выдалась глухая и беззвездная, луна скрылась под толстым облачным одеялом, лежит и нежится; нет ей дела до земных бед и страданий.
Уже знакомой тропой бежалось легко. Даже слишком. Игорь все удивлялся:
— А как же они тебя отпустили? И не задержали, и не попросили о помощи? Не мобилизовали, на худой конец?
Машка не отвечала, только тянула за руку, боясь опоздать.
Уже за мостом, когда свернули в заболоченные леса, она вдруг сказала:
— Я тут считала вчера, считала… до посинения. Не получится замок вынуть. Знал Арнольдыч, что делал.
— Неудивительно, что знал. Только зачем мы тогда мчимся туда сломя голову?
— Увидишь, — отрезала Машка. Кажется, она уже пожалела, что проговорилась.
…Серафима ждала их одна, у самого первого замка. Отыскали его не сразу, по искажениям Машиных засечек — даже сама староста седьмой группы не смогла сразу точно определить, где что заложено.
— Давайте скорее, — бросила Зиновьева, когда они втроем стояла у вырезанного на мертвой березе круга с точкой посередине.
— Ты не сомневаешься, что мы сумеем? — не выдержал Игорь.
— Ты — не сумеешь, — безжалостно отрезала Сима. — Мария — она да.
Игорь криво усмехнулся, стараясь не выдавать обиды.
— Серафима… а где остальные девушки? Где вся седьмая? И кто смотрит за Сашей?
«Черный ангел» пожала плечами, выдохнула облачко гари.
— Остальные готовятся. Нам солдат сдерживать и магов, когда полезут. Надо вам время дать.
— А если не полезут? Если с дистанции? — опять не смолчал Игорь.
— Злишься? На себя злись, двоечник, — равнодушно ответила Серафима. — Не смогут они «дистанционно», ног в болоте не замочив. Нет, чтобы с нами разобраться, им сюда лезть придется. Не так-то просто с восемью «ангелами» справиться, особенно если мы в боевой форме.
Глаза у Маши сузились.
— Игорь не двоечник. Это раз. А во-вторых, не забывай, Серафима, что десять лет и впрямь не зря прошло. Маги у нас до многого додумались, чего тебе и не снилось, не в обиду будет сказано. А в третьих… в третьих, я тут подсчитала кое-что, кое-какие формулы вывела. Благо на дипломе как раз частным случаем теории Решетникова занималась. Вы-то его не знаете, он в начале сороковых только азы сформулировал, а мы вот его уже вовсю изучали. На вот, смотри, коль разберешься, — и Маша протянула Зиновьевой несколько мелко исписанных шестиэтажными формулами листков.
— «Коль разберешься»?! — не на шутку обиделась староста седьмой группы. — Дай сюда, девочка! — щелчок пальцами, вокруг глаз Серафимы на миг вспыхнуло фиолетовое гало. — Не забывай, у меня девятнадцать по Риману!
— Здесь не Риман важен, здесь мозги требуются. — В язвительности Маша ничуть не уступала «ангелу». — Вот, смотри, преобразование, как раз для воздушной стихии. Пламя как фактор смещения… раскладываем в ряд, преобразовываем по Лейбницу, а потом…
— М-гм… — промычала Серафима, яростно скребя затылок.

— Лейбниц, да, а потом? Что за функция?
— Решетниковская, третий тип. При вас этого еще не было. Смотри, вот сюда, задано на всем пространстве магоопределения, но граничные условия не позволяют осуществить переход, матмодель как раз для вашего случая! Видишь?!
— Уг-гу… — Как Серафима ни храбрилась, но спрятать горькую растерянность до конца не удавалось. — Л-ловко, нечего сказать! Ну, а дальше-то что? Что дальше?
— Что дальше? На вывод глянь. Число это у нас уже числом Решетникова зовется. Минимальная величина для единиц, осуществляющих переход. Смотри! Что видишь?!
Машка сейчас была поистине страшна. Словно вновь на фронте, поднимая в контратаку заколебавшуюся роту.
— Какое число видишь?!
Серафима потупилась, хрустнули судорожно сжатые пальцы.
— Девять…
— Девять вас должно быть. Девять. Не восемь и не десять, понятно?!
— Н-ну и что? Нас девять и есть…
— Ты считаешь, что Саша справится? Это ж не иголку с Кощеевой смертью сломать, это замок Потемкина вытащить!
— Н-нуууу…
— Не «нууу», а сюда смотри! Вот что каждая из вас сделать должна! Вот это преобразование… и вот это… а трое еще и вот это.
У Симы вдруг сделался вид записной отличницы, внезапно не выучившей урока.
— Н-не понимаю, — призналась она. — Нас по-другому учили.
Игорь только сейчас смог заглянуть девчонкам через плечо. По страницам, едва различимым даже и при ночном зрении, бежали вереницы формул, заканчивающиеся в самом низу страницы размашистой цифрой «9»; жирно обведенной и трижды подчеркнутой.
— Не потянет ваша Швец, — жестко бросила Маша. — Тут, как уже сказала, не сила требуется, а ловкость и аккуратность. И знания. И холодная голова. Она это дать сможет?!
Серафима потупилась, руки ее задрожали.
— Не сможет, — прошептала еле слышно.
— А нужен именно «серафим». Потому что внутреннюю настройку никак не сымитируешь. Магию не обманешь, Сима. Стой! Ты куда?
— Скажу девочкам… — всхлип — скажу девчатам, чтобы не сопротивлялись. Пусть уж лучше свои прикончат, быстро выйдет и без мучений.
— Ты не дослушала, — Маша походила сейчас на «черного ангела» куда больше обожженной, выдыхающей гарь Серафимы. — Выход есть.
Игорь и Серафима разом уставились на нее.
— Нет, — вдруг быстрым шепотом зачастил Игорь. — Маш, с ума сошла, Рыжая, ты что ж удумала-то, совсем рехнулась, сбрендила, головой стукнулась, опамятовала?!
— Прости, Игорек. Так надо. Надо так, вот и все.
— Я тебе в этом не помощник! Так и знай!
Он схватил ее за плечи, рывком прижал.
— Маш, Маша, милая, я не хотел… я не мог…
— Игореха! Мог бы и пораньше, — Маша не торопилась высвобождаться из внезапных объятий. — Все будет хорошо. Я все подсчитала. Если правильно сделаем, то…
Игорь почти оттолкнул ее, закрыл лицо руками.
— Ну, Игоречек.

Я все подсчитала. Если правильно сделаем, то…
Игорь почти оттолкнул ее, закрыл лицо руками.
— Ну, Игоречек. Ну, милый. Ну, пожалуйста. Ты ведь сам себе не простишь, если они из-за нас погибнут.
— Вы о чем, товарищи? — недоумевала Серафима.
— Она хочет стать одной из вас, — глухо, не отводя ладоней, сказал Игорь. — Девятым «серафимом». Тогда кольцо замкнется. Заклятие сработает. Вы сможете снять замки. Вот только Сашка…
— Ты ведь за ней приглядишь, пока мы не вернемся, правда, Игорена? Ну, пожалу-у-уйста…
Молчание. Сима ошарашенно глядела то на Машу, то на Игоря.
— Он же тебя любит, дура! — вдруг вырвалось у нее. — Жизнь за тебя отдаст!
— Я знаю, — теперь задрожал голос уже у Маши. — Только не сможет, «ангел» должен быть такой же, как Саша. Девушкой. Мужчина не сумеет.
Зиновьева схватилась за голову.
— Начинаем, — звеняще бросила Маша. — Сима, вели всем, чтобы сюда подтянулись. Боюсь, время у нас на исходе. Лес уже оцепили, верно.
— О матери подумай, Рыжая, — жуткий, свистящий, какой-то змеиный шепот. Игорь в упор глядел на Машу, не отводя взора.
— Я подумала. Я обо всем подумала. И даже письмо ей написала, и вещи собрала. И еще напишу, когда все закончится. Мол, прости, мамочка, уехала на стройки пятилетки, не жди скоро и не сердись. Буду писать. Целую, твоя дочь Мария. Давай, давай, Серафима, не тяни!
* * *
Игорь не мог ни уйти, ни смотреть. Но смотреть приходилось, потому что иначе формула пойдет вразнос и все Машкины мучения окажутся бесполезны.
Восемь «ангелов» стояли вокруг небольшого костерка, лишь едва-едва раздвигавшего тьму и почти не дававшего тепла. Восемь жутких черных горгулий, когти синеватой стали глубоко ушли в мох, жуткие головы повернуты к корчащейся возле костра нагой человеческой фигурке.
…когда Машка безо всякого стеснения стащила через голову последнюю рубаху, он понял — она уже не повернет.
И она кричала. Кричала так, что кровь стыла в жилах, а по его щекам сами бежали слезы, «недостойные мужчины, коммуниста и офицера».
Заклятие трансформации. «Воздух», предельно опасное. Один хороший пожар, и… конечно, Машке не требуется пускать под откос фашистские эшелоны или громить их штабы, но, но, но…
Но как же режет сердце! Действительно, ножом режет, и никуда от этой боли не деться. Оставаться ей с тобой, Игорь Матюшин, русский, на фронте вступивший в ВКП( б), образование высшее специальное, на всю оставшуюся жизнь.
Потому что ты не веришь, что Рыжая вернется.
* * *
Первое, что она ощутила, придя в себя, — крылья. Огромные, могучие, способные легко оторвать от земли кажущееся невесомым тело. Во рту вкус крови, но к этому Машка привыкла. Труднее было справиться с головокружением, мысли путались, а при прорыве потребуется полная ясность сознания и сосредоточенность.
— О-ох…
— Маша! Машечка! — к ней разом бросились обе Оли, Нелли, Юля, Лена и Сима. Остальные наверняка бросились бы тоже, но им еще до начала трансформации выпало удерживать ауру после наложения последнего заклятия и сдвинуться с места они не имели права.
— Маша, ты, ты… — Оля Рощина захлебывалась слезами.

— Маша, ты, ты… — Оля Рощина захлебывалась слезами. Другие оказались покрепче, только едва не задушили в объятиях.
— Так, спокойно, спокойно, девочки! — первой пришла в себя староста. — Все слушаем Машу! Как товарища Сталина бы слушали!
Тишина. Вмиг наступившая, мертвая, давящая тишина. Только слышится, как в своем болоте трудно ворочается придавленная неподъемными невидимыми камнями Сашка.
Да, «черный ангел», боевая машина смерти, придуманная товарищем Потемкиным, двукратным лауреатом Сталинской премии — второй и первой степеней.
Зрение, слух, чутье. Взлети она сейчас — и как на ладони откроются перед ней и Карманов, и речка, и мост с железной дорогой — и разворачивающееся вокруг болот оцепление.
— В-времени не теряем, — она расправила крылья, гордо вскинула голову. — Работаем, девочки, работаем!
…Первый замок поддался относительно легко. Но на это он и ставился — первый.
Со вторым пришлось повозиться, пока вынимали из топи. Сима действительно оказалась сильна настолько, что сумела в одиночку вытянуть замок к поверхности. Машка переломила деревянный щит с клеймом через колено, пока Игорь держал магический контур замкнутым на себя.
— Скорее, — торопила Машка, поминутно оглядываясь. Озирались и остальные серафимы.
— Что такое, что?
— Оцепление закончено, все посты развернуты, — отозвалась Юля Рябоконь. — Сейчас начнут. А нам еще третий замок открывать…
— Отвлечь их надо, — задумалась Серафима. — Лена, Нелли, Оля-первая! Вылет! Знаете, что делать. И помните — сразу обратно!
— Э, э, ты чего? — всполошился Игорь. — Там же наши друзья, коллеги, вы тут совсем белены объелись все, что ли?!
— Не волнуйся, — усмехнулась Серафима. От нее так и несло жаром, словно от мартеновской печи.
— Как это — «не волнуйся»?! Мало нам Сашки?!
— Я послала, — Серафима по-прежнему усмехалась, но под усмешкой пряталась гримаса с трудом переносимой боли, — послала не самых умелых, а самых спокойных и рассудительных. Тех из нас, кто… кто дальше всего от Сашки. Убивать они никого не станут — если, конечно, там Потемкина не окажется. Просто отвлекут военных, не дадут сразу нас накрыть всех вместе. Пока их отгонят, пока разберутся, что к чему, пока решат, что делать… А мы — снимем стену. А уж там «ангелов» не найдет никто. Поможете — и обещаю, никаких жертв. Ни сейчас, ни после.
Игорь был существенно лучшего мнения о коллегах, но решил не спорить.
…Очень скоро, куда быстрее, чем можно было подумать, из-за леса послышались глухие взрывы, ночное небо озарилось вспышками. Игорь различил на слух воздействия по Карпову и Маршалу. Военные не жалели магических сил.
— У них там даже зенитки есть, — мрачно ухмыльнулась Оля Колобова, Оля-вторая, очевидно.
— Уважают, видимо… — сквозь зубы процедила Нина Громова.
— Неважно, пусть бы только отвлекли.
Сима развернула крылья, одно движение — и она уже над деревьями.
— Ага, возвращаются, вижу их…
— Все, давайте, последний замок, последний! — староста уже почти кричала.

Рощина, Рябоконь и Солунь камнями падали с темного неба, валились в мох, рыча от боли — какая-то неведомая ранее, верно — секретная штука их задела, счастье еще, что по касательной.
— Скорее, девчонки!
— Идем! — прорычала Сима. Она попыталась сдержать крик, таща на себя замок, словно обломок собственной кости из раны, и не смогла. Упала на одно колено.
Игорь, не задумываясь, протянул ей руку. Стиснув зубы, вытерпел огненное рукопожатие.
— Последнее осталось, — Маша задыхалась. — Крестики! Игорь, тебе снимать придется… и на себя…
— Я знаю. Я знаю, Рыжая.
Он не мог сейчас смотреть ни на кого, кроме Машки.
Даже горгульей, она была красивее всех. Красивее даже блондинки Танечки с их курса.
Только общими усилиями всей девятки сумели расцепить незримые блоки на цепочках с крестиками. Игорь расстегнул ворот, надев на шею раскаленный, покрытый корочками обгорелой плоти крест-маячок. Зарычал, стараясь не взвыть от боли.
— Первый пошел, — проговорила Сима, неотрывно глядя на него.
— Пока на живом — будет работать как раньше. Никто не заметит, что сигнал на полминуты пропал, — Машка ласково погладила друга по щеке, словно пытаясь передать ему немного собственной силы.
Третий замок едва держался. Сима отступила к кругу «ангелов», Машка и Игорь остались вдвоем над вытянутым из болотного укрывища замком.
Обычная глиняная плошка, а в ней горит свеча.
Она так и горела все эти годы, в глубинах топи, под водой…
Маша протянула плошку Игорю.
— Ломай, Игоряш.
— Уверена?
— Ломай, я уже все. Знаешь… в Померании страшней было, — она слабо улыбнулась.
— А если они все-таки захотят отомстить? — Игорь неотрывно смотрел на плошку со свечой. — И ты их не удержишь?
— Теперь это Отцова забота, — Машка сняла с шеи на глазах раскалявшийся крестик и опустила в центр замка. Сорвала всю горсть маячков с шеи Игоря. Жест. Слово. Символ.
Плошка словно взорвалась изнутри, обсыпав их едкой пылью, совершенно не похожей на ту, что бывает, если разбить обычную глиняную посудину.
— Свободны! — выкрикнула Маша, поворачиваясь к восьмерке «ангелов». — Все за мной! Все!
Девять кошмарных созданий, вынырнувших, казалось, из самой преисподней, взвились в ночное небо.
— Прощай! Прощай, Рыжая! — не выдержал Игорь.
— Не ерунди, — голос горгульи прозвучал неожиданно нежно. — Я вернусь. Обещаю тебе. Честное пионерское.
* * *
Военные покинули Карманов через неделю. После краткого боя, прочесав лес и болото и все-таки наткнувшись на мшаника, который едва не заел пару солдатиков.
Сашу Швец они так и не нашли.
Поезд уходил поздно вечером. Вокзал — старый, желто-лимонный, с белыми колоннами, поддерживавшими треугольный фронтон — тонул в зарослях отцветшего жасмина. Высоко, прямо над белыми буквами «КАРМАНОВЪ» и «ВОКЪЗАЛЪ» за небольшой башенкой замерли черные крылатые тени. Едва поезд тронулся, они одна за другой спланировали на крышу и, вцепившись длинными когтями в край, распластались на ней, сделавшись совершенно невидимыми.

Едва поезд тронулся, они одна за другой спланировали на крышу и, вцепившись длинными когтями в край, распластались на ней, сделавшись совершенно невидимыми. Поезд отозвался тоскливым протяжным гудком и начал набирать скорость.
* * *
Письмо.
«Дорогая мамочка,
я знаю, ты на меня все еще сердишься. Конечно, я виновата, что сбежала вот так вот, не попрощавшись, а теперь уже сколько времени «и носа на кажу», как бабушка бы сказала. И даже адреса обратного не указываю. Что поделать, такая у меня теперь работа, мотает из края в край нашей Родины. Работа трудная, зато интересная. Помогаю людям — ведь для этого магия и нужна, правильно? — а то сидеть в Карманове, юбку просиживать, никакой пользы не принося, — это не для меня, мамочка. Но ты за меня не волнуйся, я жива и здорова, вот, посылаю тебе карточку. Это мы с подружками — Сима, Оля, Юля, Лена, Поленька, Нелли, еще одна Оля и Нина. Работаем все вместе. Я им помогаю. Они очень пострадали от магии, ты даже не представляешь, как. Но теперь все будет хорошо.
Знаешь, мамочка, раньше я много чего боялась. А теперь не боюсь. Вот нисколечки. Как смогу, приеду в гости. Обними сестренок и братика. Деньги вам выслала телеграфом, должны были получить уже.
Твоя любящая дочь Мария,
станция Тында,
Байкало-Амурская магистраль,
23 июня 1953 года».
Семь лет спустя
Лето 1960 года
— Товарищ Матюшин! Игорь Дмитриевич!
— Да, Леночка, в чем дело?
— Тут к вам на прием… — пролепетала молоденькая секретарша, вчерашняя школьница. Игорь воззрился на девчонку с сожалением. Эх, молодость, молодость… мечтает стать актрисой, поехала в Москву поступать, да не прошла по конкурсу.
— На прием? — удивился Игорь. Приемные часы председателя Кармановского горисполкома товарища Матюшина давно истекли, но, помня все хорошее, что оставалось от ушедшего на покой Ивана Степановича Скворцова, махнул девушке: — Зови, коль пришли.
Леночка убежала, проворно цокая каблучками. Модница. Красивой жизни хочется, эх, эх, не была ты, милая моя, на фронте, не знаешь, почем фунт лиха…
Игорь вздохнул, оглядывая привычный кабинет. После Скворцова он ничего не стал менять, ветеран красной конницы каким-то образом, уже перед самой пенсией, сумел пробить в неведомых высоких сферах его, Игоря, назначение.
Так вот он и трудится, «самый молодой из наших председателей», как его постоянно именовал секретарь обкома, когда приезжала из Москвы очередная комиссия.
Иван Степанович Скворцов частенько заходит в гости. Он единственный, кому Игорь честно рассказал, что случилось в ту ночь.
— Грех на мне, — только и выдавил из себя тогдашний председатель, едва дослушав Игореву историю. — Грех на мне великий, до конца дней моих не отмолю…
— Иван Степанович! Вы же коммунист, советский человек, а тут — «отмолю»!
— Молодо-зелено, — отмахнулся Скворцов. — Поживешь с мое, поймешь… а пока… ох, Игорь, Игорь! Ну, чем смогу, помогу. И матери Машиной, и тебе.
И помог.
Шесть вечера на часах, Леночке домой пора. И что ж это за посетители такие, в конце официального рабочего дня?
Рука нащупала в кармане пиджака последнее письмо от Рыжей, пришедшее с месяц назад.

Отправлено из Оймякона. Ничего себе забрались «серафимы»…
— Ну, здравствуй, — сказал от двери донельзя знакомый, хоть и прерывающийся сейчас от волнения голос. — Я вернулась.
…Они с Машкой долго стояли, обнявшись. Нет, не целовались, просто замерли, крепко прижавшись друг ко другу и не замечая исполненного жгучей ревности взгляда оцепеневшей на пороге Леночки.
У косяка же, скрестив руки и перекинув на грудь роскошную пшеничную косу, стояла еще одна женщина, хоть и молодая, но явно постарше Рыжей. Она улыбалась, чуть снисходительно, словно старшая в семье, радующаяся счастью любимой младшей сестренки.
— Иди, иди, Леночка.
— Да-а… я п-пойду… Игорь Дмитриевич…
— То-то сплетен завтра будет… — уткнувшись носом в шею Игоря, пробубнила Машка.
— Не будет, — откликнулась Серафима. Легкой походкой двинулась за девушкой. — Она все забудет. Уж в чем-чем, а тут мы поднаторели.
— Господи, Машка… хоть бы телеграмму прислала…
— Сюрприз с Симой сделать хотели. Прости, а? Простишь?
— Тебя-то? Конечно… — Он вдыхал ее запах, жадно, не в силах оторваться. — А где остальные? Как… как оно все было? Ты ж никаких деталей не писала, понятное дело, и почтовые штемпели наверняка меняла…
— Меняла, — кивнула Машка. — А «серафимы»… мы их устроили всех. Кого куда.
— Погоди, а как же… — начал было Игорь.
— Как же мы снова люди? — Серафима вернулась, несколько бесцеремонно встала рядом. — Очень просто. Решила задачу Мария Игнатьевна, нашла общее, а не частное решение. Ше… семь лет искала. А последний год, как мы… э-э-э… обратно вернулись, помогала нам по стране устроиться. По самым разным местам.
— Оля Рощина в Севастополе, замуж за морского офицера вышла, Нина Громова — в Ленинграде, Нелли в Тбилиси поехала, у нее, оказывается, там и впрямь родня, Колобова в Ярославле и тоже замужем, Поленька на Урале, Юлька Рябоконь в Ставрополе. Ленка Солунь в Сталинграде. У всех все хорошо. А ты, я смотрю…
— Я тебя ждал.
— Я… знаю, — смутилась Машка и вдруг покраснела: — А мы вот… с Симой… сюда вернулись. Домой. Я уже у мамы побывала… ох… она и смеется, и плачет, и шваброй меня отлупить хотела — все сразу.
— Спасибо тебе, что за Сашкой приглядывал, — перебила раскрасневшуюся Машу Серафима. — Никто больше не погиб, ничего не случилось…
Игорь кивнул.
— Не благодари, Серафима. Карманов — мой город, я за него отвечаю. Что же ты теперь делать станешь? Подашься еще куда? Или тут останешься?
— Тут, но ненадолго. Признаться, не возвратилась бы сюда, если бы не Сашка. Насмотрелась я на ваши болота проклятущие на много лет вперед. И не скучала. Только слух прошел, Игорь Дмитрич, что мелиораторов в ваши места хотят присылать. Болота кармановские в верхах кому-то покоя не дают, — глухо ответила Серафима, опуская взгляд.
— Был такой разговор, и не раз, — кивнул Игорь, все еще не в силах разжать руки и выпустить Машку из объятий. — Только я убедил, что не стоит.

— Только я убедил, что не стоит. Мол, зачистку еще магическую провести надо. Плановую. А зачистки сейчас Арнольдыч наш подписывает. Он знает, что кармановское болото осушать — себе дороже.
— Может, он и знает, и обойдется все. Но Сашку все равно надо оттуда вытащить. Достаточно она мучилась. Мне… плохо еще на подъезде к Карманову стало, Игорь.
— Не знаю, надо ли, — отвернулся Матюшин. — Я ведь тоже к ней ходил часто, Серафима. Знаю, что там. Ненависти клубок, ненависти страшной. «Они ушли, а меня бросили». А последние года два и вовсе человеческого ничего не осталось. Зверь она теперь, страшный, озлобленный. Как хотите, девчонки, а вернуть ее никак не удастся. И раньше шансов мало было, а теперь вовсе нет.
Зиновьева дернулась, как от пощечины.
— Значит, — хрипло проговорила она, — пора. Долги платить надо. Мне — платить, а вам — жить.
— Ну уж нет, Сим, столько лет бок о бок. Не для того я перьями обрастала, чтоб сейчас тебя оставить с этим один на один. Давно это уже не твое дело, а наше. И мое, и Игоря.
— Да уж, товарищ Зиновьева, — спокойно проговорил Игорь, уже не прежний неоперившийся маг — председатель. — За Сашей пойдем вместе. Я последние восемь лет с нею был. Она уж меня знает. Ломать не станет. Я один с ней говорил, один держал в ней душу, пока можно было. Я петли наброшу, а вы… закончите все.
Машка ласково посмотрела на него, едва заметно погладила по плечу, словно не веря, что вот он, здесь, рядом. Игорь накрыл ладонью ее руку.
Сима странным, потемневшим взглядом посмотрела на эту спокойную широкую ладонь. На счастливые глаза подруги.
— Нет, — ответила тихо, но твердо. Так, чтобы не оставалось сомнений: она все решила. — Тебе, Игорь, идти нельзя. На тебе сейчас весь Карманов. От тебя люди зависят. А Машке нельзя тем более. — Мария хотела возразить, но Сима остановила ее движением руки. — Помолчи, Рыжая. Он тебя восемь лет ждал. Неужто у тебя совсем совести нет?
Машка прижалась к плечу Игоря, переплела его пальцы со своими, безмолвно отвечая на упрек Серафимы.
— Вот и решили, — отрезала та. — Не ходите. Я справлюсь. Только достань мне, председатель, кое-что из старых скворцовских запасов.
Сима не вернулась. Ни к вечеру следующего дня, ни через сутки. Машка выходила из себя, несколько раз порывалась идти на болото. Но Игорь не пустил. А потом как-то враз оба почувствовали, что все. Кончилось. Чисто теперь в топях. Проверили по Курчатову, по старой памяти. И правда, чисто. Ни Сашки, ни Симы.
— Думаешь, обе?.. — не договорил Игорь, садясь вечером к столу. Машка придвинула к нему тарелку, невзначай дотронулась до руки. Он поймал ее руку, прижал к губам.
— Нет, просто решила, что тебе можно меня доверить, — улыбнулась Машка, — мы ведь после того, что было, друг друга чувствуем лучше, чем близнецы. Сима жива, все с ней в порядке. Просто ушла. А вот Сашки… нет больше. Но ей так лучше. Теперь можно просто жить, Игоряша… Как думаешь, получится?
Сима положила лопату на траву, опустилась на колени и ткнулась лбом в холмик свежей земли.
— Прости меня, Саша, — прошептала она, вытирая непрестанно текущие слезы, — Прости. И его прости.
Она не могла оставить Сашку на болоте. Слишком долго они все там провели. Слишком несправедливо было оставить ее там и после смерти.

Слишком долго они все там провели. Слишком несправедливо было оставить ее там и после смерти. Она вытянула — трудно ли, с теперь уже двадцатью по Риману — тело к поверхности топи; не жалея платья, по которому стекала с мертвой подруги бурая болотная жижа, перенесла Сашку на холм за лесом. Туда, где было видно поле, мост и петляющую вдалеке ленту железнодорожных путей.
Потом был вокзал. Медленно полз через ночь московский поезд.
Дверь Сима открыла прежним словом-пропуском. До последнего не верила, что Виктор так и не поменял магический замок. Знать, надеялся на свою магическую выучку и силу, а может — не думал, что отважится кто-то с недобрым намерением заглянуть в самое сердце магической науки, где заговорено все и запечатано и против человека, и против мага. Но для нее здесь достойной преграды нынче не осталось. А уж танковое железо бывшего «Черного ангела» не остановит и подавно. Подалась массивная створка двери.
Вздрогнул, когда она вошла. Вскочил, чиркнув по полу тяжелым ботинком на искалеченной ноге. Но не решился сделать шаг навстречу.
— Здравствуй, Сима.
— И тебе не хворать, товарищ командир.
Сима окинула взглядом знакомый кабинет. Не так много изменилось и здесь. Те же тяжелые зеленые портьеры, те же книжные полки, на которых за прошедшие годы заметно прибавилось научных трудов. Стена, сплошь увешанная гербовыми знаками благодарности Советского государства декану Потемкину. Сима молча миновала этот иконостас тщеславия, взяла в руки томик Решетникова. Улыбнувшись, поставила на место. Коснулась взглядом пожелтевшей фотографии. Протянула руку, но остановилась. На глазах блеснули слезы.
Виктор Арнольдыч следил за ней пристальным, напряженным взглядом, словно пытаясь отыскать в этой стройной высокой молодой женщине следы своей давней магической ошибки.
Сима подошла, перекинула косу через плечо. Прикоснулась ладонью к бледной как мел щеке Учителя. Словно решая: погладить или ударить.
Он постарел за эти годы, запали черные глаза, совсем поредели и побелели волосы. И в глазах стояла такая боль, такая горечь и такой страх, что Сима отвернулась. Так недолго снова пожалеть, снова поверить.
— Я убрала за тобой, Виктор Арнольдыч, чист ты теперь перед всеми. Не осталось следа твоего «частного решения». И у меня одна просьба к тебе: не ищи девчонок. За все, что было дурного, они с лихвой заплатили. Связей у тебя довольно, декан Потемкин, вот и сделай так, чтобы дали им спокойно жить.
Виктор Арнольдыч кивнул, пристально глядя на Серафиму. Словно в любой момент ждал удара.
Она приблизилась и, не удержавшись, порывисто обняла старика. Но тотчас, разозлившись на себя, отвернулась, бросила на стол искореженный черный Сашкин крестик и вышла, не прикрыв двери.
Ольга Баумгертнер
Охотник на ведьм
1. В час до рассвета
Я поднялся на последний этаж. На лестничной площадке, прислонившись к стене, стояла девушка. В ее руках уже давно остыла чашка с кофе, чей аромат еще слегка улавливался, а рассеянный взгляд девушки был устремлен на темное окно подъезда. Я прокрался мимо и проник в квартиру через приоткрытую дверь. Мужчина в прихожей, собираясь на работу, торопливо и нервно искал что-то среди бумаг в своем портфеле, и я без помех проскользнул дальше на крохотную грязную кухоньку. Старуха в замусоленном переднике старательно помешивала половником в большой пузатой кастрюле. Густой запах супа с пряными приправами, не желая вытекать в распахнутую форточку, наполнял все узкое пространство между мойкой, плитой и теснившимися напротив столом и холодильником.

Молодая женщина делала бутерброды для сына в школу. Развернуться здесь было негде, так что я сразу махнул на покривившийся стенной шкафчик с перекошенными из-за разболтавшихся петель дверцами. Шурупы наполовину вышли из пазов, и шкафчик держался на честном слове. Так что я завис чуть выше, даже не думая опираться на него. Из щели между шкафом и стеной высунулись рыжие усы и тут же исчезли… Когда в семье три женщины, в их доме никогда не будет порядка. Старшая чувствует себя хозяйкой, дает советы и постоянно ворчит, что остальные ничего не делают или делают не так, как надо. Вторая всегда поступает по-своему, а уж если вдруг последует совету старшей, все у нее будет валиться из рук. Третья вовсе не участвует в домашних делах и старается как можно реже появляться в доме, чтобы не слышать вечных упреков. Здесь был как раз этот случай…
Половник в руке старухи замер, и варево, кипевшее на сильном огне, протестующе забулькало. Старуха потянула носом, принюхиваясь. Но запах специй был так силен, особенно рядом со мной под самым потолком, что я сомневался в ее способности учуять что-либо другое.
На кухню забежал мальчишка. Женщина сунула ему в рюкзак бутерброды. На миг заглянул мужчина. Ему тоже досталась пара бутербродов, небрежно завернутых в промасленную бумагу, после чего он исчез.
И тут старуха встретилась со мной взглядом. Мой амулет выскользнул из-под рубашки, нарушив защиту, и ведьма смогла увидеть меня. Она яростно взвизгнула и потянула ко мне руки со скрюченными пальцами, на которых в один миг выросли когти. Я скакнул через голову старухи. Ее дочь выбросила вперед руки, чтобы поймать меня. И даже мальчишка подпрыгнул. Кто-то из них схватил меня за штанину, но я вырвался.
— Что происходит? — Удирая, я пихнул в сторону бабкиного зятя — тот, в аккуратном деловом костюме, застыл на пороге квартиры и не знал, что делать со всученными ему бутербродами. — Эй, ты кто?! Куда?!
Я перемахнул с лестничной площадки прямиком на подоконник, распахнул одну створку и сиганул в окно. Вслед мне несся вопль мужчины. Он, топая в дорогих туфлях, сбежал по лестнице и высунулся наружу. Но внизу, в двадцати метрах под окном, на асфальте у щедро освещаемого фонарем входа в подъезд никого не было.
— Ты видела?! — Он, с вытаращенными глазами, обернулся к своей золовке.
Та по-прежнему стояла на лестничной площадке и бездумно смотрела в окно, босая, в мятом шелковом халатике, небрежно запахнутом на голом теле.
— Элишка, ты видела?! — выкрикнул мужчина. — Он выпал в окно!
Мужчина стал подыматься обратно, но на середине пути схватился за сердце и опустился на ступеньку. Лицо его побагровело, на виске застучала, запульсировала венка, и видно было, что из-за случившегося ему сделалось дурно.
— Он — улетел… — неслышно, одними губами произнесла девушка.
Я, поглубже упрятав талисман за пазуху, перемахнул через островерхую крышу. Нашел и надел свое пальто, уселся на коньке, прислонившись спиной к теплой стенке вентиляционной шахты, и подул на озябшие пальцы. Скаты крыш покрывал неглубокий, в ширину ладони, снег, голубевший под морозным темно-синим небом, и клубы пара застывали над трубами, словно призраки, отливая мертвенно-зеленым, впитав цвет светлеющего востока; а в трубах глухо и заунывно подвывал ветер. Ночь подходила к концу. Внизу в домах электрический свет вычерчивал оранжевые квадраты окон. Но на улицах еще не было ни души. Только далекие хрустально-ледяные звонки трамваев чуть нарушали стылую тишь. Я, поеживаясь, поплотнее запахнул пальто и, дыша на пальцы, смотрел на звезды. Млечный Путь, заиндевевший и слабо искрящийся, казалось отражал идущий от земли свет.

Млечный Путь, заиндевевший и слабо искрящийся, казалось отражал идущий от земли свет. Бледный серпик убывающего месяца, словно истаявшая сосулька, низко висел в позеленевшем небе над шпилем ратуши, обращая ее в мечеть. И откуда-то оттуда же, со стороны Центральной площади, донеслось глухое, утробное урчание автомобильного двигателя. И я знал, что мне скоро позвонят. Из трубы надо мной послышался какой-то шорох и копошение. Я задрал голову. Два чертика сидели на краю шахты, свесив хвосты и болтая ножками с козьими копытцами.
— Янош, — захихикали они. — Тебе тоже не спится? Что ты забыл на нашей крыше?
— Вчерашний день. Брысь, мелюзга, а то вам тоже не поздоровится.
— Какой ты сегодня добрый, Янош! — продолжили глумиться они. — Когда ты будешь убивать наших ведьм, ты тоже будешь таким обходительным?
— Брысь! — Я указал им на ратушу: — Свяжу вам хвосты и повешу на шпиле вместо флюгера. Заодно проветритесь — от вас псиной несет.
— А до месяца ты не дотянешься, Янош? Не повесишь нас на рожок? Не такие уж у тебя и длинные руки!
Я взвился. Парочка с визгом вскочила, но я успел сцапать обоих за шкирку. Они были легкие, как два черных котенка, а их шелковистая шерстка встала дыбом.
— Зато у кого-то слишком длинные языки!
— Янош, мы же пошутили, — плаксиво залепетали они.
Их тонкие, мягкие лапки трогали мои пальцы, две пары желтых глаз уставились на меня, а мордочки оскалились в натянутых улыбках.
— А как же Элишка? — отважился спросить один, когда я чуть ослабил хватку. — Мы же подглядели, как ты целовал ее, как тискал ее.
— Довольно! — оборвал я.
В этот миг у меня зазвонил телефон. Я поставил взъерошенную парочку на край шахты, в которой они поспешили исчезнуть, огляделся. Машина, черный с тонированными стеклами микроавтобус, остановилась в соседнем переулке. Доминик и Петр прибыли. Я увидел, как приоткрылось окно, и в нем — руку с зажженной сигаретой и только после этого ответил на вызов.
— Мы уже на месте, действуй. Через десять минут будем в квартире. Ты не передумал, Ян?
— Нет, — я нажал отбой и глянул в небо. — Нет, я не передумал…
Элишка… Я познакомился с ней десять дней назад. Тогда было полнолуние. Мы ехали куда-то в одном трамвае. Она искала мужчину, чтобы завладеть им, как до этого ее старшая сестра зачаровала одного успешного бизнесмена. Но в итоге Элишка встретила меня. Полная луна каждый месяц горячила всем подобным нам кровь… Я ушел от нее утром. Обычный мужчина не смог бы уйти, а я ушел… Она шептала заговор, но он на меня не подействовал. И тогда она поняла, кто я. Не так часто дар ведовства передается мужчинам, чтобы ведьме не знать их всех. Она могла не знать в лицо только изгоя… Я посмотрел на ее побледневшие щеки, на опустевшие глаза, в которых не осталось ничего, кроме разочарования. И я ушел… чтобы вскоре вернуться…
Я сбросил пальто и, свесившись с крыши, заглянул на покинутую мною несколько минут назад кухню — старуха все еще была там. Через форточку я втянулся внутрь и вновь устроился над шкафчиком. Старуха бросила еще щепотку приправы в суп и в очередной раз помешала варево.
— Он ушел! — На кухню вернулась старшая дочь. — Перепугал мужа чуть ли не до смерти — Марек до сих пор не отдышался…
Старуха вынула половник и, облизав, бросила в мойку.

Загремела немытая посуда.
— Никуда он не ушел, Катерина, — старуха вновь потянула носом. — Раз пришел, он уже так просто не уйдет. Ну? Где же ты, иудушка?
Ее взгляд зашарил по стенам.
— Ну же, покажись, изверг. Ты же пришел за нашей душенькой, убивец…
Я медленно потянул из-за пазухи нож.
— Почему ты помогаешь им? — Взор Катерины тоже искал меня. — Они же расправились с твоей матерью.
— Что ты ждешь от труса? — Губы старухи искривились в презрении, и она поглядела в окно куда-то далеко-далеко. — Когда-то давно эти душегубы-охотники, как два татя, забрались в дом и убили ее спящую — сподручней застать ведьму врасплох, чем позволить ей выпустить когти. Мальчишка заливался слезами, но не от горя, а от страха за свою жизнь. И едва лунный блик, отраженный от лезвия, ударил серебром ему в глаза, он закричал, прося пощады у убивших так подло его мать… Единственный из нас, кто предал свой род, кого воспитали наши враги и кто убивает нас…
Показалось, что ее глаза смотрят прямо в мои, хотя я по-прежнему оставался невидим. Больше медлить было нельзя. Я ринулся вниз, и предсмертный вой старухи смешался с яростным воплем Катерины, бросившейся на меня. Амулет сверкнул в электрическом свете, и я снова стал видим. Ударил ножом повторно, но на этот раз немного промахнулся. Женщина харкнула кровью прямо в лицо — я попал ей вместо сердца в легкое. В агонии она вцепилась в меня когтями, расцарапав щеки, и упала рядом с матерью.
— Мама! — к телу Катерины метнулся мальчишка, но его успел поймать Доминик, как и Петр — Элишку.
— Пустите! Пустите меня! — рычала она в ярости. — Дайте добраться до ублюдка — я убью его!
— Не хочешь закончить, Ян? — спросил Петр.
Я оттирал кровь с лица грязным кухонным полотенцем.
— Чуть позже.
Он бросил девушку на табуретку, скрутил за спиной руки, связал.
— Мальчишку не тронем — он пустышка.
Доминик отпустил сына Катерины, и тот с рыданием бросился к Элишке, уткнулся лицом ей в колени.
— Я вызвал «Скорую» — у мужчины на лестнице случился сердечный приступ.
— …когда некоторые вылетели в окно, — прошипела в злобе Элишка.
«Как на это посмотрят они? Что из-за тебя пострадал человек?» Глаза, полные слез, с ненавистью смотрели на меня. Халат распахнулся, обнажив грудь. Я слизнул черную кровь с ножа. «Почему? — вновь подумала она. — Почему ты ненавидишь и убиваешь нас? Ты… ты ведь ничем от нас не отличаешься». — «Откуда тебе знать, кого я ненавижу? — ответил я. — Откуда?»
Я достал из мойки половник, сполоснул под водой и налил себе в тарелку супа.
— Ты собрался есть прямо здесь? — полюбопытствовал Петр. — А я думал — это мы закоренелые циники.
— Жаль, добро пропадает. Старуха изумительно готовила — была лучшей кухаркой в городе, несмотря на весь этот бедлам, — я обвел взглядом кухню. — А какие вацлавские колбаски жарила. И бехеровку сама делала, добавляла туда свои особенные травки. Может, еще осталось.
Я заглянул в шкафчик, извлек початый штоф и три стопки.
— Не хотите за компанию? Или вам брезгливо?
— Лучшая кухарка, говоришь? Что ж, почему нет…
Я разлил настойку.

— Не хотите за компанию? Или вам брезгливо?
— Лучшая кухарка, говоришь? Что ж, почему нет…
Я разлил настойку.
— За упокой их грешных душ, — произнес Петр.
Мы сели за стол, выпили, покряхтели и взялись за ложки. Я чуть подул на суп, выдохнув заклятие, и принялся за еду — варево ведьмы-старухи стало вполне съедобным. Глаза Элишки, с презрением наблюдавшей за нами, распахнулись в изумлении. Охотники прихлебывали вслед за мной.
— Действительно, весьма недурно, Ян, хотя мы и не привыкли есть суп на завтрак… — Петр улыбнулся. — С бехеровкой-то…
Улыбка застыла на его губах, он побледнел и свалился со стула. Доминик тоже был мертв. Я бросил ложку и поднялся. Элишка встретилась со мной взглядом.
— Твоя мать предвидела, что убью ее, — заметил я. — Бросила яд в супчик — знала же, что обязательно попробую.
— Какая я глупая, — прошептала она. — Ненависть придает тебе сил. С каждой нашей смертью ты становишься сильнее. Зачем…
— Нет…
От догадки, осенившей ее, она задохнулась.
— Кому-то слишком дорого пришлось платить за твою месть…
Я швырнул, не глядя, тарелку в сторону мойки. Попал, но во все стороны брызнули осколки разбитой посуды.
— Значит, у кого-то появится шанс поквитаться и со мной.
Я подошел к Элишке и развязал руки. Она же в неверии смотрела за мою спину.
— Ох, Янош! — старуха, пошатываясь, поднялась. — Почему не предупредил, изверг?! Я ведь тебя проклясть могла… Больно-то как!
— Проклясть? Мне казалось, ты собиралась меня отравить, — возразил я.
— Что происходит? — Катерина сидела на полу и ощупывала грудь, но от раны не осталось и следа. Мальчишка, скуливший на коленях у Элишки, с ревом бросился к матери.
— Пора уезжать отсюда, — ответил я.
— Почему ты не сказал? — На щеках Элишки сорвавшиеся с ресниц слезы оставили влажные линии.
— Потому что они следили за вами. Убедили мужа Катерины установить камеру — якобы твоя сестра ему изменяет. Да и ко мне они что-то в последнее время стали относиться с подозрением.
Я отцепил от ворота рубашки «жучок», бросил на пол и раздавил. Потом склонился над мертвецами, обыскал их и выложил на стол мини-компьютер — на экране застыла картинка кухни — и диктофон.
— Почему же ты неожиданно решил нас спасти? — спросила Элишка. — Участи остальных не позавидуешь.
— Когда-нибудь это должно было прекратиться, — я посмотрел на нее. — Собирайтесь. У вас не больше пяти минут. Скоро здесь появятся остальные.
— А что с Мареком и сыном? — встревожилась Катерина.
— Мы не можем взять их с собой, — старуха опустила взгляд. — Марек обеспечен и позаботится о мальчике.
— Марек умрет, прежде чем до него доберется помощь, — возразила Элишка. — Мы не можем оставить Франтишека одного.
Я, Катерина и Элишка вышли в подъезд. Марек все так же сидел на ступеньке, тяжело привалившись к стене.

Марек все так же сидел на ступеньке, тяжело привалившись к стене. Снизу слышались голоса — к нам подымались врачи. Я спустился к Мареку, чуть тронул его голову и прошептал заговор. Он вздрогнул и задышал легче и ровнее.
— Он поправится.
— У нас на кухне два трупа, — напомнила Катерина.
Я вернулся обратно. Старуха в старой вылинявшей шубе, с внушительным заплечным мешком за спиной уже ожидала у окна. Рядом на подоконнике с узелками в лапках стояли два чертика.
— Этих не берем. Если только…
— Мы знали, что ты добрый, Янош! — пропищали они, живо побросали свои узелки, подхватили сначала одного мертвеца и утащили в вентиляционную шахту на кухне, затем другого.
Потом вытащили оттуда что-то черное и всучили мне.
— Это я бы сам забрал! — Я в досаде стряхнул со своего пальто пыль, копоть и налипшую паутину.
— Не за что, Янош. — Они подобрали узелки и устроились на плечах старухи.
— Привык жить с людьми, в чистоте и довольстве? — Старуха ухмылялась.
— Как будто вы не среди людей жили, — проворчал я и поморщился — от пальто явственно пахло псиной. Один чертик показал мне язык, другой поймал ползшего по стене таракана и с аппетитом сжевал. — Хоть какая-то от них польза…
На кухню зашли сестры. Катерина утирала слезы.
— Заставила Франтишека все забыть и уснуть, — произнесла она. — Так тяжело расставаться…
Старуха распахнула окно. В кухню ворвался свежий морозный воздух. Элишка прижалась ко мне, и я обнял ее. Черти на старухином плече захихикали.
— Будете еще подглядывать, подвешу вас на рожке месяца, — посулил я.
Первая в окно шагнула старуха, потом Катерина. Я взял Элишку за руку. Спустя миг все мы, невидимые, летели над просыпающимся городом. Гасли фонари, звенели трамваи, спешили по делам пешеходы, и автомобили, став совсем игрушечными, катили по извилистым улицам. Все дальше уносились крыши, башни и шпили. Светлело небо, и, растворяя звезды, за нашими спинами поднимался рассвет. Утренний морозный ветер и утреннее солнце умыли нас и подарили чувство свободы. Впереди же ждали простор бескрайних полей и лугов, сень волшебных лесов и те, в ком течет та же кровь, что у нас. Пришло время покончить с охотниками на ведьм и прежде всего убить охотника в самом себе.
2. Черный микроавтобус
Доктор с некоторым недоумением и с чрезмерным вниманием изучил рентгеновский снимок, а следом еще более пристально — мою голову.
— Как обычно, Мила, — бросил он медсестре и посмотрел на меня: — Удивительно быстро вы поправились, Ян. От трещины и следа не осталось, и шрам тоже почти исчез…
— На мне всегда заживает, как на собаке. — Я улыбнулся доктору. — К тому же не люблю валяться без дела, тем более в больнице…
— Думаете, эти два обстоятельства взаимосвязаны? — скептически хмыкнул доктор и вновь глянул на снимок. — Я, конечно, вас выпишу. И все-таки загляните через недельку на всякий случай. Как-никак, а у вас было сотрясение.
Медсестра обработала голову чуть выше левого виска и обмотала ее бинтом.
— Спасибо, доктор, но это уже излишне.
— Ваша страховка покрыла все расходы, так что никаких дополнительных трат.

Я покачал головой.
— Как пожелаете — мое дело предложить, — развел руками доктор. — А повязку к вечеру можете снять самостоятельно… И, знаете, что еще, Ян? Не хотелось бы вам говорить… — Он немного замялся. — Это несколько неуместно, что ли, нетактично, но обычно с такими ранениями, как у вас, люди сразу отправляются на тот свет…
— Меня так сильно приложили? — полюбопытствовал я таким тоном, словно справлялся о погоде.
— Да. И я ожидал летального исхода. — Доктор на мгновение нахмурился и после короткой паузы добавил: — Мне кажется, вы все-таки зря не написали заявление в полицию.
— Я уже говорил — это бессмысленно. Я не видел своего несостоявшегося убийцу.
— Что ж, тогда позвольте откланяться.
Доктор и медсестра вышли. Я скинул больничную одежду и надел свою. Ту, в которой меня сюда доставили. Она была выстирана и выглажена. Вычищенное пальто висело в шкафчике. Там же нашлись ботинки. Нащупав в кармане пальто связку ключей, я вышел из палаты и тут же столкнулся с Милой.
— Возьмите, Ян, — медсестра протянула вязаную шапочку. — На улице холодно, да и повязку она скроет… Жаль, что вы выписываетесь…
— Что?
— Простите, — она смутилась. — Я, конечно, рада, что вы поправились… Я…
— Я очень благодарен вам за заботу, Мила…
Ее темные глаза загорелись, а на щеки лег румянец. Я взял шапочку из ее рук и надел. Дурацкая, яркая из белой и синей шерсти, спортивного типа, совершенно не подходила к моему классическому пальто. Но девушка бы обиделась.
Я вышел из больницы. Утро было ясное, с легким морозцем. Солнце слепило глаза. Я несколько минут постоял перед входом, жмурясь и оглядываясь по сторонам, потом сунул руки в карманы и пошел в направлении дома. На улицах было довольно многолюдно, движение — оживленное. Но я сразу почувствовал за собой слежку. Не прошло и пяти минут, как рядом притормозил черный микроавтобус, отъехала в сторону дверь.
— Садись, Ян, — произнес незнакомый женский голос.
Я остановился, глянул вокруг и скользнул в салон. Сел на обтянутое кожей кресло. Напротив сидели двое. Женщина, довольно молодая, худощавая брюнетка с собранными в хвост волосами, и примерно того же возраста мужчина, хотя уже седой. Оба были в деловых костюмах. Она в синем. Он в сером, в мелкую, едва заметную черную полоску. Что-то не похожи на моих сотрудников, предпочитающих строгий черный.
— Доброе утро, Ян, — сказала она, сперва внимательно оглядев меня.
Я поморщился в ответ и стянул с головы цветастую вязаную шапочку, которую меня заставила надеть медсестра. Оба воззрились на повязку на моей голове, хотя не похоже на чтобы они были удивлены открывшемуся.
— Что произошло, Ян? — потребовала она.
— Мне проломили голову, — отозвался я. — Так что я не совсем в курсе…
— Доминик и Петр мертвы.
— Я знаю, — прошептал я.
— Что?! — Мужчина уставил на меня злой взгляд. — Почему ты тогда жив?
— Я не знаю.
— Это выглядит очень подозрительно.
Я глянул на них с непониманием.

— Это выглядит очень подозрительно.
Я глянул на них с непониманием.
— Вы, кстати, не представились, — заметил я.
— Это Томаш. Я — Диана.
— Отличное имя для охотницы, — я чуть кивнул ей.
— Они никогда не пытались переманить тебя на свою сторону? — продолжил расспросы Томаш.
— Нет.
— Но у тебя был повод…
— Какой?
Они с некоторым недоумением переглянулись.
— Ты сам мог убить Доминика и Петра, — предположила Диана.
— Доминик и Петр воспитали меня.
— Доминик и Петр убили твою мать, Ян…
Я зло усмехнулся и склонился к ней.
— Мою мать? — процедил я сквозь зубы. — Моя мать устраивала оргии, запирала меня на это время в чулан и несколько раз забывала о моем существовании. Я чуть не подох с голоду. Доминик и Петр были моими избавителями. Не смей больше говорить, что я убил их.
— Но они слишком доверяли тебе, во всем полагались на тебя. Что произошло в то утро, Ян?
Я нахмурился.
— Мне обязательно сейчас отвечать? Я могу предоставить совету отчет, как всегда это делал.
— Сейчас несколько иная ситуация — погибли охотники. Чем скорее мы получим сведения, тем быстрее…
— У меня нет ничего, что ускорит дело. Будь у меня что-то, я позвонил бы из больницы.
— Почему ты не позвонил и не сказал, где ты?
— А вы не знали, да? Кто тогда эти типы, что торчали в коридоре и постоянно справлялись у доктора о моем здоровье? Разве не совет поместил меня в больницу?
Они поджали губы.
— Ближайшее совещание состоится завтра утром. Ты будешь?
— Разумеется.
Охотница смотрела на меня.
— Поскольку Доминик и Петр мертвы, а нас назначили твоими кураторами, нам придется общаться чаще. И, значит, мне и Томашу надо больше узнать о тебе.
— Обо мне все написано в моем деле, — я понимал, что она, пожалуй, больше остальных жаждет узнать, что стало с ее предшественниками.
— Кое о чем там не упоминается. Кто был твой отец?
— Понятия не имею.
Она показала мне светящееся зеленоватым светом колечко.
— Знаешь, что это? Это маячок на вампиров. И он среагировал на тебя.
Я рассмеялся, ударил по кнопке на двери. Темное тонированное стекло сползло вниз, в салон ворвался уличный шум, в лицо ударили солнечные лучи.
— Да у вас уже паранойя начинается. Где ты взяла эту дешевку?
— Это Марьяны, ведьмы — изготовительницы оберегов… Ее изделия не врут…
— Разумеется, — я щелкнул по камушку ногтем, и тот перестал светиться, — учитывая радиус действия двадцать метров.
— Я слышала, что ты всегда был слишком верток, Ян. Таким качеством обладают…
— Ты поэтому спрашивала, кто мой отец? Нет, он даже не ведьмак, он обычный человек.

Я не знаю, кто он, но знаю, чья кровь течет во мне… А ты, выходит, занимаешься охотой за кровососами. То-то мы не пересекались.
— Может быть, тебе везло до этого? — Ее глаза сузились.
Камушек опять вспыхнул зеленым на миг. Но она не заметила. Тут я кое-что вспомнил, скрестил руки на груди и довольно чувствительно надавил на внутренний карман. Кто-то протестующе стал скрести лапками, слегка придушенный. Я ослабил давление.
— Если сомневаешься — заглядывай ко мне вечером. Остановите.
Машина замерла, я вышел, хлопнув в раздражении несколько сильнее, чем следовало. Нет, черта с два меня выведут из себя.
Меня почти довезли до дома. Я поглядел вслед черному микроавтобусу и передумал идти домой, решив прежде кое-куда заглянуть.
Я углубился в старый пражский квартал, настоящий лабиринт узких, кривых улочек. Здесь было довольно-таки безлюдно. Проторенные туристами пути, их оживленный шум остались далеко позади. Я миновал крошечную площадь с фонтанчиком, прошел в арку между стенами домов, сделал еще пару поворотов и оказался в тупичке, оканчивающемся дубовой, выкрашенной в синий дверью. За стеклянным окошком двери висела табличка, что лавка открыта. Но с утра здесь обычно никого не бывало. Тихо звякнул колокольчик. Девушка оторвалась от записей в тетради учета. Она побледнела и застыла, не сводя с меня взгляда.
— Доброе утро, Марьяна. — Я оглядывал лавочку.
На полках в стеклянных банках стояли различные чаи и травяные сборы для ванн, кусочки минералов, а также камни-амулеты для знаков гороскопа. То, что может приобрести обычный покупатель. Все остальное, исключительно для посвященных, хранилось в другой комнатке, куда доступ имела только владелица лавки.
— Что тебе нужно, Янош?
— А как ты думаешь? — полюбопытствовал я, взял с полки банку с чаем, открыл крышку и вдохнул терпкий и горький аромат.
— Я нахожусь под защитой совета… — дрожащим голосом заметила она.
Я глянул на нее и рассмеялся, словно услышал нелепицу, а потом добавил серьезно:
— Благодаря моим рекомендациям и поручительству. Ладно, я по другому делу заглянул…
Я поставил банку на место, опустил взгляд на витрину, где на черном бархате лежали всякие побрякушки, и постучал пальцем по стеклу над знакомым кольцом. Камушек слабо засветился зеленым.
— Что это? — полюбопытствовал я. — Да еще и в открытой продаже.
— Кольцо не продается, — едва слышно произнесла она. — Это оберег от вампиров…
— И кто из нас двоих? — поинтересовался я. — Так что это такое на самом деле, Марьяна?
— Ты знаешь…
— Каким образом ты смогла его изготовить?
— Помнишь, тогда тебя прилично зацепили — я сохранила окровавленные бинты…
— Ну и какого черта ты это сделала?
Она молчала.
— Знаешь поговорку? Если ты решилась взяться за месть, выкопай сразу две могилы… одну для себя.
— Что ж ты тогда о своей жизни не беспокоишься? — с вызовом заметила она.
— А с чего ты взяла, что я кому-то мщу? Мне и мстить-то некому… — Она уставилась на меня с изумлением. — И у кого теперь есть эти колечки?
— Я сделала обновление для основного состава совета…
— Это все? Или, может, ты еще до чего-нибудь додумалась?
— Нет — я едва наскребла на десяток перстней.

— И у кого теперь есть эти колечки?
— Я сделала обновление для основного состава совета…
— Это все? Или, может, ты еще до чего-нибудь додумалась?
— Нет — я едва наскребла на десяток перстней.
— Это, надо полагать, последний?
Она открыла витрину, положила мне на ладонь колечко. Камушек тут же перестал светиться. Я разглядел на внутренней стороне ободка крошечный вензель Д.
— Они еще и именные… Если этот предназначался Доминику, то где кольцо Петра?
Марьяна вынула точно такое же кольцо из кармана. Я положил оба кольца в портмоне к монеткам.
— Если еще раз выкинешь что-нибудь подобное… Между тобой и мной — нет никого, кто бы мог помешать, тем более из совета.
Я толкнул дверь лавки.
— Неблагодарный ублюдок!
Я остановился, прикрыл дверь и вернулся. Девушка попятилась.
— Ты кому-нибудь еще хочешь отомстить, кроме меня?
Она молчала. Я резко шагнул к ней, схватил за горло и прижал к стене.
— Я предупреждал насчет твоих друзей? — прошипел я зло. — Предупреждал?! Какого черта они оказались не в то время не в том месте?!
Она всхлипнула, закрыла глаза, и слезы побежали по ее бледным щекам. Я выпустил девушку и было отступил, но теперь она вцепилась в меня, уткнувшись лицом в плечо и рыдая. Я процедил проклятие, уже мягко прижал к себе и успокаивающе провел по ее черным густым волосам. Наконец она немного успокоилась, подняла ко мне заплаканное лицо.
— Зачем, Янош? Зачем ты это делаешь?
— Я…
Мы не успели опомниться, как нас потянуло друг к другу, наши губы встретились. Но спустя пару долгих минут она меня оттолкнула.
— Уходи сейчас же, — выдавила она. — Это все полнолуние…
И отерла губы рукавом.
— Извини… — Я развернулся и вышел вон.
3. Полнолуние
Первым делом, придя домой, я снял и встряхнул пальто. Послышался возмущенный писк, и из него кубарем вывалился на пол чертенок.
— Мог бы повежливее, Янош, — произнес он своим глумливым голоском и заскочил на диван.
— Да неужели? — Я сцапал его за шкирку и потащил в ванну.
— Нет, Янош, только не мыться! — завопил чертяка.
— Чтобы у меня опять вся квартира псиной провоняла?
Я заткнул в раковине слив, раскрыл на всю мощь кран и ливанул под водяную струю приличную порцию шампуня. Потом, засомневавшись, высыпал туда же полпачки стирального порошка и утопил в пене вопящего черта. Я бы и в стиралку мог без зазрения совести его запихнуть, если бы не был уверен, что тот без труда оттуда смоется. А так я его хоть за загривок крепко держал. Всласть поизмывавшись над чертом, я прополоскал его, замотал в полотенце для рук и поставил на закрытую крышку унитаза. С обвисших его острых ушей текла вода, шерсть слиплась, и он стал казаться совсем маленьким, тоненьким, хрупким существом. Но я знал, насколько все это обманчиво. Сам он морщил мордочку, чихал, фыркал и сморкался в край полотенца. Под копытцами натекла лужица, в которой плавала кисточка хвоста. Я вгляделся в цвет подсыхающего меха. Он становился ржаво-рыжим.
— Я думал, ты Черныш, — заметил я.

— Я думал, ты Черныш, — заметил я.
— Он остался у Элишки, — насупился чертик. — За то время, как мы жили с тобой, мог бы научиться нас различать.
— Больно надо. Давай, хорош сопли пускать.
— Да, хозяин, — Рыжик с некоторым неудовольствием расстался с полотенцем, отряхнулся, как собака, разбрызгивая остатки влаги, и весь взъерошенный запрыгнул мне на плечо.
— Так кто из вас двоих таскал протухшее крыло вампира и уверял, что это жизненно необходимый талисман? — поинтересовался я, направляясь на кухню.
— Боюсь, мы оба. Но ты путаешь, хозяин. Это была еда, а не…
— Как мило.
— Но мы ведь выкинули его.
— Еще бы.
— Еще бы не выкинули, — подхватил Рыжик и гнусно захихикал: — Ты подумал, что из-за этого крыла мерцало кольцо у охотницы?
— Да, припомнил ваш «талисман». — Я за шкирку перетащил черта с плеча на стол, достал бутылку вина, бокал и сувенирный наперсток с гербом города.
— Мне можно и побольше, а тебе, хозяин, доктор категорически не рекомендовал.
— А тебе с твоим братцем не вредно иногда вовремя заткнуться. — Я отвесил ему щелбан.
Я выпил полный бокал вина, накапав и Рыжику в наперсток, и принялся готовить себе обед.
— Если бы ты остался там, тебе не пришлось бы этим заниматься, — заметил Рыжик, вылизывая последние капли из наперстка. — Пока я жил у них, запомнил несколько рецептов старухи, так что, если ты пожелаешь, хозяин, чего-нибудь более…
Он принюхался, мигом перескочил на плиту, суя свой нос прямо в сковородку. Я ткнул ему в пузо вилкой.
— Всегда хотел узнать, каков на вкус поджаренный черт. Брысь, пока там не оказалась твоя шерсть.
— Колбаски! — У него разве что слюнки не текли. — Пахнут ничуть не хуже, чем у старухи.
Он вернулся на стол, облизнувшись и показав мелкие, острые, как иглы, зубы, и вздохнул.
— Чернышу лучше — его там накормят всякой вкуснятиной.
— Тараканами, что ли? Или молью с ее старой шубы?
— Фу, — Рыжик скривился. — Моль на вкус ничем не лучше пыли, а вот таррр…
Я сунул ему под нос блюдечко с нарезанными кружками поджаренной колбасы. И чертик наконец умолк. После обеда мне жутко захотелось спать, как обычно бывает в день полной луны. Я бросил посуду в посудомойку, добрел до спальни и, задернув шторы на окнах, в которых ярко сияло полуденное солнце, не раздеваясь, упал на постель.
Разбудило меня постукивание по оконному стеклу. Комната тонула в темноте. А за портьерами виднелись две размытые тени, которые и производили шум. Рыжик, который спал у меня под боком, буквально свернув уши в трубочку, с недовольным бухтением полез под подушку, но я выволок его оттуда за хвост. Подошел к окну с безвольно болтающимся, словно марионетка, полусонным чертом, чуть отдернул штору и увидел Элишку. Она что-то заговорила, но до меня не долетело ни звука, пока я не распахнул окно. И тут же обе обнаженные девицы, облаченные только в лунный свет, метнулись внутрь и, дрожа от холода, прижались ко мне.
— Ну, наконец-то, Янош, — Элишка уткнулась лицом мне в шею, и я ощутил, какие у нее ледяные губы, нос и щеки.

— Вы зачем прилетели? — с неодобрением поинтересовался я. — Да еще в таком виде?
От обеих сильно пахло вином, но пока добирались до меня, они, похоже, успели протрезветь.
— Сегодня же полнолуние. — Постукивая зубами, Катерина прислушалась к какому-то визгу, открыла дамскую сумочку — единственное, что на ней было, — и оттуда выскочил лохматый комок.
— А этого вы зачем притащили?! — Я уже возмущался в полный голос. — Мне вполне хватает одного.
Я словил второго чертяку. Элишка между тем закрыла окно и нашла выключатель. Загорелся электрический свет. Сестры открыли рот от удивления.
— Ты здесь живешь, Янош?
Они принялись оглядывать все вокруг. Я жил в студии. Это была огромная комната примерно в сто квадратных метров, с высоким потолком, разделенная на несколько зон. Вся она была выполнена в стиле хай-тек в серо-стальных тонах. Ничего лишнего. В зоне спальни только кровать и встроенный в стену вещевой шкаф. Далее шла зона кабинета с небольшим столом, где стоял компьютер, и книжными шкафами. Следом — зона гостиной с диваном, парой кресел и низким стеклянным журнальным столиком. Кухня в том же стиле располагалась в отдельной комнате. Еще была ванная, выполненная в более теплых и светлых тонах.
— Не лучшая идея посетить меня сегодня, — заметил я и подтолкнул дрожащих девушек в сторону ванной комнаты. — Вам лучше принять горячий душ, а потом…
— Ты выпроваживаешь нас?! — возмутилась Элишка.
Ее холодные руки скользнули мне под рубашку, и я почувствовал легкий, но чувствительный укол ее когтей.
— Милая… — начал я, оказавшись беспомощным, потому что держал обоих чертенят за горло с риском удушить обоих, но чтобы они и слова не сказали.
— Ты ждешь сегодня женщину? — В глазах Элишки разгоралась ярость, и я ощутил более чувствительный укол.
— Что?! Конечно, нет. Но за моим домом следят, и вам далеко не безопасно здесь появляться и тем более оставаться.
Элишка смягчилась.
— Ты уже виделся с ними?
— Разумеется, а завтра мне надо быть с утра на совете…
Наконец мы добрались до ванной. Здесь они издали вопль восторга и взлетели чуть ли не до потолка.
— Я сказал — душ! — запоздало напомнил я, но обе уже опустились в светло-серую раковину джакузи и, раскрыв краны на полную мощность, принялись плескаться, открывая бутылочки с шампунем и мылом для ванн, нюхая содержимое и выливая под шипящие водяные струи. Конечно, разве после вида такой роскоши кто-нибудь из них обратил бы внимание на скромную душевую кабину по соседству. Смирившись с неизбежным и воспользовавшись тем, что обе сестры увлечены, я занялся чертями. Первым я отпустил задыхающегося Рыжика. Потом выстирал Черныша, как недавно его братца. Он долго выплевывал мыльную воду, прежде чем снова обрел дар речи.
— Я все понял, хозяин, — пропищал он едва слышно. — Считай, что мы проглотили языки.
— Вот и отлично. А теперь брысь на кухню.
Они исчезли. Я посмотрел на сестер, раздумывая, как бы все-таки отправить их обратно.
— Янош, иди к нам… — Элишка оказалась рядом, сорвала с меня рубашку и прижалась уже разгоряченным мокрым телом.
Я мгновенно позабыл о своих намерениях.

Я мгновенно позабыл о своих намерениях. В самый пик полнолуния контролировать себя практически невозможно, когда разум отказывает, смятый чувством жадного вожделения… Меня успели затащить в ванну, когда раздался дверной звонок.
— Ты кого-то ждешь? — К Элишке опять вернулась подозрительность.
— У меня всегда могут оказаться незваные гости, — заметил я, выбираясь из ванной.
— Это женщина. Я чувствую. — В глазах Элишки заплясала ярость.
— Будь внимательнее, дорогая, — поправил я. — С ней ее помощник. И мне было крайне неприятно общаться с ними сегодня утром.
Я обмотал бедра полотенцем. Сестрички примолкли, насторожившись.
— Охотники? Чего они хотят? — спросила Катерина.
— Вам лучше сидеть здесь и помалкивать.
Я плотно притворил за собой дверь в ванной и замер в прихожей перед входной дверью. В действительности мне еще никто не звонил, но кто-то явно стоял у меня на пороге. Небольшой индикатор предупреждал меня о гостях за несколько секунд до того, как они действительно бы нажали кнопку звонка. От визитеров меня отделяла только дубовая доска, и я прекрасно слышал, о чем они спорят.
— Это глупая затея, Диана, — говорил Томаш. — Я не позволю тебе зайти к нему одной. Я много слышал о нем…
— Не говори глупости, Том, он ничего не посмеет сделать.
— Разве я чем-то помешаю тебе? Ты слышала, что у ведьмаков сносит крышу в полнолуние? Что любая женщина…
— Я не любая женщина.
— А если твоя гипотеза о его крови оправдается — это уже вдвойне опасно.
Я неслышно повернул замок и так же незаметно отворил дверь. На площадке было темно — в цоколь была ввинчена дежурная перегоревшая лампочка. В прихожей тоже стоял полумрак.
— Вы собираетесь заходить или как? — полюбопытствовал я.
— Боже! — Диана отшатнулась, а Томаш подпрыгнул на месте.
— Прошу прощенья, — я включил в прихожей свет, чтобы получше разглядеть их перекошенные физиономии, и заметил: — Вы так громко спорили, что я вас даже из ванны услышал.
Впрочем, Диана очень быстро пришла в себя.
— Я зайду, а Томаш подождет внизу в машине, — и с этими словами прошла в квартиру.
Я оскалился в улыбке и захлопнул дверь перед носом явно несогласного Томаша. Диана между тем оглядывалась.
— И ты сегодня один, Ян? — поинтересовалась она.
— После того как меня тюкнули по голове, как-то не тянет к общению.
— Вот как? На тебе даже царапины не осталось. Я читала, что ты был несколько раз ранен. Самая серьезная рана была здесь, — она тронула шестое ребро снизу и слева, а я вздрогнул, словно от удара тока. — Пуля прошла всего в паре миллиметров от сердца. Но у тебя на память даже крошечного шрама не осталось…
— Я и без шрамов все прекрасно помню, — заметил я и отвел ее руку: — Тебе лучше этого не делать.
— А что будет? — притворно-наивно спросила она.
— Твой напарник тебе объяснил.
— Я слишком ненавижу всех, в ком течет колдовская кровь, чтобы на меня это подействовало.

— Я слишком ненавижу всех, в ком течет колдовская кровь, чтобы на меня это подействовало.
— Тогда не стоит проверять, верно? — Я отодвинулся от нее на один шаг. — Так чему обязан?
— Ты ведь сам сказал — заглядывай вечером.
Я несколько мгновений смотрел на нее.
— А, ну да, конечно. — Я скривился, хотя утром я вряд ли имел в виду именно сегодняшний вечер. — Может, хочешь выпить чего-нибудь? Чай, кофе или что-нибудь покрепче?
— Кофе по-венски, если тебя не затруднит.
Я указал ей на кресло и направился на кухню. На столе уже стояла банка с кофе, сахар, взбитые сливки и шоколадная стружка, а также пара чашек. А на электрической плите начинала закипать турка с водой. Черныш махнул мне лапкой и затворил за собой дверцу шкафчика. Я быстро приготовил кофе, вернулся в гостиную и, поставив поднос с двумя чашками на столик, сел на диван. Охотница проницательно глянула на меня и взяла чашечку.
— Любопытное у тебя жилье, Ян, — она отпила глоток. — Никогда бы не подумала…
— Почему?
— У вашего народа плохо со вкусом. Сколько я насмотрелась — убогие крошечные квартирки со старой мебелью, будто еще с «советского» периода, полные всякого хлама, грязные и неряшливые. Здесь все наоборот.
— Да? Наверное, мой папаша был дизайнером интерьеров, а не вампиром, как ты полагаешь. — Я криво усмехнулся и тоже сделал пару глотков кофе.
— Одно другому не мешает.
— Тебе лучше знать, я никогда не общался с вампирами.
— А как же тот памятный случай? — Она пересела с кресла на диван рядом со мной, и ее рука вновь коснулась кожи там, где ее когда-то пробила пуля. Пуля, выпущенная в темноте и неразберихе Петром, когда вместо ведьмовского притона мы оказались в вампирятнике.
Я напрягся — этот инцидент не упоминался в моем деле. Зато он оказался занесенным в секретный архив, доступ к которому был только у основного состава совета. Да кто она такая, черт побери, и что ей от меня надо?
— Ты, наверное, удивлен, но у меня есть доступ к засекреченным файлам, — угадала она мой немой вопрос. — А в Праге я недавно…
Ее пальцы продолжали мягко скользить по коже, и я начал потихоньку выходить из себя.
— Откуда же ты приехала?
— Из Рима.
— По соседству с Ватиканом полно вампиров? Никогда бы не подумал.
— До Рима я еще кое-где работала, но это конфиденциальная информация.
— У тебя в Праге особое задание?
— Меня сюда временно перевели, что-то вроде обмена опытом.
На это у меня даже слов не нашлось. Я поглядел на ее тонкие пальцы, продолжающие то ли ласкать меня, то ли… А ведь она так вполне улавливала мой пульс. Он, однако, был ровен, хотя, может, чуть учащеннее, чем следовало… Интересно, она этими хрупкими руками сама забивала кол в сердце вампира или это делал ее помощник?
— Твой чешский безупречен, — заметил я.
— Я здесь родилась, но потом семья иммигрировала. Правда, дома мы всегда общались на нем.
Черт, мы так и будем трепаться о ерунде? У меня в ванной — две ведьмы, а у этой стервы, несомненно, связь с Томашем, и он слышит все до последнего слова.

А может, и не только он. На какой-то миг я пожалел, что вывел Доминика и Петра из игры, — вот через кого без труда можно было достать любую информацию. Но это все бред — есть причина, и есть следствие. Вот это следствие как раз в виде охотницы сейчас и пытается из меня вытянуть невесть что… Я поставил пустую чашку на поднос и облизнул губы.
— Проверим? — спросил я.
— Что? — Она также поставила пустую чашечку.
— Насколько ты стойкая.
— А ты?
— Когда я отпущу тормоз, меня уже ничто не остановит.
— А если кто будет сопротивляться? — Ее глаза сузились.
— Такого не бывает. Это… хм… обоюдное желание.
— Очень сомневаюсь. Ты вызываешь во мне только отвращение. Ты что же — себя сдерживаешь? А по мне, так твоя аура на меня не действует.
Диана тоже была мне малоприятна, но полнолуние способно подавить разум… Я взял ее за пальцы, отведя от своей давно зажившей раны. Между нами было ничтожное расстояние, однако эффект был бы тот же самый, даже если бы она находилась от меня на другом конце комнаты. Я чуть расслабился, позволяя себя захватывать тому пьянящему, шальному и завораживающему, не знающему преграды лунному смерчу. Однако сейчас отдаться ему целиком было бы равноценно самоубийству. Охотницу внезапно охватил жар, окрасивший алым ее бледные щеки, глаза ее удивленно распахнулись, лихорадочно засверкав. Задыхаясь, не в силах вымолвить ни слова, со сломленным стоном, она попыталась прильнуть ко мне, но я не позволил. Она закрыла глаза, когда от переполнявших чувств у нее закружилась голова, и почти потеряла сознание. Я отпустил Диану и, метнувшись в коридор, успел распахнуть входную дверь, прежде чем примчавшийся Томаш стал бы ломиться в нее. В грудь мне уперлось дуло пистолета.
— Не глупи, ты ведь все слышал. Я ведь не идиот, чтобы очаровывать охотницу… — Он зло глянул на меня. — Она хотела урок по обмену опытом — она его получила.
— В этом ты прав, — он убрал оружие и прошел в квартиру.
Меня порадовал факт, что он мог трезво смотреть на вещи. Диана была в отключке.
— Ведь предупреждал ее. — Он нахмурился.
— Я тоже.
— А чего ты хотел? — Он сверлил меня взглядом.
— Ничего. Просто пытался понять, чего ей от меня надо. Завтра, на совете, я попрошу предоставить мне других кураторов. Надеюсь, у нее хватит ума не возражать?
— Надеюсь — сомневаюсь, что мы сработаемся.
«Тогда катитесь отсюда к черту!» — мысленно выругался я. Но Томаш и без моей помощи решил убраться. Бережно взял охотницу на руки и вынес вон. Я с облегчением закрыл за ними дверь. Когда я зашел в ванну, Элишка, злая и испуганная одновременно, бросилась на меня с когтями. Наверное, от ярости желала исцарапать мне лицо. Но я остановился в дверях, чуть покачнувшись от перенесенного напряжения, и без сил прислонился к холодному серо-синему кафелю. Все ее бешенство мигом исчезло — она прижалась ко мне, нежно ласкаясь и целуя. Я с благодарностью ответил ей тем же. Только любовь могла вернуть мне равновесие. Я целовал жаркие губы и всей душой ненавидел полнолуние, которое каждый месяц делало нас такими уязвимыми и беспомощными.
4. Совет
Где-то к концу ночи я проснулся. Справа от меня лежала Элишка, слева — Катерина.

Справа от меня лежала Элишка, слева — Катерина. Я подумал, почему Элишка ревновала меня к кому угодно, только не к своей сестре? Осторожно высвободился из их объятий, чтобы никого не разбудить, и удалился в ту комнату, которую они не видели. Там включил ноутбук и около получаса искал нужную информацию. Потом я улегся на узком, но вполне удобном диванчике и уснул.
— Янош? — тихо позвала меня Элишка.
Я ей что-то вопросительно промычал сквозь дрему. Похоже, я не притворил плотно потайную дверь, и Элишка отыскала меня.
— Тебе плохо с на… со мной? — спросила она встревоженно.
— Нет, что ты, мне только надо было кое-что проверить по работе…
— К дьяволу твою работу! — тихо выругалась Элишка, забираясь ко мне под одеяло, и засмеялась: — Ты едва помещаешься на постели, но здесь уютнее, чем там. Тебе не тяжело?
— Нет, спи, — я легко приобнял ее.
Она расслабленно вздохнула, устроив голову у меня на груди.
— Янош, у тебя отвратительный будильник! — на этот раз меня разбудил голос Катерины.
Я разлепил глаза и увидел, как она поставила тикающую коробочку на стол. На циферблате было шесть утра.
— Вам что, в спальне показалось тесно? — полюбопытствовала она, и я заглянул в ее смеющиеся глаза.
— Трудно сказать… — Я уклонился от ответа.
На мне шевельнулась, просыпаясь, Элишка. Она хмуро глянула на сестру. Вот оно — утреннее любовное похмелье.
— Может, сделаешь завтрак? — полюбопытствовал я сквозь зевок. — Раз ты уже встала.
— Если найду на твоей кухне что-нибудь съедобное…
Она удалилась. Элишка соскользнула с меня, отправившись следом, и я размял затекшее тело. Я направился в душ, следом в спальню, где оделся. Потом зашел на кухню. Элишка, все такая же хмурая, сидела на стуле, завернувшись в простыню. Катерина, по-прежнему нагая, как раз заканчивала приготовление завтрака. Черти, облюбовав подоконник, уже что-то сосредоточенно грызли. А за окном поднимался такой же, как вчера, холодный, солнечный рассвет.
Сестры глянули на меня и невольно вздрогнули. На мне был дорогой черный костюм, белая рубашка. Правда, в отличие от всего нашего совета я не носил галстук.
— Тебе хорошо платят за твою работу, Янош, — заметила Катерина. — Даже Марек, имея собственный бизнес, не мог позволить себе столь дорогие вещи и… квартиру в самом центре города.
— У него работа не связана с риском для жизни, — сдержанно заметил я. — Ты что же — считаешь, что я занимаюсь этим из-за денег?
— Из-за чего же? Ты нам так и не сказал.
— Мне хватает совета, перед которым я постоянно отчитываюсь.
— Вот как? Ты собираешься оставить все как есть? Мне казалось…
— Катерина! — предупреждающе оборвала ее Элишка, и это было первое слово, которое она произнесла за утро.
— Тогда я ничего не понимаю. Что за двойная игра?
— Разве?
— Что будет, если они обнаружат нас здесь?
— Вам придется плохо.
— А с тобой?
— Ты не о том беспокоишься, — отрезал я, допил кофе и поднялся.

— Вам надо переждать здесь до темноты. Вечером я провожу вас.
— Янош, — Элишка взволнованно подскочила следом.
Я обнял ее и быстро поцеловал.
— Будьте хорошими девочками…
Я вошел в здание совета, однако комната, в которой работали Доминик, Петр и я, оказалась опечатанной. Я понял, что предстоит долгое и нудное разбирательство. До начала совета оставалось минут пять, и я решил, что вряд ли стоит опаздывать. Я уже хотел войти в зал, когда меня окликнул Томаш.
— Можно тебя на минутку? Думаю, лучше предупредить — Диана не собирается оставлять кураторство.
— Спасибо, — сдержанно поблагодарил я. — Я постараюсь, чтобы этого не случилось…
«…любым способом». И вошел в зал. За овальным столом сидело уже человек пять. Руководитель пражской группы Матиаш стоял в сторонке и разговаривал со своим помощником Карлом. Заметив, сперва он окинул меня быстрым, внимательным взглядом, но потом протянул руку для пожатия.
— Доброе утро, Ян. Рад, что ты поправился.
— Спасибо, что позаботились об этом, — я ответил на рукопожатие.
— Ты уже понимаешь — будет расследование.
— Да, конечно.
Это был обмен всего лишь дежурными фразами. Матиаш вряд ли полностью поддерживал идею Доминика и Петра подключить меня к работе. Однако, когда оценил ее эффективность, он даже ввел меня в совет, чтобы я мог консультировать остальных. Вместе с тем он заставлял и меня, и Доминика, и Петра писать подробнейшие отчеты, чего не требовал от остальных, и всегда с особой скрупулезностью изучал их. Его отношение ко мне было вполне терпимое со смесью профессионального уважения. Но вряд ли он мне стопроцентно доверял. Остальные испытывали примерно то же самое. И, пожалуй, только Доминик с Петром симпатизировали мне.
Я занял свое место. Остальные, взяв пример с Матиаша, поприветствовали меня. Диана, которая делала вид, что занята какими-то пометками в ежедневнике, оторвалась на миг и сдержанно поздоровалась. Я ответил тем же. Вошел Томаш и сел рядом с Дианой. Пустовало еще одно кресло. Матиаш глянул на часы. Начал он как обычно с того, что объявил план предстоящих обсуждений, предложив решить мелкие вопросы, а самый сложный — Доминика и Петра — оставить на конец, так как не знал, сколько времени займет разбирательство. Никто не возражал. Мы около получаса спокойно обсуждали наши обычные проблемы, пока не вошел опоздавший Штэпан. Остановился в дверях и уставился на меня. В глазах его разгорелось изумление с яростным возмущением.
— Он что здесь делает, Матиаш?!
— Сохраняй спокойствие, Штэпан, — сдержанно ответил тот. — Назначено расследование. Никто не должен обвинять Яна, пока ничего не выяснено. Считайте это моим распоряжением.
Штэпан нахмурился, сделал шаг и замер в нерешительности. Единственное свободное кресло находилось рядом со мной, а места Доминика и Петра занимали мои новые кураторы. Я встретился с ним взглядом, и, он взяв себя в руки, сел рядом.
— Нам надо поговорить, Ян, — шепнул он.
— Когда?
— После совета.
— Хорошо.
Инцидент не произвел на меня ни малейшего впечатления. Я думал, что все окажется гораздо хуже. Мы вернулись к обсуждению. Когда все мелкие вопросы были решены, Матиаш перешел к главному:
— Итак, повторюсь для Яна и его новых кураторов.

Мы вернулись к обсуждению. Когда все мелкие вопросы были решены, Матиаш перешел к главному:
— Итак, повторюсь для Яна и его новых кураторов. Все, что у нас есть, — это видеозапись, образцы крови и яда.
Я удивленно посмотрел на Матиаша.
— Что за видеозапись? — спросил я.
— Марек Йиржи, муж одной из проживающих в той квартире ведьм, решил последить за женой и обратился в детективное агентство. Они установили три камеры в квартире и повесили «жучок» на ее дамскую сумочку. Однако все записи обрываются именно в момент, когда… погибают Доминик и Петр. Точно в это же время ломается и «жучок».
— Черт, — тихо выругался я. — Выходит…
— На пленке нет того, кто ударил тебя по голове. Позже мы обнаружили, что был обрезан кабель передатчика, связанный со всеми тремя камерами, который находился в спальне. Отсюда можно сделать вывод, что действовали несколько лиц, минимум двое. Один перерезал кабель, другой совершил нападение на тебя…
— Почему тогда Ян не почувствовал нападавшего? — перебил Матиаша Штэпан. — Петр говорил, будто у нашего подопечного глаза на затылке.
— Могу предположить, что действие яда понизило чувствительность, но не возымело нужного действия, из-за чего им пришлось ударить его, — Матиаш не спускал с меня глаз.
— Все, что я помню, — это как умерли Доминик и Петр, — тихо произнес я.
— Ты не чувствовал действия яда?
Я покачал головой.
— Кажется, нет. Вы установили, что это была за дрянь?
— Да, мы взяли образец из твоей крови, — отозвался Карл, который специализировался на медицине. — Яд с быстрым нервно-паралитическим действием. Смерть наступает в течение двух-трех минут от остановки сердца. До конца не распался, благодаря чему удалось установить, что это было за вещество. Возможно, он не распался из-за того, что попал не в кровь человека, и, вероятно, из-за этого же не оказал обычного влияния.
— Когда вы поняли, что что-то идет не так? — поинтересовалась Диана.
— Через десять минут после предполагаемого времени окончания операции. Мы попытались выйти на связь, поскольку Петр обычно всегда сразу сообщал, — сказал Матиаш. — Он не ответил. На место прибыли спустя еще десять минут.
— Итого, минимум двадцать минут, — подсчитала охотница. — За это время…
— Это очень быстро, поскольку нам пришлось ехать на другой конец города, — заметил Карл. — Кроме того, там уже были врачи «Скорой», которых вызвал Доминик для Марека Йиржи.
Диана и Томаш недоуменно переглянулись.
— Хотите сказать, что во время операции в доме находился человек?
— Он как раз должен был уйти на работу, а мальчишка в школу, — ответил я.
— Господи, — выдохнул Томаш. — Вы собирались убивать ведьм в присутствии ребенка?
Матиаш прокашлялся.
— Видишь ли, Том, не знаю, как у вас, но в нашем ведомстве принято проверять у детей кровь — люди они или нет… — и добавил с некоторым недоумением: — Разве вы по своей работе не знаете?
— С нашей все понятно, — отозвалась вместо Томаша Диана.

— Если в семье один кровопийца, то и все остальные заражены.
— Я думал, у вас несколько иная ситуация, — добавил Томаш и глянул в мою сторону.
— Ян — это исключение. Единственное исключение, — подчеркнул Матиаш.
— Так что же было дальше? — спросила Диана.
— А дальше началась какая-то чертовщина, — Карл поморщился. — Врачи «Скорой» обнаружили на кухне Яна в луже крови… То есть минимум они должны были обнаружить там четыре трупа. Но ни тел ведьм, ни тел охотников там не было. Также исчезла оставшаяся в живых младшая ведьма. Медики попытались оказать Яну первую помощь. Кроме того, они вызвали полицию, которая умудрилась прибыть на место на две минуты раньше нас… А теперь самое важное. «Скорая» зафиксировала время прибытия по вызову. В итоге между оборвавшейся видеозаписью и обнаружением Яна мы имеем около пяти минут. Но и это не все. «Скорая» прибыла через семь минут после поступления вызова. Если восстанавливать хронологию. Вызов в «Скорую» был в 7.30. В 7.35 обрывается видеозапись. В 7.37 «Скорая» прибывает на место.
В зале повисло молчание. Из рассказа Карла вырисовывалась картина, что четыре трупа надо было как-то спустить вниз с пятого этажа дома, лишенного лифта, причем за две минуты, так как иначе бы произошло столкновение с врачами, пока я не сказал:
— Никто не обратил внимание, что за моей спиной было окно?
Карл покраснел до ушей. Он почему-то всегда стыдился своих недочетов.
— Проклятье, мы это как-то упустили. Значит, мы уже знаем, чьих это рук дело.
— Вы сомневались? — Я нахмурился. — Уж человек никогда бы…
— Выходит, ведьму ты мог не почувствовать? — спросил Штэпан.
— До сих пор такого не бывало, — мрачно признал я.
— Постойте-ка, — Диана обратилась ко мне. — Можно узнать, почему ты не убил ту ведьму сразу.
— Мне нужны были сведения. Мы часто так делали — оставляли самую слабую.
— И потом добивали?
— Было только одно исключение, и ты о ней знаешь.
Диана с недоумением смотрела на меня.
— Я говорю о Марьяне.
— Уже два исключения в вашем ведомстве, Матиаш, — заметила она.
— Марьяна всего лишь доставляет нам сведения. Если ведьмы знают, что Ян работает на нас, то ничего не подозревают насчет Марьяны.
— Вы уверены? Она надежна?
— Более чем. Думаю, в этом деле она нам особенно пригодится, — сказал Матиаш, глядя на меня.
Я согласно кивнул.
— Значит, Марьяной займутся… — Матиаш перевел взгляд с меня на Диану с Томашем.
— Еще один важный вопрос, Матиаш, — оборвал я его и жестко выговорил: — Я прошу назначить мне других кураторов.
На лице Матиаша отразилось удивление, он вновь глянул на новеньких.
— Основания?
— Мы немного не сошлись во взглядах, — произнесла Диана. — Но думаю, мы поладим… в дальнейшем.
— Это исключено. Во-первых, я не смогу работать с человеком, который даже не пытается скрыть свою ненависть.

— Но думаю, мы поладим… в дальнейшем.
— Это исключено. Во-первых, я не смогу работать с человеком, который даже не пытается скрыть свою ненависть. Во-вторых, пани Диана имела неосторожность посетить меня сегодня ночью.
Краска залила лицо охотницы.
— Штэпан?
— Хорошо, Матиаш.
— Ян, отчет, — напомнил Матиаш, поднимаясь и убирая бумаги в папку.
Диана хлопнула глазами, еще не осознав, что кураторство уже переопределено. Зал быстро пустел.
— Но…
— Зная об опасности, вы тем не менее пошли к ведьмаку в полнолуние, — отрезал Матиаш.
— Но ничего не было!
— Вы слушали меня? — Матиаш смерил ее взглядом. — Меня не интересуют подробности и последствия в данном случае. Работники, которые знают цену опасности и тем не менее пренебрегают риском, здесь долго не задерживаются. И вовсе не потому, что я их увольняю. Хорошо, если, совершив еще раз подобную ошибку, вы останетесь живы. Мне представлялось, что охотники за вампирами должны быть более осторожны с нелюдями…
Матиаш проводил меня и Штэпана взглядом, оставшись в зале с Дианой и Томашем.
— А что насчет кабинета? — спохватился я.
— Решите со Штэпаном, кто из вас к кому переедет, — Матиаш вышел вслед за нами, но Диана вновь удержала его, на этот раз вцепившись в локоть.
— Ваша комната была побольше, — заметил Штэпан, когда мы спустились на этаж ниже. — Но… не могу поверить, что их больше нет.
Мы остановились перед опечатанным кабинетом. Потом я сорвал печать и вошел внутрь. Раскрыл жалюзи на окнах, и комнату затопило солнце.
— Ты прав, слишком много воспоминаний, — заметил я. — Но стоит ли от них отказываться?
Штэпан взял со стола Петра рамку с фотографией, где мы трое были на отдыхе в Карловых Варах, и перевел взгляд на меня.
— Ты действительно решил, что я мог бы лишить их жизни?
— Наверное, меня затронуло это больше, чем остальных. Отчаяние и непонимание творят странные вещи… Сколько лет тебе было, когда они взяли тебя к себе? Пять?
— Да.
— Лучше пойдем ко мне. Здесь я не смогу работать, — Штэпан покачал головой.
Я кивнул, достал пару коробок из-под бумаги, в которые забросил все свои вещи. Штэпан взял одну коробку, я — другую, водрузив на нее свой рабочий ноутбук. Так мы перебрались к нему. Кабинет его был поменьше. Я расположился за пустым столом — уже больше года как погиб напарник Штэпана. С тех пор Штэпан предпочитал работать в одиночку, несмотря на недовольство Матиаша. Когда я устроился, мой новый куратор достал из стола бутылку, пару стаканов и плеснул коньяка. Слова тут были не нужны, и мы молча выпили. После чего я занялся своим отчетом. Через час я уже положил десять печатных листов на стол Матиаша.
— Знаешь, Ян, — заметил он, бегло просмотрев их. — Мне иногда кажется, что в любой женщине есть что-то от ведьмы.
На это я совершенно искренне рассмеялся.
— Ты так не считаешь, да? Что ж, ты меня успокоил.
— Откуда она взялась?
— Свалилась как снег на голову позавчерашним вечером.

Оба прибыли из Лос-Анджелеса. Пока европейская группа работает как независимая, но Америка пытается лезть в чужие дела, как будто у них там своих проблем не хватает, — с неодобрением поделился Матиаш.
— Вот как? Большая политика проникает и в нашу организацию?
— Очень не хотелось бы, но почему-то мне кажется, что это неизбежно, — Матиаш открыл отчет на третьей странице. — Диана выдвинула, как ей показалось, весьма правильную версию. Якобы ты не убил последнюю ведьму, потому что знал ее и был с ней близок.
— Я написал об этом как раз на третьей странице, — заметил я.
— Значит, вы познакомились в прошлое полнолуние и больше не виделись, — Матиаш покивал головой. — Я так и сказал нашей неугомонной новенькой, что подобные связи для тебя обычное дело, Ян. А также то, что после этого бывает… Ты знаешь, что ты наш лучший охотник?
— В смысле?
Матиаш прямо посмотрел на меня.
— Ты наш лучший охотник, — повторил он. — Из нашей старой команды дольше всех продержались Доминик, Петр, я, Карл, Штэпан и ты… Остальной состав последние пять лет менялся каждые полгода. Теперь нас и вовсе осталось четверо.
— Но я полноценно работаю здесь только семь лет.
— Не преуменьшай своих заслуг. Я занимаюсь этим уже больше тридцати лет, десять из которых руковожу группой. Факты остаются фактами. Тебя это обескуражило?
— Скорее удивило, — я присел в кресло, понимая, что разговор затягивается.
— Извини, я тебя задерживаю, — спохватился Матиаш. — Тебе надо срочно заняться Марьяной. Ты уверен, что она надежна?
— Разумеется, нет.
— Хорошо, что ты решил не разубеждать меня на совете, — Матиаш сделал жест, что я могу идти. — Будь поосторожнее.
— Само собой.
— Тем не менее я не хочу вновь двое суток дежурить в реанимации, а потом еще доказывать любознательному доктору, какого черта ты очухался, почему в твой проломленный череп ему не пришлось вставлять металлическую пластину и почему ты, в конце концов, спустя восемь дней можешь спокойно идти домой.
— Так и быть, передам кому надо, чтобы в следующий раз они меня укокошили окончательно, — я на миг замер на пороге.
— И береги Штэпана! Он несколько не в себе после случившегося.
— Он уже в норме, — заверил я и закрыл дверь его кабинета.
5. Колдовской лес
Уже подходя к лавке Марьяны, я понял, что ведьмы там нет, так же как и в ее квартирке, которая располагалась на втором этаже как раз над лавкой. Я подошел ближе. За дверным окошком висела табличка «Закрыто». Я огляделся, принюхиваясь, но запах ушедшей Марьяны давно развеялся, не оставив и следа. Похоже, со вчерашнего дня она здесь не появлялась. Впрочем, принимая во внимание полнолунную ночь, ее могло занести куда угодно. Я, однако, почувствовал легкое раздражение. Достал мобильный и набрал ее номер. С первого раза я не дозвонился. Но во второй мне повезло.
— Ты где? — с ходу спросил я.
— Не могу сейчас говорить, — отозвалась она не менее раздраженно. — Я не в Праге.
— Нам нужно встретиться. Когда сможешь?
— Это срочно?
— Это в твоих интересах.

— Только завтрашним утром, — раздражение в ее голосе уступило тревоге.
— У тебя в лавке в десять. И не появляйся здесь раньше. — Я нажал отбой и, тут же набрав номер Матиаша, сообщил ему, что Марьяны след простыл.
— Что ж, делать нечего, придется ждать, — ответил он.
Я вышел из лабиринта улочек и присел на скамье в одном из скверов. Легкий морозец чуть пощипывал кожу. Где-то совсем рядом, на староместских курантах, отбивая полдень, Смерть ударяла в колокол…
Пару лет назад мы попали в переплет. В одно из полнолуний я познакомился с Марьяной. Как многие из ведьм, она прекрасно разбиралась в травах и снадобьях. Именно этим она и жила. Но нам и в голову не могло прийти, что ее услуги понадобятся семье вампиров. Когда мы выследили ее и проникли в дом, нас ждал пренеприятный сюрприз. Не будь меня, никогда не имевшие дела с вампирами Доминик и Петр погибли бы за минуту. На меня, шедшего впереди, напали первым. Кто-то пытался вцепиться мне в горло, но я вывернулся и сломал нападавшему шею. Запах тлена уже не вызывал сомнения, куда мы попали. Следующего я отшвырнул прочь, а вместе с третьим подлетел под потолок и насадил на торчащий там крюк, сорвав напрочь люстру. После этого они поняли, с кем столкнулись, и спешно ретировались. Петр же в наступившей тьме в панике принялся палить из пистолета. Когда Доминик нашел другой источник света и зажег слабенькое бра, они увидели меня на полу с пулевым ранением в груди. Марьяна, забившаяся в угол, узнала меня и через миг, рыдая, уже доставала бинты, пытаясь остановить кровь. И лишь когда закончила врачевать, она заметила моих напарников и осознала, что мы здесь делаем… Доминик поднес к ее голове пистолет, а она сидела, боясь шелохнуться, и лишь слезы текли из глаз. А потом Доминик заметил, что я в сознании.
— Ян?
У меня лишь хватило сил чуть повернуть голову, говоря «нет». И уже отключаясь, я услышал бухнувшегося рядом Петра.
— Господи, Ян, — шептал он. — Мальчик мой, я не хотел…
Пуля прошла навылет, не задев ни один из важных органов. Через три дня я положил отчет на стол Матиаша, в конце которого излагал свое прошение. Матиаш нахмурился, побуравил меня взглядом.
— Под твою личную ответственность, — согласился он. — Если она примет твое предложение, с этого дня ни один человек не должен пострадать от ее снадобий. Разъясни ей это.
После этого я зашел к Марьяне, запертой в нашей тюрьме. Я посмотрел на ее бледное, изможденное бессонницей и внутренним напряжением лицо и, не сказав ни слова благодарности, изложил вариант ее будущей деятельности. У нее вряд ли был выбор. Правда, в дальнейшем я на многое закрывал глаза, хотя бы потому, что это всегда можно было списать на кого-нибудь другого.
Возвращаясь, я думал о последнем проступке Марьяны. Я знал, с кем она давно водила дружбу, но если пара ее подружек с ребенком, у которого также были способности, не послушались ее совета, кто в этом виноват?
Не в лучшем настроении я открыл дверь, едва не позабыв, что у меня в квартире гости.
— Янош, милый, — на шею мне бросилась Элишка.
Мрачный мир в моих мыслях пошел трещинами и рассыпался в прах. Я прижал ее к себе, ощущая тепло, такое приятное после холодной улицы.
— Как вы тут? — поинтересовался я.
— Скучно, — призналась она. — Правда, Катерина обнаружила в холодильнике поистине королевские запасы и хотела приготовить великолепный ужин.

— Правда, Катерина обнаружила в холодильнике поистине королевские запасы и хотела приготовить великолепный ужин. Теперь придется готовить обед, раз ты так рано вернулся. Ты уже не уйдешь?
— Нет.
— У тебя даже телевизора нет, — заметила появившаяся из кухни Катерина.
Обе уже не дефилировали по квартире в одежде короля из сказки Андерсена. Сестричкам очень приглянулись пара моих кашемировых свитеров, которые на них смотрелись как короткие платьица.
— Вас интересуют людские новости? — удивился я.
— Хотя бы фильмы.
— Для этого у меня есть кинотеатр.
— Что? — Элишка удивленно распахнула глаза, а Катерина взглянула с недоверием.
Я прошел в зал, показал им проектор под самым потолком, развернул на противоположной стене рулон экрана, а потом, распахнув дверцы под журнальным столиком, показал им собрание dvd-дисков, проигрыватель и пульт управления.
— Любопытно, что включает в себя коллекция охотника на ведьм? — Старшая сестра, усевшись на полу перед столиком, с увлечением принялась пересматривать диски.
— Договоришься, Катерина, — заметил я. — А что насчет обещанного обеда?
— Думаю, это все-таки будет ужин. — Она послала мне очаровательную улыбку. — Боже мой! «Сон в летнюю ночь» Королевского шекспировского театра!
И я срочно убрался оттуда, чтобы не слышать комментариев насчет моих кинематографических предпочтений. На кухне Рыжик и Черныш отплясывали польку, размахивая хвостами и веточками укропа в лапках.
— Вижу, вы становитесь вегетарианцами? — заметил я.
Черти замерли, оборвав танец, расшаркались сначала перед друг другом, потом передо мной.
— Все в порядке, хозяин, — тихо пискнул Рыжик. — Мы присмотрели за ними. Несколько раз они хотели отворить комнату, но у них, конечно же, не получись. Не очень осмотрительно с твоей стороны…
— В полнолуние у всех мозги плохо работают. У них — тоже, так что сестры ничего не поняли. Они что-то говорили об этом?
— Только удивлялись, почему эта комната закрыта, — доложил Черныш. — Им показалось, что это что-то вроде библиотеки…
— Вот и отлично. — Я глянул на стол, на котором стояли чайник и две чашки, а также баночка с повидлом и лежало несколько намазанных кусочков хлеба.
Чашки я тут же машинально убрал в посудомойку и заглянул в холодильник — и чего они там, интересно, нашли особенного? Из гостиной послышался звук начинающегося фильма, потом стало темно, когда они занавесили шторы. Катерина на миг заглянула на кухню — я как раз ставил сковородку на плиту — и, послав мне воздушный поцелуй, закрыла дверь. Я переглянулся с чертями. Черныш тут же исчез в гостиной, просочившись сквозь дверную щель, а Рыжик взялся за распаковку брошенного ему филе. Через час я зашел в гостиную. Катерина остановила-таки свой выбор на Шекспире. Устроившись на диване и подобрав ноги, обе сестрички хихикали, когда на экране заколдованный Основа издавал вместо человеческих слов ослиный рев. Я присел между ними и сообщил, что обед будет готов минут через двадцать. Обе, не сговариваясь, придвинулись ко мне, и Катерина первая поцеловала меня.
— Девочки… — Я слабо посопротивлялся.
…Спустя двадцать минут перед лицом на миг мелькнула мордочка Рыжика.

…Спустя двадцать минут перед лицом на миг мелькнула мордочка Рыжика.
— Обед готов, — глумливо пропел он.
— Исчезни, — сказал я.
На кухне мы появились еще через час, и то, наверное, потому, что у нас появилось чувство совершенно иного голода. Впрочем, с обедом ничего плохого не случилось. Рыжик выключил плиту и укутал сковороду полотенцем, чтобы ничего не остыло. Я достал из холодильника охлажденную бутылку вина и разлил по бокалам. Потом поставил сковороду в центре стола на керамическую подставку и раскрыл крышку.
— Мм, — Элишка зажмурилась от удовольствия, вдыхая аромат специй. — Карп.
Мы положили в тарелки золотистые кусочки рыбы и кнедлики.
— Теперь я понимаю, почему ты не убил нашу драгоценную мамочку, — Катерина распробовала кушанье. — Вы сошлись с ней в гастрономических взглядах… Боюсь, то, что я задумала на ужин, по сравнению с этим — просто детский лепет.
— Вот как? Я надеялся, что вы меня немного побалуете.
— Тебя побаловать? — удивилась она и отхлебнула вина. — Тебе это надо? Тебя ведь воспитали два ублюдка. Вот если бы тебя воспитывала твоя собственная мать…
— Любая стерва могла бы вить из меня веревки, — я поставил точку.
— Пожалуйста, перестаньте, — Элишка нахмурилась. — Только что нам было хорошо, зачем…
— Сестренка, тебе надо трезво смотреть на вещи. — Катерина подлила себе еще вина. — Ты ведь не передумал нас спровадить, Янош? А то она надеется…
— Что именно тебя беспокоит, Катерина? — поинтересовался я, отрезая кусочек рыбы.
— Я, наверное, чуть-чуть умнее своей сестры, — заметила она. — Поэтому меня беспокоит многое. Или ты считаешь, если я осталась жива, я не должна задавать вопросы, как, например, Марьяна?
— При чем тут Марьяна? — спросил я, разлив остатки вина себе и Элишке.
— Кажется, она единственная, кто побывала в твоей постели и не была убита.
— Даже если это так — не вижу связи между этими двумя событиями. Откуда такие поразительные сведения?
— Как-то около года назад пересекалась с ней — она должна была сделать для меня кое-какие мази. Заодно мы посидели в кафе и немного поболтали. Перед самым уходом я заметила чертовски привлекательного молодого мужчину, высокого, стройного, зеленоглазого брюнета — просто мечта! — и обратила на него внимание Марьяны. Тогда-то она и сказала мне, чтобы я держалась от тебя подальше.
— Спасибо за комплимент. — Я пригубил вино и заметил, что щеки Элишки горят от ревности.
— Так почему же Марьяна осталась жива? — спросила Катерина. — Она работает на тебя?
— Если бы… — Я нахмурился. — Я ее должник.
— Никогда бы не подумала. — Мой ответ несколько разочаровал Катерину.
— Не окажись она рядом, пару лет назад, я бы подох от потери крови. Впрочем, ведьмам ее не за что винить — оказывая помощь, она не знала, кому помогает.
— Выходит, ты умеешь быть благодарным…
— Что тебя еще интересует? — Я поднялся, убрал со стола опустевшую бутылку и выудил из холодильника еще одну.

— Каковы твои планы?
— Относительно чего?
— Своей дальнейшей жизни, Элишки, меня… остальных ведьм. Ты и дальше будешь делать свою грязную работу?
Я разлил вино. Херес пился удивительно легко. Так же легко он развязывал языки.
— Что касается вас обеих, я думаю, у тебя хватило ума понять, что я не для того вас оставил в живых, чтобы…
— Но к чему был весь тот фарс, тот спектакль, разыгранный на нашей кухне? — Катерина мгновенно осушила бокал. — Зачем тебе надо было приводить охотников?
Я посмотрел на нее так, словно услышал несусветную чушь.
— Ты считаешь, что это я навел их на вашу квартиру? Но это они мне сказали, что мы должны «поработать» у вас.
Захмелевшая Элишка забралась ко мне на колени, обвила руками шею, прижавшись лицом к моей щеке.
— Хочешь сказать, что ты ни при чем? — не поверила Катерина. — Каким образом они тогда вычисляют нас?
— По-разному. Иногда действительно через меня. Иногда до них доходят какие-то слухи, жалобы от граждан. А еще у них есть любопытные приборы, способные опознать в толпе ведьму. Поскольку ты не разбираешься в технике, бесполезно объяснять принцип их работы.
Катерина нахмурилась и вновь взяла бокал, когда я подлил ей вина. Вопросы, похоже, временно иссякли. Мы в молчании закончили ужин. Элишка к этому моменту успела задремать. Попросив Катерину немного прибрать на кухне, я подхватил Элишку на руки, отнес в спальню. Бережно опустил на подушки, присел рядом. Через пять минут появилась Катерина и присоединилась ко мне.
— Сестра влюбилась в тебя без памяти, — заметила она и опрокинулась на постель. — Даже не думает о том, чем ты занимаешься и сколько подобных ей на твоем счету. И ты будешь последней свиньей, если погубишь ее.
Я поднялся, глянул в окно. Солнце клонилось к заходу. Времени было около четырех часов.
— Через час будет темно. У тебя есть шанс успеть выспаться перед дорогой.
— Если ты ничего другого не хочешь… — Катерина глянула на меня. — Год назад ты действительно произвел на меня с ног сшибающее впечатление… Знаешь, ты прав. Если бы тебя воспитала женщина, ты вырос бы слабым, безвольным ничтожеством, коими являются все остальные ведьмаки.
— Наверное, все ведьмы — немного феминистки.
Она рассмеялась.
— Пожалуй… И последний вопрос — что находится в той таинственной комнате, которую после твоего ухода мы не смогли отыскать?
— По идее, там должна быть кладовка. Но у меня там хранятся книжки и документы по работе.
Катерина вздохнула, прижалась к Элишке, обняв сестру, и закрыла глаза.
Через час я с трудом добудился обеих.
— Я не хочу оставлять тебя, Янош, — Элишка повисла у меня на шее.
— Это невозможно, милая, — прошептал я, обнимая ее.
— Но… — Она в отчаянии смотрела на меня. — Когда мы увидимся?
— Скоро, я что-нибудь придумаю.
За окном между тем было уже темно, небо нахмурилось, и шел мелкий снег. Я попытался найти в своем гардеробе что-нибудь подходящее для них, но попытка оказалось не очень удачной.

Я попытался найти в своем гардеробе что-нибудь подходящее для них, но попытка оказалось не очень удачной. Я дал им теплые носки, Элишке достались спортивные штаны, которые ей пришлось прилично подворачивать, а Катерине — теплая пижама, сверху я дал ей еще один свитер, а на Элишку надел свое пальто.
Они посмотрели на себя в зеркало и принялись хохотать.
— Это все же лучше, чем снова замерзнуть. Не догадались натереться мазью от холода или хотя бы прихватить ее с собой?
— Она воняет прогорклым жиром, — хихикнула Элишка.
— И сестренка побоялась оскорбить твои эстетские чувства, — добавила Катерина.
— Чудесно… — Я был в том же костюме, в котором ходил на работу, и лишь замотал на горло шарф.
— Ты действительно вознамерился провожать нас? — изумилась Катерина. — Это исключено!
— С какой стати?
— Нет, Янош, ты знаешь почему.
— Ты думаешь, я не знаю, где находятся колдовские леса? — полюбопытствовал я. — Я могу указать тебе на карте. Более того, в совете тоже знают, где находится это место.
Они смотрели на меня во все глаза.
— Но почему же тогда…
— Люди защищают город, а колдовские леса они не считают своей территорией.
— В любом случае — это опасно уже для тебя, — встревожилась Элишка. — Ты представляешь, как они относятся к тебе?
— Мне нечего опасаться, — заверил я.
Рыжий комок скользнул во внутренний карман пиджака, тихо пискнув, что Черныш остается дома. Я распахнул окно, в комнату ворвался холодный воздух и несколько снежных хлопьев. Ведьмы легко заскочили на подоконник и вылетели вон. Я захлопнул окно и последовал за ними.
— Ну, показывай! — едко заметила Катерина, взяла за руку Элишку, и они чуть приотстали.
Однако через час полета я безошибочно опустился на границе колдовских лесов. Сестрички, все же замерзшие, дрожа, прижались ко мне, и мы ступили под лесной полог. Чем дальше мы шли, тем теплее становилось. Вскоре они отогрелись и постепенно избавились от моей одежды, свалив все в дупло старого вяза. На них остались только полюбившиеся им кашемировые свитера. Элишка несла мое пальто. Деревья здесь стояли, не сбросив листву. Еще спустя несколько минут откуда-то повеяло теплым травяным ароматом, среди ветвей стали проблескивать огоньки. И наконец мы вышли на огромную лесную проплешину. Здесь и вовсе пахло летом — всю проплешину покрывали цветущие луговые травы. В центре поляны полыхал огромный костер, а вокруг небольшими группами на пеньках и чурбачках расположилось лесное население. У края проплешины стояло несколько крытых гужевых фургонов. Чем-то представшая картина напомнила мне остановившийся на привал цыганский табор, даром что некоторые обитательницы были одеты в яркие, цветастые одежды, а большинство так и вовсе без них. При нашем появлении головы оборачивались к нам, многие в удивлении поднимались, разговоры и смех стихали, и вскоре над поляной стояла мертвая тишина, нарушаемая только потрескиванием хвороста в костре.
— Не могу поверить своим глазам! — К нам из центра поляны шагнула длинноволосая женщина — седая, хотя на лице ее почти не было морщин. — И кого это вы привели сюда, девочки? Янош… или как тебя еще называют — Черный Ян!
— Я сам привел их сюда, Клара, — поправил я.

— Боялся, что заблудятся в такую ночь. За пределами леса бушует метель.
Я оттолкнул от себя прочь Элишку и Катерину.
— И ты не побоялся прийти сюда, убийца? — прошипела Клара, подходя ко мне вплотную. — Как мне хочется выцарапать твои бесстыжие глаза…
— К сожалению, не всегда наши желания выполнимы. — Я вынул из внутреннего кармана конверт и протянул ей: — Это тебе от Матиаша.
Она взяла конверт, вскрыла и прочитала послание. Взглянула на меня и расхохоталась:
— Ты знаешь, что там написано?
— Догадываюсь. Что-то вроде того: если я передам тебе это письмо — а мне было указание передать его тебе, если я вдруг окажусь в колдовских лесах, — чтобы вы убили меня.
На лице Клары застыло изумление.
— Что тебе надо, иуда? — Она вложила в тон все свое презрение.
— Знаешь, когда тебе перестают доверять, начинает казаться, что все вокруг точно такие же предатели, — произнес я.
— Ближе к делу. Ты ведь пришел сюда, чтобы что-то предложить?
— Что-то вроде того. — Я вновь запустил руку во внутренний карман и извлек оттуда Рыжика, живо забравшегося мне на плечо и издавшего возглас «Ого!», когда он увидел, где находится. — Ты знаешь, кому служат эти создания?
Клара смерила меня взглядом.
— Обычно тем, кто продал душу дьяволу.
— Неверный вариант.
— Может быть, тогда ты сам дьявол? Этому я бы не удивилась, — зло сказала Клара.
— Звучит заманчиво, но нет.
— Тогда я не знаю, — рассердилась Клара. — Других вариантов нет.
— Разве?
— Других вариантов нет, — зло повторила ведьма, ее руки с когтями потянулись ко мне. — Если только он не достался тебе по наследству.
Я покачал головой.
— Я ищу записи старого Лукаша, — произнес я.
И Клара отшатнулась от меня, как от прокаженного, а ее руки в бессилии опустились.
— Я не знаю, где они. — Она продолжила пятиться от меня.
Обступившие нас плотным кольцом ведьмы встревоженно зашевелились, не понимая, что происходит, и, глядя на свою предводительницу, также попятились. Я неодобрительно покачал головой и направил указательный палец на костер. Пламя взметнулось выше деревьев и разрослось до размеров крепостной стены, осветив всю поляну ярче, чем это сделало бы солнце. Многие в страхе попадали ничком. Таким же легким жестом я усмирил огонь.
— Где они, Клара?
— Я не знаю… мне только известно, как их можно найти…
— Я весь во внимании.
— Перед закатом, спустя три дня после Рождества надо встать на вышеградской скале, где когда-то стояла основательница Праги, княгиня Либуше, и направить взгляд на холм Волчьи ворота. Самая яркая среди первых появившихся на небе звезд укажет путь в подземелье. Но ты не найдешь того, что ищешь, — все семь ключей от дверей были потеряны.
— Надеюсь, что нет. — Я обернулся.
За моей спиной не осталось никого, кроме Элишки и Катерины, которая изо всех сил тянула сестру прочь.

За моей спиной не осталось никого, кроме Элишки и Катерины, которая изо всех сил тянула сестру прочь.
— Верни мое пальто, милая, — попросил я.
Она протянула его мне. Я быстро накинул его и, нащупав в кармане связку, выудил ключи. Все семь.
— Как ты нашел? — прошептала пораженно Клара. — Хранительницы…
— Именно поэтому мне и пришлось стать тем, кем я не являюсь, — охотником за ведьмами. Вероника, Мария, Люсия, Барбара, Каролина, Адела и…
— Марьяна… — докончила Клара, шепчущая вслед за мной имена хранительниц. — Но…
— Ее мне даже не пришлось убивать.
— Значит ли это…?
Я пожал плечами.
— Возможно, у меня найдутся дела поважнее.
— Ты еще увидишь Матиаша?
— Думаю, да.
— Тогда передай ему это, — она нашла в кармане ручку, написала на обороте послания Матиша всего шесть слов и протянула мне.
Я прочел и усмехнулся.
— Я передам, — пообещал я. — Уж больно хочется увидеть выражение его лица.
Я положил листок во внутренний карман. Следом туда скользнул любопытный Рыжик.
— Доброй ночи, Клара.
Я развернулся и пошел прочь.
— Янош! — Элишка вырвалась из рук Катерины. — Я хочу с тобой! Пожалуйста! Кем бы ты ни был…
— Тебе лучше остаться, — прошептал я, обняв ее.
— Я не могу без тебя! Я лучше умру…
— Хорошо, — согласился я и нечаянно встретился с глазами Катерины.
— Элишка, нет! — закричала она и бросилась к нам.
Но тут над головами громыхнул гром, и, прорвав колдовскую защиту, на лес обрушилась метель. Снежная стена отгородила нас от остальных, и я увлек задрожавшую Элишку прочь. Я вновь скинул пальто, укутал ее, полубесчувственную, подхватил на руки и отправился домой.
6. Охота
Без десяти десять я уже торчал перед домом Марьяны. Снег запорошил улицы, где сотни следов проложили тропки. Но снежное покрытие в тупичке осталось девственно нетронутым. На староместской ратуше куранты отбили десять. Я прождал еще десять минут, начиная беспокоиться. И тут зазвонил мобильный.
— Ян, где ты? — услышал я голос Матиаша.
— У лавки Марьяны.
— Иди к Пороховой башне, мы подберем тебя.
— Но я назначил встречу — мне надо дождаться Марьяну, — возразил я, озираясь вокруг.
— У нас появилось более срочное дело. Выбирайся оттуда, мы будем через пять минут.
Я выругался, набрал номер Марьяны и получил голосовое сообщение, что абонент недоступен. Я выругался еще раз и поспешил прочь. Оставив позади пешеходные улочки, я вышел к дороге и увидел, что черный микроавтобус уже ждет. Матиаш распахнул дверь, и я скользнул внутрь. В салоне находился Штэпан, а за рулем сидел Карл.
— Что за срочность? — спросил я.
— В нашем правительстве кое-какие перестановки. Одного из министров, который в том числе был в курсе нашей деятельности, отправили в отставку по состоянию здоровья.

Именно поэтому он не смог передать дела своему преемнику.
Матиаш раскрыл папку, перебирая несколько нервно какие-то документы.
— И этот преемник меня беспокоит. Молодой сноб, которой преклоняется перед заокеанской политикой.
— Наши новенькие тут не причастны? — спросил Штэпан хмуро.
— Трудно сказать. — Матиаш выудил из бумаг какой-то конверт. — Но, возможно, их направили к нам, зная, кого назначат вместо Войтича.
Он протянул мне фотографию.
— Это Ондрей Сденек. Что думаешь?
Я оглядел фотографию.
— Упертый, правильность своих решений никогда не ставит под сомнения, соответственно самолюбив, не терпит инакомыслящих, борзый, может подавлять окружающих, его мало волнуют чужие проблемы — только свои. Занимается спортом, но… вместе с тем много курит, так что рискует через года два подхватить легочную болезнь. Хотя… — Я сделал паузу. — Увлекается экстремальными гонками и вполне способен свернуть себе шею. Привязанностей особых ни к кому не испытывает, уважения тоже. Пока — все.
— Просто чудесный список. — Матиаш забрал у меня фотографию и убрал обратно в папку.
— А что, Войтич уже давно нездоров? — спросил Штэпан.
— Он всегда два раза в год ложился на профилактическое лечение, но я не думал, что у него серьезные проблемы. Знал бы, мы, возможно, смогли бы это предотвратить. Странно, что он не обратился к нам.
— А мое присутствие для чего? — спросил я. — Побыть в качестве наглядного пособия, чтобы вас не приняли за умалишенных?
— И для этого тоже, — кивнул Матиаш. — Новый министр уверен, что мы что-то вроде элитного спецназа, и в первый же день своего пребывания на посту прислал нам приказ разобраться кое с кем…
Я уставился на него.
— С людьми?
— С людьми, Ян, с людьми.
— Мне эта затея не нравится.
— А мне не нравится, что у нас в городе осела какая-то террористическая организация.
— А это не заокеанская паранойя?
— Боюсь, нам придется выяснять это самим.
Автомобиль пересек мост через Влтаву и углубился в промышленные районы. Встречались мы на окраине города, в каком-то правительственном учреждении. Карл остался в машине, а мы трое поднялись на второй этаж в сопровождении военных и зашли в просторный кабинет. Сидевший за столом человек, которого я уже видел на фотографии, посмотрел на нас с некоторым недоумением. Конечно, и Матиаш, и Штэпан были в отличной физической форме, но обоим уже перевалило за пятьдесят. А у меня было далекое от боевика телосложение. Тем не менее он поприветствовал нас и указал на кресла.
— Войтич очень рекомендовал вас, когда я связывался с ним вчера по телефону, — начал он. — Хотя я ожидал…
— Боюсь, произошло некоторое недоразумение, — сдержанно начал Матиаш. — Мы несколько иная организация, чем полагаете вы.
И он взялся за долгое объяснение. Ондрей слушал его с выражением крайнего недоверия. Но наконец до него дошло, что с ним ведут вполне серьезный разговор.
— Я не понимаю, почему Войтич вам ничего не сказал, — закончил Матиаш.
— Наверное, боялся, что я подумаю, будто старик совсем свихнулся.

— Наверное, боялся, что я подумаю, будто старик совсем свихнулся. — Ондрей нервно достал сигарету, сунул в рот и принялся безуспешно щелкать зажигалкой. — Черт…
Он достал коробок спичек, но все оказалось также безуспешно.
— Ян, — предупреждающе сказал Матиаш.
— Вы знаете, я не выношу табачного дыма.
Ондрей уставился на меня, так и замерев с сигаретой во рту и коробком в трясущихся руках.
— Хотите сказать…
— Ян единственный из нелюдей, кто работает с нами.
— А вас всегда слушают подчиненные? — спросил Ондрей, оправившись.
— В данном вопросе я Яна поддерживаю, — Матиаш нахмурился. — Его нюх очень ценен для нас.
— Хорошо, и что же вы еще можете делать, Ян?
— Что вас интересует? — Этот тип мне, как и Матиашу, не нравился. — Обычно я занимаюсь примерно тем же, чем и остальные.
— Охотитесь за ведьмами? А действительно ли так велика эта угроза?
Матиаш внутренне начал закипать, но на его лице ничего не отразилось.
— Вы недооцениваете опасность. Любая из этих особ в силах зачаровать вас в полнолуние, а некоторые, помогущественнее, и в обычные дни. Потом жертвы — а это, как правило, состоятельные и влиятельные люди, среди которых и чиновники, и банкиры, и владельцы предприятий — женятся на них. Но самое главное — ведьмы могут манипулировать зачарованным человеком, в том числе и в политических вопросах.
— Вы серьезно полагаете, что какие-то девки способны управлять политикой?
— Недооценка их ума стала ошибкой одного из прошлых правительств, не Чехии, правда, а другой — не важно какой — страны Европы, когда ведьмы почти пришли к власти посредством своих мужей. Вы ведь холосты, Ондрей? Хотя наличие у вас супруги не стало бы преградой — ее, скорее всего, отравили бы или подстроили несчастный случай, а вы бы потом обожали свою новую жену и выполняли бы любое ее требование… Так что вам необходимо изготовить оберег.
— Я что, буду носить какой-нибудь минерал или ожерелье из сухих растений? — В голосе Ондрея послышалось пренебрежение.
— Обычно оберег монтируется в часы, или кольцо, или иной предмет, который всегда с вами…
— Так что может ваш подопечный, чего не можете вы? Я хочу это увидеть.
Я переглянулся с Матиашем.
— Я давно этим не занимался, — заметил я. — Но если вы так желаете…
Сигарета в один миг истлела у него во рту, и на стол посыпался пепел. Следом со стола и окружающих полок слетели все вещи: бумаги, книги, письменные приборы, папье-маше, два телефонных аппарата, а также мобильник Матиаша, который он выложил на стол, и какая-то бронзовая скульптура. Все они с легкостью перышек закружились над нашими головами. Я не смотрел на предметы, следя за молодым министром. Потом я на несколько мгновений остановил движение и пустил предметы в другую сторону, сменив их траектории. И над нами в воздухе уже кружилась вполне узнаваемая модель атома. Матиаш вытянул руку и выхватил свой неожиданно зазвонивший мобильный, глянул на экран, но не стал отвечать, нажав отбой. Я решил, что достаточно фокусов, и вернул все вещи на место с безукоризненной точностью.
— Ян также разбирается в целительстве, и именно он изготавливает обереги.

— Ян также разбирается в целительстве, и именно он изготавливает обереги. Надо заметить, они есть у всех членов правительства и других важных в жизни общества людей.
Ондрей хмуро смотрел на нас.
— Что насчет того задания?
— Мы выполним его, но в первый и последний раз — это лежит за пределами нашей сферы деятельности.
— Вы так считаете?
— Думаю, в следующий раз вы найдете кого-нибудь в армии.
— Что ж, посмотрим.
Ондрей достал из стола пухлую папку, бросил на стол перед собой и извлек фотографий тридцать. Все карточки он разложил перед нами.
— Ну что, ваш ведьмак, несомненно, должен уметь узнавать по фотографии о человеке все, если верить байкам о ведьмах.
Матиаш занервничал.
— Я приказываю вам, чтобы он назвал мне этих людей и где они находятся, — зло произнес министр.
— Делай, Ян, — тихо сказал Матиаш, сдавшись.
Я назвал все тридцать имен, а также кто это и чем они занимались, что делали в настоящий момент и где находились. Ондрей в это время вытащил новую сигарету, но, вспомнив, что огонь не загорится, взволнованно обсасывал ее.
— Господи! — выдохнул министр, когда я закончил. — Так он же просто бесценен для военной разведки!
— Прошу вас, — Матиаш вышел из себя. — Вы просто не владеете ситуацией! Не представляете, насколько важна работа нашей организации!
— Это не вам решать! — Ондрей тоже повысил голос. — Уж в своей части дела я разбираюсь получше вас, и вы, борясь с этими тварями, не замечаете более опасного, глобального врага.
— Но!..
— И почему вы давным-давно не переловили всех ведьм, если он с такой легкостью все узнает?
— Это касается только людей, к ведьмам этот способ неприменим.
— Вот видите! Думаю, и без того понятно, где ваш сотрудник окажется более полезным.
— Послушайте…
Я чуть пихнул Матиаша локтем и мельком глянул на него. Матиаш мигом успокоился.
— Довольно! — Ондрей убрал десяток фотографий, оставив остальные на столе.
Все оставшиеся люди находились в Праге в одной квартире, все были вооружены и планировали операцию в одном из европейских городов.
— Так вы сможете устранить их, Ян? — произнес Ондрей. — Вы получите оружие и команду лучших…
— Я пойду один и без огнестрельного оружия… Если вы, конечно, не хотите, чтобы целый квартал взлетел на воздух из-за начавшейся перестрелки.
— Тогда приступайте. А вы, Матиаш, предоставьте мне развернутый отчет о деятельности вашей организации, включая статистические данные.
Мы вышли из кабинета. И Матиаш, пока мы спускались по лестнице, долго и грязно ругался, даже несмотря на присутствие провожающего нас военного. В глазах офицера я заметил сочувствие — видимо, уже всем досталось от нового начальства.
— Ты сразу на Змеиную улицу? — спросил Матиаш, когда мы загрузились в микроавтобус.
— Пока никто из них не разбрелся, — ответил я.
— Карл, ты слышал, куда нам надо?
— Уже еду, — отозвался Карл.

— Карл, ты слышал, куда нам надо?
— Уже еду, — отозвался Карл.
— Ян, мы, разумеется, подождем тебя, — Матиаш смотрел на меня. — Но вот ума не приложу, что делать дальше…
— Мне надо найти Марьяну, — напомнил я. — После этого разберемся.
— Ты считаешь, что это еще важно?
— Жизненно важно.
— Штаб-квартира террористов в центре Праги. Если бы не слышал своими ушами, решил бы, что полный бред, — произнес Штэпан.
— Вот точно так же он воспринял и нашу деятельность, — мрачно подытожил Матиаш. — Если ничего не изменится, если это будет грозить организации — придется пойти на крайние меры.
— Да, я бы согласился подлечить Войтича, — заметил я. — И не только…
— Что ж, мне уже спокойнее, — Матиаш взял себя в руки.
Через полчаса машина остановилась.
— Поосторожнее там, — сказал Матиаш.
— Это так же просто, как несработавшая зажигалка, — заверил я и вышел из машины.
Дальше я прошел метров сто пешком, зашел в соседний от цели подъезд и через него же выбрался на крышу. Подо мной располагалась большая квартира, и я чувствовал, кто в какой комнате находится. Прикинув все, я нырнул в раскрытую форточку.
Еще через пятнадцать минут я распахнул дверь микроавтобуса и сел на свое место, бросив внимательно смотрящему на меня Матиашу пару тепловизоров.
— Вдруг пригодится, — заметил я. — Пусть вызывает своих ребят.
Матиаш набрал номер и несколько раз раздраженно повторил в трубку, что да, уже все.
— Надо было растянуть «удовольствие», — заметил он.
— Не в этом случае. Высадите меня там же…
— У Пороховой башни? — уточнил Карл.
— Да. Кстати, Матиаш, мне кажется, тебе все же стоит потрясти Диану и Томаша.
— Что ты сам думаешь?
— Что я могу думать, когда на них обереги членов совета? — отозвался я.
Машина на минуту остановилась, чтобы высадить меня, и покатила дальше. Я, пройдя утренним путем, вернулся в тупичок. Было уже около трех часов, но на самом подходе к лавке я понял, что Марьяна до сих пор не появлялась. Зато в ее квартире я ощутил присутствие кого-то другого. Я остановился, попятившись, достал мобильный, набрал номер Марьяны. Но и на этот раз она оказалась недоступна. Я вновь осторожно направился к дому. Когда я понял, что за гость у Марьяны, меня тоже заметили. Но мне удалось перекрыть пути отступления. Дверь передо мной распахнулась, и я поднялся на второй этаж.
— Добрый день, Клара. — Я зашел в гостиную Марьяны. — Вот уж не думал, что мы еще увидимся.
На лице парящей под потолком ведьмы застыла досада.
— А я — старая дура, позволила так легко обмануть себя. Ты — лжец, Ян. Лжец и предатель.
— Это издержки моего теперешнего состояния.
— Это оправдание перед самим собой, оправдание перед другими тебе не нужно.
— Моя природа — сама по себе оправдание.

— Вот только не надо философии! И как я купилась? У тебя ведь нет седьмого ключа, а я сама назвала тебе имя последней хранительницы…
— Да, неувязочка вышла с Марьяной, — согласился я. — Я проглядел ее, действительно будучи ей благодарным.
— Катерина рассказала мне.
— Я не сомневался. — Я огляделся. — А седьмой ключ в связке был от моей квартиры, что, согласись, весьма символично. Ты, надо полагать, уже все обыскала?
— Ключа здесь нет, если тебя это интересует. Учитывая, что ты иногда появлялся в этом доме, она могла хранить его в другом месте.
— С чего бы? Марьяна не знала, кто я.
— Мне кажется, любая хранительница, пообщавшись с тобой некоторое время, непременно бы догадалась, — заметила Клара. — А Марьяна общалась с тобой дольше всех.
— Тебе виднее, — заметил я, раскрыв шкафчик, глянул его содержимое.
— Ты мне не веришь?
— То есть ты не допускаешь, что могла просмотреть? — уточнил я. — Я все равно добуду ключ, так что не становись на моем пути, иначе мне придется убить и тебя, и остальных…
— Ты отпускаешь меня?
— Обычно я уничтожаю тех, кто мне мешает, но ты при этом вызываешь у меня уважение.
— Да ты способен говорить комплименты! — фыркнула она.
В этот миг у меня зазвонил телефон.
— Ян, мы нашли ее, — голос Матиаша был полон злого раздражения. — Эти идиоты… они заперли ее в нашей тюрьме и пытали ее. Черт, у них оказался полный инквизиторский набор!
— Что?! — заорал я. — Что с ней?
— Пока жива, но без сознания. Я не знаю, о чем они спрашивали ее, но когда мы снимали ее с дыбы, она все время шептала: «Не отдавайте его ему!»
— Не отдавайте что?! Кому?
— Наверное, Томашу. В жизни бы не подумал, что у него садистские наклонности.
— Уже иду. Только не трогайте ее.
Я глянул на Клару.
— Я предупредил тебя! — Я ткнул в нее пальцем, освобождая, и нырнул вниз на лестницу.
Я долетел до нашего бюро минут за пять, спустился в подвал. Тюрьма была ярко освещена, и одна из решеток была распахнута настежь. Марьяна лежала на соломенной подстилке, а рядом суетился Карл. Томаш и Диана, недовольные происходящим, стояли у стены; перед ними, как разъяренный тигр в клетке, расхаживал Матиаш. Я заметил на руках новенькие наручники. Здесь же был Штэпан и еще трое охотников из совета. Я опустился рядом с ведьмой, пораженно взирая на ее раны, — в свое время я прочитал несколько томов по истории и методам инквизиции и понял, что они с ней творили.
— Психи недоделанные! — не сдержался я.
— А надо было, как это делали вы, более гуманно? — отозвалась Диана и обратилась к Матиашу: — Ты бы все-таки позвонил Ондрею, он в курсе нашего визита.
— Черта с два он в курсе! — Матиаш смерил ее взглядом. — Не знаю, за кого вы там себя выдавали перед официальным правительством.
— Сможешь что-нибудь сделать? — тихо спросил Карл.
Я покачал головой.

Я покачал головой. Потом осторожно взял в ладони ее лицо, единственное место на ее теле, где не было ран, и, прошептав ее имя, прижался к ее окровавленным губам.
— Ян? — Матиаш от неожиданности остановился.
Я чуть отодвинулся, слизнув со своих губ кровь. Веки Марьяны дрогнули и распахнулись.
— Янош, — удивленно выдохнула она, и в ее глазах на миг засветилась радость, но потом она вспомнила: — Нет!
«Тише, родная, тише», — я прижался к ее лбу, зарываясь пальцами в ее спутанных каштановых волосах.
— Ни за что…
«Скажи мне, и я отомщу за тебя этим двум уродам».
— Это стоит больше мести…
«Тише!»
— Ян, какого черта ты делаешь? — Матиаш шагнул к нам.
Если бы Марьяна могла, она бы оттолкнула меня, но у нее были перебиты и раздроблены кости рук. Она только и смогла, что отвернуться от меня. Встретившись взглядом с Матиашем, она из последних сил произнесла:
— Не отдавай его… — и вновь повернувшись ко мне: — Будь ты проклят…
Я отпустил безжизненную Марьяну и поднялся. Матиаш хмуро смотрел на меня.
— Я не заметил, чтобы ты что-то говорил ей.
— Я не говорил.
— Тогда что за чушь она несла?
— Не знаю. Вы что-то нашли у нее?
— Если ты имеешь в виду, что нашли у нее эти двое, — Матиаш кивнул на парочку. — Они же подвесили ее на дыбу в голом виде. Ее одежда здесь…
Я шагнул к куче тряпья, но Матиаш преградил мне дорогу.
— Ты что-то ищешь, Ян? — спросил он.
— Ничего, кроме ответа на один старый вопрос.
— Тогда, позволь, я сам.
Он склонился над одеждой, тщательно осмотрел ее, выудил из карманов отключенный мобильный телефон, кошелек, ключи от квартиры и крошечный флакончик с духами, потом нащупал что-то в поясе юбки, разорвал ткань и вынул оттуда ключ. Он с недоумением поглядел на него, явно что-то припоминая. Я тоже вспомнил. Когда я был в больнице, не было сомнений, что они перетрясли все мои вещи, которые потом тщательно выстирали, и вернули в карманы портмоне и связку ключей. Матиаш повернулся ко мне.
— Мне кажется, я видел такие у тебя, — произнес он.
Я вынул свою связку из кармана пальто, показал ему, спрятал обратно. И протянул ладонь.
— И что они отпирают?
— Верни мне ключ, Матиаш.
Матиаш медленно поднял руку с пистолетом. Его примеру последовали остальные.
— Если ты помнишь, Ян, на них защита от осечек.
— Но только не для меня самого, особенно после того случая, — ответил я. — Я же не самоубийца…
Матиаш нажал на курок, и раздался глухой щелчок.
— Черт… — Матиаш опустил пистолет.
— Кстати, ты мне напомнил кое о чем, — я выудил из внутреннего кармана лист и протянул ему.
Он пробежал глазами по единственной строке.
— «У нас ничего бы не вышло».

— «У нас ничего бы не вышло». От кого это? И что означает?
— Переверни страницу, и ты поймешь.
Он глянул на оборот и побледнел.
— Отдай ключ, Матиаш. Могу поклясться, что это не имеет ничего общего…
Вместо пистолета в его руках появился охотничий нож. Остальные поступили точно так же.
— Я идиот, — обругал он себя. — Все-таки Доминик и Петр — это твоих рук дело.
— Когда люди совершают роковую ошибку, они потом всю жизнь жалеют об этом. Всю оставшуюся жизнь…
С треском и искрами лопнули электрические лампочки, и тюрьма погрузилась в кромешную тьму.
— Держите его! — заорал Матиаш. — Проклятье!
Я схватил его за щиколотку и утащил под самый потолок. Он беспомощно взмахнул руками, пытаясь дотянуться до меня, но нож его отлетел в сторону. Я завладел ключом, а заодно и пистолетом. Бросив сквернословящего Матиаша на головы остальных, я дважды нажал на курок и поспешил прочь. Сегодня как раз был сочельник.
7. В час до заката
— Элишка, — тихо позвал я, заходя в квартиру.
Всюду чувствовалось ее присутствие, и все же… Словно она только что ушла.
— Черныш…
Рыжик выбрался из-за пазухи, принюхиваясь.
— Его нет, хозяин.
— Собирай вещи.
Я бросил сумку на постель и положил туда все вещи из гардероба. Рыжик, нагрузив самую большую сковороду съестным, с грохотом поволок ее из кухни в потайную комнату. Взяв по пути ноутбук, я забросил его вместе с сумкой туда же. Рыжик, пыхтя, потащил столик с фильмами.
— Оставь! Может, ты еще холодильник захватишь с собой?
— И постель, и джакузи, а как же! — гнусаво откликнулся он. — Чего добру пропадать…
— Там все это есть.
— А чего я тогда надрываюсь?
— Понятия не имею. — Я присел на постель.
Чертяка с ворчанием впихнул-таки в комнату журнальный столик и захлопнул дверь.
— Чего мы ждем? — Он запрыгнул ко мне на колени и осторожно тронул лапками мои пальцы.
Я не ответил. Прошло несколько минут. На подоконнике возникла тень, и, отворив незапертое окно, в спальню запрыгнула Элишка. Довольная, раскрасневшаяся от мороза, закутанная в одеяло, задрапированное наподобие римской тоги. Руки она держала за спиной.
— Ты уже вернулся? — Она с лету чмокнула меня в губы, и улыбка тут же исчезла с ее лица: — От тебя пахнет… ты целовал другую!
— Я пытался делать ей искусственное дыхание…
Она облизнула губы.
— Кровь… Она умерла?
— Это была Марьяна.
Элишка опустила руки. В одной из них был горшочек с живой маленькой елочкой, украшенной тонкими блестящими гирляндами и мишурой, в другой какой-то сверток.
— Скоро Рождество. — Она растерянно протянула мне все это.
Рыжик подхватил елочку и деловито потащил прочь. Выбравшийся из складок Элишкиного одеяния Черныш взял сверток и поспешил за братцем.
— Вы справляете человеческие праздники?
— Всегда чувствуешь себя глупо, когда все остальные веселятся.

Она села рядом, прижавшись ко мне, и я нежно ее обнял.
— Нам надо уходить отсюда.
Она удивленно на меня посмотрела.
— Пожалуй, я рассорился со своими работодателями, — пояснил я.
— Мы уедем в другой город?
— Мне нужно еще три дня, чтобы закончить дела.
Я поднялся, выглянул в окно. У подъезда остановились два черных микроавтобуса. Матиаш вышел из одного и посмотрел наверх.
— Пора, — я увлек за собой Элишку.
Мы перескочили через журнальный столик, приземлившись прямиком на диван. Элишка ойкнула, когда одна ее нога угодила в полную холодных продуктов сковороду. Черныш захлопнул на нами дверь. Свет отключился, и мы на несколько мгновений оказались в полной темноте. Когда вновь загорелась лампа, чертик распахнул дверь, выкатывая столик, Рыжик потащил сковородку на кухню, а я сумку в спальню. Элишка выглянула наружу.
— Ничего не понимаю… — Она вышла из комнатки, но ее взору предстала та же самая квартира.
И лишь когда она добралась до окна, из которого открывался вид, она поняла.
— Мы теперь на первом этаже! На той же самой улице, только в соседнем доме напротив! Янош, они поднимаются туда!
— И они никого там не найдут. — Я устроился на подоконнике, наблюдая за действиями охотников.
Не прошло и получаса, как они вышли оттуда и уехали. Матиаш был хмур и крайне раздражен.
— И сколько у тебя таких квартир? — Элишка смотрела, как Рыжик пытается состыковать два одинаковых журнальных столика.
— Только две — больше бы не понадобилось. — Я забросил в пустой гардероб вещи.
Элишка поставила на столик елочку и вновь протянула мне сверток. Я распаковал и воззрился на нее.
— Где ты это нашла? — Я держал в руках толстый, увесистый том, на черном бархате обложки которого серебром было выведено название «Сон в летнюю ночь».
Это было подарочное коллекционное издание, выполненное на мелованной бумаге с изумительными цветными иллюстрациями. Элишка, видя мое изумление и то, что мне, без сомнения, ее подарок понравился, заулыбалась.
— Ты ведь не будешь сердиться, но мне пришлось украсть его для тебя из книжного магазина, потому что у меня нет денег…
— Милая, — я привлек ее к себе.
Лежа в постели, я целовал ее тонкие пальчики, совсем недавно так нежно ласкавшие меня.
— Ты немного похож на Оберона из фильма, — прошептала она. — Не лицом, конечно, — характером.
— Что? Вот еще! Я никогда бы не стал подсовывать свою жену в постель к ослу.
Элишка засмеялась, вырвала пальцы из моих рук, и ее коготки заскользили по моей коже, чуть царапая.
— Ты такой же коварный.
— Конечно. — Я улыбался, гладя ее бархатные щечки тыльной стороной ладони и чуть вздрагивая от ее уколов. — Ты не забыла? Если я не выпускаю когти, это не значит, что у меня их нет…
— Ужинать давно пора, — в два голоса захныкали чертенята, устроившиеся у нас в ногах. — Сколько можно любиться?
Я лишь шикнул на них.
Ранним утром, еще затемно, я шепнул Элишке, что скоро вернусь, и направился в дом Марьяны.

— Сколько можно любиться?
Я лишь шикнул на них.
Ранним утром, еще затемно, я шепнул Элишке, что скоро вернусь, и направился в дом Марьяны. Охотники уже побывали здесь — двери и окна были опечатаны, вещи в лавке и квартире перерыты, некоторые они забрали. Но вот главное не нашли. Я откинул половик перед прилавком и повел ладонью. На полу вырисовались очертания люка, через миг его крышка откинулась. Я взял с одной из полок масляный фонарь, на который никто не обратил внимания, зажег и спустился вниз. Пройдя длинный каменный коридор, я остановился перед обитой металлическими полосами дверью и отомкнул засов. Дверь, недавно смазанная, легко подалась под нажатием и, распахнувшись, с грохотом ударила о стену камеры. Двое людей поднялись с матрасов, жмурясь с непривычки от света. Наконец они разглядели меня.
— Ян!
— Доброе утро, Доминик, Петр.
Я поставил фонарь на пол между нами.
— Не разберешь тут, утро или нет, — буркнул Доминик.
— Вот уж не ожидали тебя увидеть… — заметил Петр. — Да и твою ведьму уже тоже — заморила нас совсем голодом. Если то, что она приносила, можно было назвать едой…
— Марьяну убили. Руки давайте.
Они вытянули руки, загремев совсем уж средневекового вида кандалами.
— Ничего себе она для вас раздобыла! — Я щелкнул по железу пальцем, и оно рассыпалось ржавой пылью.
— Ты нас освобождаешь, что ли? В честь чего это?
— Я поссорился с Матиашем, так что не вижу смысла дальше держать вас здесь.
— Может, хоть объяснишь, что произошло? — спросил Петр.
— А разве не ясно?
— Та девка, с которой мы тебя видели, все-таки очаровала тебя.
Доминик почесал двухнедельную щетину на подбородке.
— И ты, разумеется, не смог убить ни ее саму, ни ее чертову семейку. Это заклятие, кажется, называется «ложная смерть»? Нам Марьяна рассказывала, объясняя наше воскрешение. С ведьмами у тебя, конечно, эффектней получилось — море крови, вопли, ощущение боли…
— Что-то вроде того, — не стал отрицать я.
— Но почему ты не убил нас, когда надо было?
— Вы ведь тоже не убили меня, когда надо было, — отозвался я в тон Петру. — Кроме того, я всегда считал вас своей семьей.
— И тем не менее ты упрятал нас сюда из-за какой-то стервы.
Доминик разминал руки, растирая запястья, где остались следы кандалов.
— Ты не прав. Элишка — она хрупкая и беззащитная, у нее и ведьмовских сил-то — кот наплакал.
— Но ее мамаша и сестра… Ты же читал их дело.
Я пожал плечами.
— Из-за чего ты поругался с Матиашем? — спросил Петр.
Я достал телефон — связь, хоть и слабенькая, все же проникала сквозь толстые стены подвала.
— Он вам лучше обрисует ситуацию… Доброе утро, Матиаш, извини, что разбудил. У меня для тебя маленький сюрприз в лавке Марьяны, — я нажал отбой и добавил: — Вы поосторожнее, он на взводе — еще начнет палить без разбору.
Я поднял фонарь, и мы выбрались наружу.
— Что будешь делать дальше, Ян?
Петр внимательно смотрел на меня, и я знал, что несмотря на все, что произошло, он беспокоится обо мне.

— Что будешь делать дальше, Ян?
Петр внимательно смотрел на меня, и я знал, что несмотря на все, что произошло, он беспокоится обо мне.
— Ты вернешься в колдовской род?
— Шутишь? После всего-то? Клара бы самолично растерзала меня, если бы это было ей по зубам.
Я задул фонарь, на улице уже заметно посветлело.
— Ну все, мне пора.
Доминик пожал мне руку, а Петр так и вовсе прижал к себе.
— Мальчик, — прошептал он глухо. — Береги себя и прости, если что было не так.
— Вы тоже будьте поосторожнее. — Я высвободился и на миг застыл на пороге. — Передай Матиашу — он недавно назвал меня лучшим охотником. Пусть поразмыслит над своими собственными словами.
Я исчез среди крыш. Устроившись в густой тени чердачного окна, я увидел, как несколько черных силуэтов скользят по узким переулкам. Наконец они оказались в тупичке.
— Доминик?! Петр?! — до меня долетел изумленный возглас Матиаша, узнавшего охотников, стоящих на улице у входа в лавку.
— Да, как ни удивительно, это мы, — откликнулся Петр.
— Но как?!
— Можно мы сначала что-нибудь съедим и примем ванну, а то, кажется, мы подхватили вшей в подвале этой ведьмы, — предложил Доминик.
— Где Ян?
— Станет он тебя дожидаться, — проворчал Петр.
— Есть сигареты? — спросил Доминик. — Курить хочется до смерти.
Я усмехнулся и направился домой.
В полдень меня разбудил телефонный звонок. Я машинально взял трубку.
— Да?
— Я тебя тоже разбудил, Ян? — В трубке послышался голос Матиаша.
— Что надо? — несколько грубо поинтересовался я.
— Мне удалось потолковать с Кларой, и мы, пожалуй, смогли кое о чем договориться. Она сказала, чтобы я ни в коем случае не позволил тебе послезавтра оказаться на вышеградской скале.
— Ты дурак! — Я бросил трубку.
Но он позвонил снова.
— Ты дурак, потому что старая ведьма водит тебя за нос! — И прежде чем он успел что-либо сказать, вновь нажал отбой, а следом и вовсе отключил телефон.
Рядом зашевелилась проснувшаяся Элишка. Я потянулся и посмотрел в потолок, понимая, что сон ушел. Я поднялся, принял душ и занялся готовкой позднего завтрака. Элишка, шлепая босыми ногами, появилась на кухне и, согнав со стула чертенят, не поделивших кусок ветчины, уселась за стол.
— Это они звонили? Что им надо?
— Скучно им без меня. — Я налил нам кофе.
— Почему ты не выбросишь этот телефон к дьяволу? — Элишка захрустела поджаренными хлебцами.
— Я не выбрасываю вещи до тех пор, пока считаю их нужными.
— Ты еще будешь общаться с ними? — Она нахмурилась.
— Да. Всегда полезно знать точку зрения врага, тем более что это можно сделать на расстоянии.
— По-моему, их точка зрения уже известна, если они хотели тебя убить.
— Сейчас это желание несколько подкорректировано.

— Сейчас это желание несколько подкорректировано.
Элишка некоторое время молча ела.
— Что находится за семью дверями? — спросила она.
— Это тайна.
— Ты мне не доверяешь?
— Нет, я просто сам не знаю…
Элишка с изумлением воззрилась на меня.
— Хочешь сказать?!
— Ну, не то чтобы не знаю. — Я понял, что ее возмутило. — Там хранится мое истинное имя.
— Твое имя? — с недоумением повторила она. — Но зачем… Разве это так важно? У тебя прекрасное имя!
— Да, конечно, оно самое популярное в Чехии.
— Разве оно стоит стольких жизней?
— Сейчас ты мне очень напомнила твою сестру.
— Прости, Янош, но я всего лишь хочу понять, — Элишка встревоженно смотрела на меня.
— Вместе с именем вернется частица моей памяти.
— Памяти? — совсем уже ничего не понимая, удивилась она.
— Ш-ш. — Я взял ее руку и прижал к своим губам, задавив порыв рассказать ей. — Я не хочу тебя пугать. Пожалуйста. Поэтому лучше, если ты не будешь знать.
А потом подарил ей колечко — ободок образовывали золотые стебли переплетенных трав, а темно-синие камни, такие же сверкающие, как глаза Элишки, являлись лепестками ирисов.
— Это же настоящие сапфиры, — изумленно прошептала она.
— Во всем мире только одно такое кольцо.
Я поцеловал ее.
Оставив Элишку дома, я отправился в Вышеград, чтобы заранее оглядеться. Каким образом, интересно, Матиаш хотел помешать мне? Небо вновь расчистилось, сияло солнце. Когда я неспешно добрался до скалы, время близилось к вечеру. Я поднялся по тропе наверх. Подо мной текла Влтава, а дальше лежала предвечерняя Прага, и красная черепица на крышах домов еще больше алела в лучах заката. Над пропастью дул ледяной ветер, и я поднес ладони ко рту, согревая их дыханием.
— Ты не поторопился, назвав меня дураком? — спросил Матиаш за моей спиной.
Я обернулся. Рядом с Матиашем стояла Клара.
— Какая милая картина, — произнес я, продолжая дуть на озябшие пальцы. — Никогда бы не смог представить, что вы сможете мирно стоять рядышком…
Матиаш, обнажая клинок, шагнул ко мне.
— Не вздумай смыться, Ян. Ты на прицеле, но на этот раз, будь уверен, пули тебя достанут. Нас тут много, разумеется. Но сперва — отдай ключи и прикажи своим чертям убраться от тебя.
— Досадно, Матиаш, но все перечисленное у меня не с собой, — я вывернул карманы. — Даже ножа нет.
— Тогда я поторопился назвать тебя лучшим охотником.
Матиаш крепче сжал рукоять, еще ближе подбираясь ко мне.
— Ты даже не представляешь, насколько верны были твои слова. — Я неодобрительно покачал головой.
К рыже-алым отсветам заходящего солнца присоединились тонкие красные лучики, забегавшие по мне красными муравьями.
— Славно перестраховались, — заметил я. — Ты смог договориться не только с Кларой, но и с Ондрием.

— Ты смог договориться не только с Кларой, но и с Ондрием.
— Это оказалось чрезвычайно легко, особенно после того, как ты пристрелил Диану и Томаша. Он считал их особо важными агентами.
— А ведь ты так и не понял, из-за чего вся эта кутерьма…
— Не слушай его! — оборвала меня старая ведьма. — Он мастак заговаривать зубы. Лжец, предатель!
Матиаш подошел ко мне уже на расстоянии вытянутой руки. Я мельком оглянулся — до пропасти всего три шага.
— Даже не думай дергаться, шагнешь в сторону — и из тебя сделают решето.
— Что ж, мне так и стоять, как барану на закланье?
Матиаш внимательно смотрел на меня, и в его глазах появилось некоторое недоумение.
— Тебе не страшно умирать, а, Ян?
Я рассмеялся, прищурив глаза на солнце. Я опередил Матиаша на короткий миг. Он вскрикнул от боли, когда его грудь пронзили мои когти. Но и его клинок вошел в мою плоть.
— Сдохни! — Матиаш, обливаясь потом, валился на меня, всаживая нож еще глубже.
Я смеялся.
— Почему?!
Он заглядывал мне в глаза, ему было чертовски больно и страшно, но еще больше его пугало внезапно обрушившееся на него непонимание, и расширившиеся его зрачки тьмой наполняло отчаяние. Он пытался найти страх и у меня, но не находил. Пытался найти подтверждение своей победы, но и этого не видел.
Я смеялся уже тише и слабее. Облизывая губы, я в очередной раз попробовал свою кровь на вкус. Мне стало даже в чем-то жаль Матиаша. Ведь когда человек совершает роковую ошибку…
— Ян, будь ты проклят! Какого черта тебе сейчас смешно? Что ты сделал? Что ты сделал, ублюдок?! Какую еще свинью подложил? Отвечай, сволочь!
— Ты чувствуешь свое сердце в моей руке, Матиаш? — сквозь смех прошептал я. — Но я не сожму ладонь и не раздавлю его. Может, твоя новая союзница даже сумеет вытащить тебя с того света… Потому что не хочу забирать тебя с собой…
Дрожа от ужаса, Матиаш опустил взгляд.
— Почему? — спрашивал он, начиная терять сознание.
Но до самого моего последнего вздоха он не услышал ни единого ответа. И лишь понял одно — что не победил меня.
Наталья Болдырева
Продавцы надежды
— Это и есть секрет нано? — спросил док Уильям Эвери.
Вопрос прозвучал эхом, возвращая его в тот день. День его Посвящения.
* * *
— Это и есть секрет нано? — спросил Джозеф, глядя на священное писание семьи, хранимое многими поколениями его предков в языческом храме Зуль-Халас.
Голос его — тонкий и звонкий голос пятнадцатилетнего мальчишки — дрожал. Руки нервно мяли край широкополой шляпы.
На конторке, подобной той, что стояла в молельной комнате их дома, дома Наноносителей, под куском толстого, сколотого от края стекла лежал аккуратно расправленный огрызок бумаги.
— Читай, — сказал старший брат Саймон, посторонившись. Что-то щелкнуло, заставив Джозефа вздрогнуть, и, негромко треща, медленно разгорелись две длинные, изогнутые над столешницей трубки.
Прежде чем шагнуть ближе, он оглянулся.
Джуди и Бенджи, посвященные два года назад, стояли поодаль.

В неровном свете мерцающей лампы было видно, как хмурится Джуд, встряхивает головой, отбрасывая падающие на глаза рыжие пряди. Темноволосый Бенджи улыбался ободряюще.
— Давай, Джози. Это совсем не страшно.
Подбодренный словами брата, он подошел к конторке.
Нет, священное писание его семьи вовсе не походило на священные книги его народа. Обтянутые буйволиной кожей, те были украшены золотым тиснением, сияли каплями драгоценных камней. А древний храм на центральной площади мертвого города, построенный еще до начала Последней войны его предками му-ахидами [5] и ставший с годами местом поклонения древним языческим богам пустыни… Как устремляются ввысь воздушные минареты единого бога, так зарывалась в землю приземистая серая коробка, на много ярусов уходящая вниз, к семи кругам преисподней, к дереву Заккум, плоды которого подобны головам Иблиса.
И потому он не сразу смог побороть волнение, разобрать обведенный жирной красной линией текст.
— «Продавцы надежды», — прочитал он, беззвучно шевеля губами, верхние, самые крупные буквы.
* * *
— «Продавцы надежды», — прочитал док с ехидцей.
Вспыхнув, Джозеф метнулся, приподнял сколотое от края стекло.
Тяжелое, оно врезалось в плоть едва не до кости острыми неровными гранями. Он попытался перехватить, когда, не выдержав напряжения, лопнул, зазмеился трещинами скол. Испугавшись, он разжал пальцы, и стекло упало, рассыпавшись градом осколков.
Отступив, Джозеф опустил взгляд на окровавленные ладони.
Хмыкнув, док Билл Эвери покачал головой. Равнодушно развернулся и зашаркал прочь по длинному узкому коридору, меж бесконечных, плотно заставленных книгами стеллажей.
— Оставь тележку, — бросил он через плечо. — Заберешь после. Когда я перевяжу тебе руки.
Не в силах вымолвить ни слова, Джозеф кивнул отрывисто.
Док не увидел его кивка. Не обернулся даже тогда, когда зазвенели, скользнув в мокрых пальцах, осколки стекла.
Не боясь испачкать кровью, Джозеф схватил, сжал в кулаке огрызок бумаги с ровными колонками текста, обведенными жирной красной линией. Вновь накатило волной дурноты отвращение. Но в этот раз он сумел преодолеть слабость.
* * *
— Проблевался?
Тень заслонила поднимающееся над пустыней солнце, и Саймон протянул ему носовой платок.
— Я говорил отцу, что так оно и будет, что ты не выдержишь, а он не верил.
Джозеф зажмурился от ударившего прямо в лицо яркого света, когда брат сел рядом на ступени храма. Облокотившись о колени, Саймон крутил свою шляпу и вовсе не обращал на него внимания: смотрел мимо широкой каменной чаши в центре площади, вдоль короткой прямой улицы мертвого города, куда-то за спины далеких барханов.
— Теперь, наверное, презираешь нас? Братьев, сестру… отца?
Снова покатились по щекам слезы. После сумрака подземелий белый песок пустыни ослеплял. Джозеф уткнулся в платок, прячась от этого беспощадного света.
— Мог хотя бы не делать этого на глазах у охраны? — спросил брат.
— Это отвратительно, — ответил Джозеф невпопад и, щурясь, взглянул из-под ладони на стоящий поодаль караван. Люди были заняты делом. Смуглые руки рабов сворачивали тонкой шерсти шатры, навьючивали мулов и лошадей. Не разгибались блестящие от пота спины. И только наемники, не занятые ничем, пристально смотрели в их сторону.

И только наемники, не занятые ничем, пристально смотрели в их сторону. Не разглядеть было лиц в глубокой тени кафий, лишь сверкали зубы да белки черных внимательных глаз.
— Они решат, что я заболел?! — спросил он, испугавшись вдруг.
Страх поднялся волной, захлестнул до приступа удушья. Пришло запоздалое осознание содеянного.
— Видишь, как суетятся слуги? — Голос Саймона был бесстрастен. — Они уже боятся этого… Нельзя лишать людей надежды, братишка. — Неожиданно рассмеявшись, Саймон хлопнул его по спине. — Ради всего святого, Джозеф, веди себя так, будто бы все в порядке. Отец не простит мне, если что-нибудь случится с тобою.
Слезы мигом высохли у него на глазах.
— Что?! Что, по-твоему, они могут сделать? — прошептал он, склоняясь к брату, прижимаясь к нему всем телом.
— Ничего, если ты будешь наконец вести себя как мужчина. — Саймон отодвинулся. — Тебе исполнилось пятнадцать, и, как бы там ни было, ты прошел посвящение.
— Это отвратительно, — повторил Джозеф, вытирая губы платком. Тот был соленым от слез.
— Осторожнее, Бенджи! Эта истеричка заблевала тут все вокруг. Ты потеряла свою шляпу, девочка.
Джуди подошла сзади и кинула шляпу перед ним на песок. Он потянулся за ней, чтобы тут же получить тычок в спину. Упав, он свез ладони до крови.
— Прекрати, Джуд! — Сбежав по ступеням, Бенджи подхватил его под руку, помог подняться.
— Спасибо, Бенджи, ты настолько же добр, насколько твоя сестра стерва. Джозеф поглядел на свезенные ладони, на длинные, сочащиеся сукровицей царапины, облепленные мелким белым песком. Кожа горела то ли от боли, то ли от прикосновения к раскаленным плитам площади.
— Она и твоя сестра, Джози. Мы семья, и пора бы уж всем об этом вспомнить, — Саймон протягивал ему шляпу. — Давайте не будем ссориться на глазах у людей.
— Что так?
Подбоченившись, Джуди расхаживала взад-вперед по верхней ступеньке короткой лестницы. Освещенная солнцем, белокожая, рыжая девушка, на фоне черного провала, ведущего в глубь храма, она была ослепительно хороша, и взгляды наемников обратились наконец к ней, позволив Джозефу вздохнуть свободнее.
— Не прикидывайся дурой.
Джозеф вздрогнул, но Бенджамину, его сводному брату, сходило с рук и не такое.
— Ты видела, что произошло. Ему стало плохо. Прямо на ступенях храма. И люди видели это. Но если ты знаешь тайну, то они — нет.
— Что ж, — она присела, взглянув на него в упор, — если люди вообразят себе, будто наша впечатлительная барышня больна, я их разубеждать не стану.
Стремительно поднявшись, она сбежала вниз по ступеням. Горячий ветер, подхватив, трепал ее волосы, и она никак не могла собрать их, чтобы спрятать под болтающуюся на спине шляпу.
«Я не болен!» — едва не крикнул Джозеф ей вслед.
— Я не болен, — прошептал он, чувствуя, как сжимается в комок, подкатывает к горлу опустошенный желудок.
Караван ожил. Верблюды, лежавшие, поджав под себя ноги, вскидывали крупы, становились на круглые, мосластые колени, прежде чем поставить копыта на растрескавшуюся, припорошенную нанесенным из пустыни песком землю. Никто больше не обращал на них никакого внимания.
— Джуди! Джуд, стой! — Выругавшись, Бенджамин побежал следом.

— Джуди! Джуд, стой! — Выругавшись, Бенджамин побежал следом. Он всегда ходил за ней как привязанный. Бледный черноволосый юноша за огненно-рыжей красоткой. Будто ночь, следующая за днем.
— Идем и мы, братишка, — Саймон вдруг обнял его за плечи. — Поговорим обо всем на привале.
Джозеф кивнул.
Он не хотел ничего обсуждать.
* * *
Когда он вернулся в подсобку, док разложил инструмент. Скальпели, ланцеты, иглы — так хорошо знакомый Джозефу набор. Такой же старый, как и инструмент его отца.
— Садись, клади руки на стол, — док едва поднял взгляд, протирая холодно поблескивающие лезвия резко пахнущим раствором из склянки. Пожелтевшая от времени этикетка пестрела рыжими пятнами потеков. — Думаю, фиксировать их тебе не надо? Стерпишь?
— Стерплю, — ответил Джозеф, подсаживаясь к столу.
— Чему улыбаешься? — Док намочил, отжал в гнутую алюминиевую миску край чистого белого полотна. Принялся точно и бережно промокать кровь, обнажая многочисленные порезы. — Стекло грязное, как чума, — продолжил он, вооружаясь пинцетом. Руки Джозефа были иссечены градом мелких осколков. Док подвинул ближе другую миску. — Давай лечи себя от заразы, Наноноситель.
Насмешка не задела Джозефа. Он тихо улыбался своим мыслям.
— Это то, чему я должен был бы учиться сейчас, если бы все пошло иначе… Готовиться к первому в своей жизни ритуалу: пускать себе кровь, а после обрабатывать и зашивать порезы.
Не останавливаясь ни на минуту, док взглянул исподлобья. Когда последний осколок стекла звякнул о дно миски, открыл рефрижератор, вынул полную ледяных кубиков форму.
— А это коктейли со льдом, которые я пил бы сейчас, если бы не твоя дурацкая выходка, — сказал док Билл Эвери, выламывая лед из квадратных гнезд. — Больно?
Он замер, почувствовав, как вздрогнул Джозеф.
— Холодно, — ответил тот сквозь сцепленные зубы.
* * *
В шатре было холодно. Ледяной ветер, запутавшись в хитрых его переходах, слабел, не в силах пронзить плотные шерстяные занавеси. Отгоняла злых джиннов рассыпанная у входа соль. Пар поднимался от кубков с горячим настоем из меда и сухофруктов, а пряный аромат корицы кружил голову, разогревая кровь. И все равно в шатре было холодно.
— Прекрати.
Джуд откинулась на шелковых подушках и, уперев в щеку тяжелый золотой кубок, глядела, как он трет ладонь о ладонь.
— Этот шелест сведет меня с ума.
Она пригубила дышащий паром напиток. На бледной щеке остался ярко-красный след.
Она тоже мерзла. Тонкая парча не грела так, как греет куртка верблюжьей кожи. Холодно блестели серебряные нити, украшавшие свободное ярко-вишневое одеяние.
Джозеф послушно сложил руки, зажав ладони меж коленей. Его била нервная дрожь. Весь долгий дневной переход, пока караван шел, медленно взбираясь выше, на плато, он ловил на себе брошенные украдкой взгляды.
Бенджи дремал, улегшись головой на бедро сестры, надвинув шляпу на глаза, обхватив себя за плечи и вытянув ноги на середину шатра. А может быть, притворялся, что спит.
— Давайте договоримся так.
Саймон трогал пальцами остывающую жаровенку, глядел, как перекатываются, вспыхивая, угли.

— Джозеф не участвует в ритуалах и церемониях, а мы делим отцовское наследство на троих. Ну, может быть, даем ему небольшое содержание, достаточное, чтобы вести жизнь небогатого ремесленника.
— Твоя идея понравилась бы мне еще вчера, братишка. К сожалению, я успела уже ее обмозговать.
Под колючим взглядом сестры Джозеф поежился.
— Имам Махди не допустит этого. «О, хаджжам! [6] Как четыре халифа дети твои, да будет правление их столь же праведным». — Она снова коснулась края кубка, делая вид, что пьет. — Он получит столько же, а может, и больше.
Саймон скривил губы, но промолчал. Они всегда ревновали его к отцу. Все трое. Даже Саймон.
У него защипало глаза, а в груди вдруг стало так жарко, будто сердце разорвалось, расплескав горячую кровь. Он не смог ответить им сразу.
— Мне не нужны эти деньги. Я сам отдам вам все до монеты.
Бенджи хмыкнул, выдав себя. Поднялся, сбросив шляпу на богатый цветастый ковер.
— Ой ли? — Взгляд его был насмешлив. — Нет, я верю! Я верю тебе, Джозеф!
Он подался вперед, картинно прижав ладони к груди.
— Но только если папаша преставится нынче же.
— Люди меняются, брат.
Саймон глядел в сторону.
— Думаю… мы могли бы заключить соглашение письменно.
— Я готов.
— А я нет.
Джуди отставила кубок, села, выпрямившись.
— Он посвящен теперь, наш бедный Джозеф. «Будь добрее к брату, Джуд! Задерни полог, Джуд! Прокипяти молоко, Джуд»! Уж лучше б ты умер при родах, как умерла твоя мать! Спросите любого, каждый знает: младший в семье вскормлен молоком невольницы. Он порченый! А сегодня его вывернуло прямо на ступенях храма. Я думаю, — с усталым вздохом она оперлась о тугой шелковый валик и тронула пальцем край кубка, — нам следует убить его.
— Это уж слишком!
От удара жаровня опрокинулась, рассыпав остывшие угли.
— Сегодня ты убьешь Джозефа, а завтра доберешься и до меня?!
Саймон стоял на коленях, вперив взгляд в разметавшуюся на подушках Джуди. Глаза его гневно сощурились, жилы вздулись на сжатых кулаках, рубаха под напором напряженных бицепсов едва не трещала по швам. Схваченное загаром лицо стало кирпично-красным.
Джозеф отшатнулся, впервые испугавшись старшего брата.
— Джуди, ну что ты мелешь! Ты хуже дервишей, бормочущих на базарах всякий вздор! Опомнись! Саймон! Саймон, остынь!
Бенджи и сам встал на колени, не замечая, как распахивает руки, будто открывая объятия старшему брату, но на самом деле защищая сестру.
— Вам нет до меня дела, — прошептал Джозеф, но его никто не услышал. — Никому из вас…
Брызнули едва сдерживаемые слезы.
— Гэль, азааджтука? [7] — Вольнонаемный кочевник стоял, согнувшись в полупоклоне, одну руку прижимая к сердцу, а другой придерживая полог. Взгляд темных глаз бесцеремонно блуждал по телу откинувшейся на подушки девушки.
— Барра! [8] — закричала она, вскакивая.
— Аха асиф [9] . — Он задержался на минуту, глядя Джозефу прямо в глаза.
— Вот и все, — сказал Саймон бесстрастно.

— Вот и все, — сказал Саймон бесстрастно. Плечи его поникли. Обессиленный, он сел на пятки. — Нельзя отнимать у людей надежду, брат. Никогда, если тебе дорога жизнь.
Но Джозефу было все равно.
Когда они вывели его, когда он увидел взнузданных лошадей и всадников, ожидающих их, когда человек в черном бурнусе забрал поводья его кобылы, а другой стянул его руки за спиной сыромятным ремнем… Он будто застыл, и только ветер летел мимо, а ночь неслась над головою галопом.
— Иншаа-ла [10] , — сказал человек, когда он кулем свалился с седла ему на руки. — Иншаа-ла, — повторил человек, помогая ему подняться.
Он ступил на землю, не чувствуя ног. Чувствуя только боль в вывороченных, занемевших суставах и разливающийся по груди холод. Там, в двух шагах от него, далеко под обрывом, черный, пустой и мертвый распластался меж барханов город, прячущий в недрах своих гнусную древнюю тайну.
Они подвели его к краю обрыва, поставили лицом к себе, спиною к городу. Стали, не смея взглянуть в глаза. Шляпа бросала тень на лицо Саймона, взгляд Бенджи блуждал бесцельно, и даже Джуд сжимала кулаки, уставившись себе под ноги. Ледяной ветер набежал порывом. Посыпалось прямо из-под пяток мелкое крошево. Переступив испуганно, он оглянулся.
— Отпустите меня, — прохрипел он, наблюдая головокружительный полет камешков.
— Каталя! Каталя! [11] — закричали люди, потрясая обнаженным оружием. Засверкали в лунном свете клинки.
— Да не будет крови брата моего на руках моих, — сказала Джуд, и он вскинул голову.
Как раз в тот момент, когда она столкнула его, ударив обеими руками в грудь.
«Не может быть», — подумал он, поняв, что так до конца и не верил в это.
* * *
— Зачем ты спас меня?
Джозеф стоял, опершись о решетчатую металлическую корзину на четырех колесах. Таких было много в другом, одноэтажном здании, дальше по главной улице мертвого города. Ему все еще было трудно стоять. Мышцы спины, напрягаясь, отдавали болью в грудь. Изрезанные руки были перебинтованы.
— Думал сцедить твою кровь и добавлять по капле в эликсир, — буркнул док, кладя в корзину очередную книгу из тех, что занимали практически все подземные ярусы храма. — Поехали.
Джози слабо улыбнулся и, прихрамывая, принялся толкать тележку дальше, вдоль длинных стеллажей, освещенных слабо мерцающими лампами.
— Ты не продал бы и капли моей крови, я прокажен.
— Здесь, — сказал док, делая знак остановиться. — Здесь.
Он потянул за корешок очередной том. Замолчал надолго, листая его. Поставил обратно, с трудом загнав меж свободно вздохнувших книг.
— Ты прокажен здесь. Ступай на север, переплыви Средиземное море. Никто и не слыхивал там о носителях нано.
— Наноносителях, — поправил Джозеф автоматически.
— Один черт, — махнул рукой док. — Я мог бы сделать неплохой бизнес… В первые недели две. — Глубоко вздохнув, он поглядел с укоризной. — Цивилизация многое потеряла вместе с крахом патентной системы.
Джозеф не знал, что это.
— Ты тоже оттуда? — спросил он.
— Будь я местным, разве я стал бы помогать тебе?
— Иншаа-ла, — ответил Джозеф.

— Не понял?
— На все воля Аллаха, — пояснил он, толкнув тележку дальше. — Если я выжил, значит, Ему не угодна моя смерть.
— Джус витае ак несис [12] . — Хмыкнув, док зашаркал следом.
— Что? — бросил Джозеф через плечо.
— Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку, — загадочно ответил док. Джоз не рискнул расспрашивать дальше, боясь окончательно запутаться. Так было всякий раз. Док как будто говорил на другом языке, и хотя все слова его были понятны, редко когда из них удавалось извлечь смысл.
Они молча шли по узкому, бесконечному коридору, и Джозеф поглядывал уже на ушедшего в себя дока, опасаясь, что тот не читает больше названий на корешках и им придется возвращаться, чтоб отработать стеллаж заново. А у него уже болела спина.
— Приближается время служения в храме, — сказал Джозеф, остановившись.
Док поднял на него бессмысленный взгляд.
— Ритуалы проводятся в городе, прямо в нашем… доме хранителей, в любое время, как только возникнет необходимость. А церемонии — перед приходом Юго-Западного ветра. Он дует пятьдесят дней, неся с собой тучи пыли. Его называют Хамсин.
— Я мог бы сделать такой бизнес, — повторил док печально. — Что ты тут говорил?
— Нам надо уходить отсюда, док. Уходить до того, как ветер принесет песок из пустыни.
— Ты думаешь, я не хочу уехать отсюда? — Док сощурился зло. — Да я все деньги вбухал в эту экспедицию. Думал, поеду на юг, буду торговать себе потихоньку, пока не умру. А эти дикари, прячущие лица под повязками! Они уничтожили мой товар! Разбили все флаконы до последнего и увели верблюдов!
Его пухлые щеки тряслись от негодования, слюна брызгала с губ.
— Это сделали люди твоего отца!
Выплеснув злость, он снова стал маленьким, сальным, обрюзгшим человечком.
— …Неплохую монополию вы организовали тут.
— Док Уильям Эвери. Я дам тебе денег на покупку верблюдов. А еще я отдам тебе столько своей крови, сколько понадобится, чтобы вернуть все потерянные тобой средства.
— Можешь не утруждаться, — усмехнулся док. — Я просто налеплю новые этикетки. «Нано эликсир Эвери»! Разницы особой не будет. Я правильно понимаю?
— Да, — ответил Джозеф, опуская взгляд. Ему было очень стыдно.
* * *
— Док Билл Эвери? — спросил он, когда дряблый, обрюзгший человек, прикорнувший на жестком, неудобном стуле напротив, пошевелился наконец и открыл глаза.
Человек приподнял воображаемую шляпу.
— А ты младший мальчишка старика Джейкоба? Очень похож.
— На кого? — спросил Джозеф, зная ответ.
— На отца и старшего брата, я видел их во время последнего ритуала.
Закряхтев, док Эвери выпрямился на стуле, повел плечом.
— Хотя, ей-богу, сейчас тебя не узнает и родная мать. Но эта форма черепа, скулы, надбровные дуги, ось, так сказать, фронтале [13] … А фонте пуро, пура дефлюит аква! [14] — завершил он, подняв палец. И добавил, прочтя непонимание в глазах собеседника: — Добрая ветвь доброго дерева.
Встал, потрепав по макушке, словно ребенка.

И добавил, прочтя непонимание в глазах собеседника: — Добрая ветвь доброго дерева.
Встал, потрепав по макушке, словно ребенка. Шаркая, побрел к ржавой, покосившейся раковине в самом углу. С натугой открутив вентиль, набрал кружку воды. Принялся жадно пить.
Джозеф сглотнул невольно.
— Я… сильно пострадал?
— О!
Док выплеснул остатки воды, ополоснул кружку и, налив еще, вынул из кармана грязный плоский флакон.
— Ничего такого, с чем не смог бы справиться «Волшебный эликсир Эвери»! — сказал он, выдрав зубами пробку.
— Вы шарлатан, — ответил Джозеф, чувствуя, что краснеет.
— Да ну?
Прищурив глаз, Эвери следил, как одна за другой падают в кружку мутно-желтые капли.
— Может, мне не стоило лечить тебя в таком случае? Говорят, носитель нано может исцелить себя сам.
— Наноноситель никогда не болеет, — ответил Джозеф тихо.
— Именно поэтому тебя столкнули с обрыва? …двадцать пять.
Закончив, док Эвери подошел, сел на край его койки, продавив скрипучие пружины так, что Джозефу показалось, будто он падает. Снова.
— Пей. Горькая как полынь, но если выпьешь все, я, так и быть, разведу тебе супу из концентратов.
— Я не хочу есть, — сказал Джозеф.
— Тогда придется кормить тебя силой.
Широкая мозолистая ладонь приподняла его голову, и край кружки коснулся губ.
— Пей.
Он послушно глотнул. Напиток был не горче, чем сабур [15] . Он выпил все до дна, не поморщившись.
* * *
Иногда ему казалось, что все это было не с ним.
Он снова, как и много месяцев назад, сидел на ступенях храма. Вот уже третий день он выходил и сидел тут. Солнце не жгло, грело, позволяя валяться на ступенях до самого вечера. Ему казалось, что сила вливается в него вместе с солнечными лучами. За эти три дня он научился ходить почти не приволакивая ногу. Они поедут верхом. Далеко-далеко на север. Его пугала эта поездка, он мог не пережить ее, но пройдет еще неделя, другая, и на площадь перед храмом мертвого города начнут стекаться толпы. Выплеснутся за ее пределы, разбредутся по широкой паутине улиц. Целый день под холодным мартовским солнцем будут молиться они, обратив лицо на восток, а с приходом ночи зажгут факелы, начав церемонию.
Его отец выйдет из храма, отворив вены, как при кровопускании. Кровавая цепочка протянется вниз, по ступеням, оросит очищенный от песка камень прежде, чем кровь тонкими струйками потечет в огромную чашу посреди площади. Рабы, не имеющие собственности, чтобы оплатить ритуал, будут потом тайком приходить и лизать плиты, на которые падали капли крови Наноносителя, веря в чудесное исцеление от болезней. А пока они откроют ключи, выпустив воду из неиссякаемых источников. Бросится к чаше изможденная дневною молитвой толпа, и настанет время танцев и песен под звездами.
Дрожь прошла по плечам Джозефа. Он поднял взгляд, заметив, что солнце уже коснулось краем барханов. Вечер принес прохладу, а ночь обещала быть ледяной. Вынув из кармана, в который уж раз он развернул орошенный его кровью листок.
Текст, выписанный каллиграфическим шрифтом, строился в идеально ровные колонки. Одна из них была обведена красной, неровной и толстой чертой. Рядом на полях стоял восклицательный знак. Он снова пробежался взглядом по строчкам, которые знал уже наизусть.

« Крупное мошенничество вскрыла плановая проверка качества выпускаемой фармакологической продукции. Суду еще предстоит выяснить, что заставило всемирно известную корпорацию НаноРоботикс максимально удешевить производство, изъяв из ряда дорогостоящих лекарств их основной компонент — наномашины, выполняющие контроль над биологическими системами человека на молекулярном уровне. Вся продукция корпорации отозвана со складов. До завершения расследования не представляется возможным сказать, как долго смертельно больные люди отдавали деньги за эти пустышки и как скоро был бы обнаружен обман. Благодаря так называемому «эффекту плацебо», а также безграничной вере в могущество новых технологий, в состоянии ряда больных наблюдалось сильное и стабильное улучшение ».
Закрыв глаза, он покачал головой. Вздохнул и, запахнувшись плотнее в куртку верблюжьей кожи, задремал. Сегодня он хотел дождаться дока.
— Вставай. Эй! Вставай, Джозеф! — Док говорил громким шепотом.
Это разбудило лучше, чем крик.
Он распахнул глаза.
— Глянь-ка, кого я привел, — сказал док и отодвинулся в сторону.
За его спиной стоял, склонившись в поклоне и прижав руку к сердцу, человек пустыни. Белая ткань скрывала его лицо, и все равно Джозеф вздрогнул.
— Давай, — приглашающее махнул рукой док, — расскажи ему обо всем, что случилось.
Человек в белом бурнусе не шелохнулся.
— Говори, — велел ему Джозеф на своем родном языке.
Тот выпрямился, встретившись с ним взглядом.
— Мой господин, — начал он, — иншаа-ла. Ты жив, хотя должен был быть мертв. А твоя семья и город, в котором ты родился и жил…
Что-то оборвалось в груди. Невольно он прижал руки к сердцу.
— Да, мой господин, — продолжил кочевник, — печальные вести принес я тебе. Твой старший брат разбился вскоре после твоего посвящения, упав с коня на скачках, а у твоей сестры случился выкидыш. Плод ее греха был так ужасен, что ее побили камнями, зарыв по горло в песок. После разум покинул другого твоего брата. Твой отец закрыл двери в свой дом, и больше не было ритуалов в молельной комнате, и никто не лечил больных. Когда луна трижды обновила свой лик, случилось первое убийство. Фархад, торговец верблюдами, прервал игру в нарды, сославшись на головную боль… Больше голова его не беспокоила. Потом убийств уже никто не считал.
Джозеф не верил своим ушам. Все плыло, будто он перегрелся на солнце.
— И тогда люди пошли к дому отца твоего и просили простить их за смерть дочери. Он вышел к ним, отворив вены, и шел по улицам, покуда не истек кровью, и люди ползли следом, слизывая капли вместе с песком. А когда он упал наконец, то проклял всех, испивших его крови.
Кочевник замолчал, и Джозеф увидел вдруг, как тот дрожит, словно щенок, забытый на улице холодною ночью.
— Их смерть была воистину ужасна.
— Мой брат, — прошептал Джозеф, не узнавая собственного голоса. — Он жив еще?
— Да, мой господин. — Кочевник вновь замолчал на три удара сердца. — Его поят и кормят.
Джозеф опустил взгляд.
В его кулаке трепетала, терзаемая резким ночным ветром, сложенная вдвое бумага. Он разжал ладонь, выпустив ее, и та понеслась, шурша по плитам площади. Он перевел взгляд на дока Эвери, внимательно изучавшего его лицо.

Он перевел взгляд на дока Эвери, внимательно изучавшего его лицо.
— Много больных в городе? — спросил Джозеф.
— Да, мой господин, — ответил кочевник.
— Что скажешь, Эвери? Ты сможешь помочь мне?
— Фраус меретур фраедум [16] … — ответил док тихо.
— Док!
— Я видел этих людей, Джозеф.
Оглянувшись на кочевника, док шепнул одними губами:
— Они лишь думают, будто больны, мальчик.
Док взял его руку, сжал ладонь между ладоней.
— Без тебя мне не справиться.
— Это будет в первый и последний раз, — сказал Джозеф. — Ты слышал?! — крикнул он кочевнику. — Больше никаких ритуалов! Никаких чудесных исцелений в молельной комнате! …никаких Наноносителей.
— Мой господин, вы исцелите город?
— Иншаа-ла гадан [17] .
Незадолго до прихода горячего ветра пустыни из-под храмовых сводов на ступени невысокой лестницы вышел, чуть приволакивая ногу, последний Наноноситель. Плечи его гнулись, будто сведенные судорогой, голова неловко сидела на скособоченной шее, сломанный нос и змеистый шрам во всю щеку украшали лицо. Только волосы, того же пшеничного цвета, что у отца и старшего брата, развевались, подхваченные резкими порывами иссушенного, спертого воздуха.
Ниже под ступенями, ведущими к храму, под низким бежево-серым небом лежали павшие ниц люди. За их спинами касался краем барханов раскаленный солнечный шар.
— Иншаа-ла, — сказал последний Наноноситель, и площадь ответила вздохом.
Произнесенные вполголоса слова прокатились, умноженные сотнями голосов. Он снова замолчал, пока не услышал, как шуршит перекатываемый ветром песок да хлопает пола бурнуса кочевника, замершего в тени невысокого дома.
— Сотни лет мои предки жили здесь, не принимая вашей веры, но расплачиваясь за ваше гостеприимство кровью и чудесным даром исцеления. — Он снова смолк, ожидая, пока уляжется гул людских голосов. — Сегодня я…
Он откинул полу куртки, вынимая из внутреннего кармана завернутый в кожаный чехол инструмент своего отца. Обнажил ланцет, не спеша пускать его в дело.
— … Джозеф, сын Джейкоба, в последний раз проведу для вас Церемонию.
В этот раз ждать пришлось дольше. Рябь прошла по площади, когда люди приподнимали головы, взглянуть на него украдкой.
— Я в последний раз проведу для вас Церемонию, — повторил он тише, заставив гул голосов смолкнуть, — и стану Эрбаби-иман [18] . Как и вы.
Лезвие сверкнуло в лучах заходящего солнца, когда он отворил вены, и кровь, запузырившись, побежала по ладоням, закапала с пальцев на ступени.
Пошатываясь и приволакивая ногу, он сошел по ступеням храма и двинулся по узкому проходу меж распластавшихся на земле людей к огромной каменной чаше в центре площади.
Имам Махди стоял рядом, готовый дать знак рабам. Сухие тонкие пальцы пощипывали редкую бородку.
Чувствуя, что не рассчитал силы и время, Джозеф прибавил шаг, спеша опустить кровоточащие руки в чашу. Док поднялся навстречу, готовый перевязать его раны.
Когда последний Наноноситель упал, навалившись грудью на высокий борт, свесив безвольные, немеющие кисти в растрескавшуюся полусферу посреди главной площади мертвого города, имам Махди взмахнул рукой, приказывая повернуть рычаг, и ледяная вода ударила тугою струей, смыв кровь с покрасневших ладоней.

— Ну что же ты, — сказал док, осторожно усаживая его под бортом заработавшего фонтана.
— Никто не учил меня, — ответил Джозеф, слабо улыбаясь.
— Не хватало еще, чтобы ты повредил себе сухожилия.
Док скоро перетягивал его руки жгутом.
Джозеф устало прикрыл глаза.
Тишина разлилась над городом. Ни одного радостного крика не пронеслось над домами. Лишь шелест тысяч ног да шорох одеяний нарушали всеобщее безмолвие. В ожидании проблеска первых звезд сгустился сумрак. Низвергалась к ночному небу и падала с шумом вода.
— Мой господин?
Джозеф поднял голову навстречу темному внимательному взгляду.
— Не губи цветов надежды, и соберешь плоды веры, мой господин, — сказал имам Махди, все так же пощипывая бороду.
— Нет бога кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк его, — ответил Джозеф. — Доктор Уильям Эвери, — обернулся он к доку, — ты не откажешься открыть здесь свою клинику и взять меня к себе учеником?
Переглянувшись, док Уильям Эвери и имам Махди одновременно кивнули.
Дарья Зарубина
Весенний трамвай
Март уже перевалил за середину, а весна все не наступала. Уже бежала в разломах асфальта талая вода, и солнце сверкало в ней пронзительно и ярко. Но весны не было. Весны, голосящей, как счастливая канарейка, шумной, докучливой, вечно молодой весны. Март молчал, словно заживо погребенный, изредка отчаянно вскрикивая автомобильными сиренами и граем прилетевших грачей. Март молчал, и Мика никак не понимал, почему.
Ему вдруг подумалось, что это от возраста. Что, в конце концов, ему совсем недавно стукнуло сорок. И, вполне возможно, он наконец-то перестал быть Микой и повзрослел, и теперь весна навсегда замолчала для него, как и для тысяч других спешащих взрослых.
Михаил подошел к остановке и по привычке бросил взгляд на рельсы и провода и приготовился ждать, недоуменно разгоняя ботинком комья тающего снега, мокрой ватой громоздящиеся в лужах. Мимо прошел крупный, одетый в ватную куртку дворник, но, оглянувшись, сделал пару шагов назад и постучал Мику по плечу.
— Ты че, мужик, иногородний? — спросил он участливо. — Давно у нас не был?
Мика поднял голову, с трудом выныривая из собственных мыслей.
— Ты тут зря стоишь, — продолжал дворник, — трамвая не будет.
— Долго? — спросил Мика.
— Никогда, — резюмировал дворник и ухмыльнулся: — Сняли трамваи. Завтра рельсы убирать начнут. Ты что, телевизор не смотришь? Объявляли же…
Телевизор Мика действительно не смотрел, потому что телевизора у него не было. Скучно было тратить время на перелистывание программ. А свежие новости с неизменным удовольствием рассказывала бабушка. И, надо сказать, в ее выпусках новостей был один очень значимый плюс — бабушка всегда пересказывала только хорошие новости. Возможно, поэтому Мика был единственным человеком в этом городе, который не знал о беде.
Трамваев больше не будет. Новость обрушилась на него как лавина. И сразу стало понятным погребальное молчание марта и мучительное опоздание весны. Трамваев не будет. Не будет гудения влажных рельсов, хрустального звона проводов, веселого громыхания колес, не будет монотонного пения вагонов, и дрожания, и пульса.
Мика отошел от остановки и побрел в сторону вокзала, чтобы поймать автобус.

Трамваев не будет. Не будет гудения влажных рельсов, хрустального звона проводов, веселого громыхания колес, не будет монотонного пения вагонов, и дрожания, и пульса.
Мика отошел от остановки и побрел в сторону вокзала, чтобы поймать автобус. Маленький душный загазованный автобус, медленный и неопрятный, как арба, колышущийся из сторону в сторону на каждом повороте и неприлично стонущий от привычной жестокости водителя. Разве мог этот дурно пахнущий, едва ворочающий шинами мул сравниться с породистой грацией трамвая, с металлическим цоканьем гарцующего по городу, на длинных промежутках пути пускающегося в звонкий упоительный галоп.
Мика любил трамваи с детства. Того самого раннего солнечного детства, когда любовь не требует доказательства и ответа. Из-за этой любви он поступил на исторический факультет и даже написал диссертацию, посвященную роли трамвая в истории города. Пожалуй, это могло бы показаться странным. Как человек, помешанный на скрипке, который поступает не в музыкальное училище, а идет в искусствоведы, потому что не хочет играть на скрипке, он просто хочет знать о ней все. Мика никогда не думал становиться водителем трамвая, он хотел писать о трамваях. Собирал материал, проводил дни в депо. Однако диссертацию так и не защитил. Как-то не пришлось. Как не пришлось жениться, завести детей, обзавестись какой-нибудь более-менее стоящей профессией. Но любовь к трамваям осталась. Любовь к трамваям, которых больше не будет.
Михаил выскочил из автобуса с неприличной для взрослого, уже немного раздавшегося в талии мужчины резвостью и быстро пошел в сторону кованых ворот дома престарелых. Из невысокого, посеревшего от времени здания, как осенние сморщенные горошины из лопнувшего стручка, высыпали старики. Они разбредались по своей щедро отмеченной неустанной работой времени территории. Рассаживались на скамейках, рассыпали по столам черное в белых оспинах домино, разматывали бесконечные носки и шарфы, нещадно нанизанные на спицы. Бабушка уже ждала, прохаживаясь вдоль ограды и слегка приволакивая правую больную ногу. По морщинкам в основании круглого курносого носа и заложенным за спину рукам Михаил догадался, что бабушка была встревожена его опозданием.
— Мика, ты задержался, мой дорогой, — пробормотала она, опираясь на его руку и поглаживая внука по предплечью.
— Сначала пошел на трамвай, — оправдываясь, произнес Мика, но бабушка не позволила ему закончить, настойчиво потащив в сторону заросшей беседки. Летом беседка утопала в зелени, но сейчас, в середине марта, это был лишь мертвый белый остов, опутанными коричневыми змеями прошлогоднего вьюна.
— Мне необходимо, чтобы ты встретился с одним человеком, Мика, — наставительно произнесла бабушка, пресекая любые возражения. — Возможно, он покажется тебе немного настойчивым, даже странным. Но я прошу тебя, ради меня, выслушай все, что он скажет. Ты ведь обещаешь мне? Обещаешь?
Мика пожал плечами в знак молчаливой капитуляции, и бабушка улыбкой поблагодарила его. По всей видимости, она явно не ожидала такого быстрого согласия. Мика всегда любил стариков, и бабушка без зазрения совести пользовалась этой любовью, отдавая внука на съедение своим многочисленным приятелям и приятельницам, которым в момент душевного кризиса был необходим внимательный и, желательно, молодой слушатель. Слушатель, способный искренне удивляться, выслушивая километры давних историй, поросших мхом уточнений, дополнений и легкого художественного вымысла. Свои из дома престарелых на эту роль никак не подходили, поскольку уже без малого лет тридцать как совершенно потеряли способность к удивлению. К тому же все истории были уже по нескольку раз рассказаны и перерассказаны, отчего возможность снабжать их новыми душераздирающим подробностями практически сводилась к нулю.

Мика удивлялся живо и охотно, за что был искренне любим бабушкиными друзьями и подругами. А поскольку и ему самому общение со стариками приносило массу приятных впечатлений, он мог без всякого сожаления потратить несколько минут на то, чтобы посидеть в беседке с новым другом бабушки, пусть даже странным и настойчивым.
Однако Мика никак не ожидал, что старичок в свои немалые годы окажется настолько настойчив. Он налетел, как вокзальная гадалка, не позволив Михаилу даже самостоятельно представиться.
— Михаил Витальевич?! — Старичок схватил правую руку Мики и решительно тряхнул. — Ваша бабушка много рассказывала о вас. И чаще всего хорошее, поэтому позволю себе отрекомендоваться без лишних церемоний. Моя фамилия Лазарев. Василий Игнатьич Лазарев.
— Тот самый Лазарев? — переспросил Мика, оглядывая старичка с выцветшей льняной кепки до стоптанных коричневых штиблет.
— Тот самый, — торжественно ответил Василий Игнатьевич. — Хотя, мой дорогой друг, нас с вами разделяет такая разница возрастов, что я не вполне могу быть уверен, что мы имеем в виду одно и то же.
— Вы тот самый В. И. Лазарев, которого благодарит в своих книгах профессор Грабисов? Я думал, вас уже давно нет в живых! — Услышав тактичное покашливание бабушки, Мика осекся, но старичок нисколько не обиделся, а только с сожалением пожал плечами:
— Пожалуй, в чем-то вы совершенно правы, мой юный друг. Тот Лазарев. Молодой, тридцатипятилетний, безумно влюбленный в трамваи, который, отработав смену, гонял пыль по архивам вместе с Иваном Грабисовым, уже давно мертв. Да, когда-то я был лучшим водителем трамвая в этом городе. Когда-то, когда трамваи еще были нужны людям, я тоже был нужен. Теперь уже нет…
— Но ведь ты ни о чем не жалеешь? — спросила бабушка с надеждой, но Лазарев покачал головой и ответил:
— Жалею, Люсенька. О многом жалею… — Он потер ладонью коричневую шею над воротом соколки и снова посмотрел в глаза Мике. — Однако я попросил вашу бабушку организовать встречу с вами не затем, чтобы обсуждать мои сожаления, а для того, чтобы не умножить их в будущем. Вы ведь, Михаил Витальевич, уже знаете, что с сегодняшнего дня трамваев не будет?
— Знаю, — с тяжестью на сердце отозвался Мика.
— И вы наверняка знаете, что это такое? — Старик протянул Мике с сильным нажимом выведенный на желтоватом от времени тетрадном листке сложный, похожий на иероглиф знак.
Мика мгновенно узнал его, как узнал бы, будь даже разбужен глубокой ночью или в полной темноте наткнувшись на него в путанице линий древнего барельефа.
— Схема трамвайных путей, — ответил он без колебаний.
— Старая схема путей, — наставительно поправил Лазарев. — Как вы видите, здесь отсутствуют ветки шестого и восьмого маршрутов, которые появились значительно позже, уже в восемьдесят первом и восемьдесят четвертом.
— Восемьдесят пятом, — в свою очередь поправил Мика. Лазарев досадливо покачал головой:
— Возможно. Вполне возможно, — пробормотал он, извиняясь. — Мне, мой юный друг, уже восемьдесят восемь. В таком возрасте цифры иногда берут верх над памятью. А знаете ли вы, что это такое?
И Лазарев вытащил из нагрудного кармана другой листок, чуть меньше, густо изрисованный арабскими буквами. На первый взгляд листок напоминал кривовато отксерокопированную страницу из учебника по русскому языку для иностранных студентов, но, присмотревшись, Мика понял, что русские слова были вписаны черной шариковой ручкой, но настолько ровно и мелко, что издали ничем внешне не выделялись из остального текста.

Но самое главное, в центре листа, окруженный крючками и точками совершенно незнакомого Мике языка, был довольно точно изображен тот же причудливый знак.
В ответ на невысказанный вопрос Лазарев прищурил выцветшие голубые глаза и ткнул корявым, желтым от никотина пальцем во второй рисунок:
— Этот документ, мой дорогой друг, как вы наверняка догадываетесь, не имеет никакого отношения к истории трамвая. Это, в сущности, даже не документ. Скорее, почти документ… Документ, но… — старичок замялся, мучительно подбирая слова. — В общем, это ксерокс с антикварного издания одного старинного сборника арабских сказок.
— И там указано назначение этого рисунка? — торопливо спросил Мика. И этой неприличной торопливостью вновь заслужил укоризненный взгляд бабушки, которая, казалось, совершенно не вслушивалась в разговор, а занимала себя тем, что наблюдала за внуком, уже давно не надеясь на его природный такт. Похоже, эту историю она слышала не однажды. И, судя по всему, находила в ней рациональное зерно. Мика доверял бабушке. А значит, мог принять в качестве достойного доверия документа кривую ксерокопию труда кого-то из последователей, а возможно и предшественников Шахерезады.
Лазарев же был поглощен бумагой, словно видел ее впервые. Он не заметил ни бестактной торопливости Михаила, ни грозного взгляда Люсеньки. Старик водил пальцем по линиям рисунка и щурился, стараясь разобрать пометки на полях.
— Согласно сказке, этот знак способен удерживать в заточении некоторые древние разрушительные силы, — многозначительно, с расстановкой произнес он.
— Им что, джиннов в бутылки запечатывали? — пошутил Мика.
— Если бы джиннов… — сокрушенно покачал головой Лазарев, недовольный его легкомысленным тоном. — Этим знаком запечатывали значительно более странных существ, если так можно говорить по отношению к ним. Они были уздой для сил, удерживающих время.
— Вы так страшно об этом говорите, — засмеялся Мика, — словно они заживо сжирают целые этносы. Что же плохого в том, чтобы удержать время? Я бы, например, не прочь немножко отмотать назад, лет на двадцать-тридцать…
Лазарев нахмурился, на его лице отразилось какое-то странное выражение недоверия и удивления, какое бывает порой у очень суеверных людей. Он быстро глянул на бабушку, но та казалась совершенно безучастной и утратившей интерес к разговору. Лазарев придвинулся ближе к Мике, схватив его за запястье сухой, расчерченной синими жилами рукой:
— Поймите, Михаил Витальевич! — возбужденно заговорил он, переходя на шепот. — Они не замедляют время. Они останавливают его. Замыкают в одном бесконечном неподвижном мгновении. Без жизни. Без истории. И, поверьте мне, это мгновение не имеет ничего общего с тем, в котором существуем мы с вами.
— Вы что же, — поморщился Мика, — хотите сказать, что вдруг вылезет из-под земли какая-нибудь тварь, расщепит нас всех на атомы и устроит себе тут коммунизм в отдельно взятом городе? И все эти далеко идущие выводы вы сделали, опираясь на совпадение рисунка трамвайных линий нашего города с магическим знаком из книжонки арабских сказок затертого года?
Мика засмеялся и махнул рукой. Но Лазарев и бабушка смотрели на него неодобрительно и серьезно.
— Ты обещал мне выслушать все, — наконец напряженным голосом проговорила бабушка, пристально глядя внуку куда-то в переносицу, отчего по спине Мики, как в детстве, пробежал холодок.
— Так это еще и не все?! — стараясь по-прежнему казаться веселым и уверенным в себе, воскликнул Мика, но сам тут же почувствовал, что особой уверенности в его голосе не прозвучало.

— Так это еще и не все?! — стараясь по-прежнему казаться веселым и уверенным в себе, воскликнул Мика, но сам тут же почувствовал, что особой уверенности в его голосе не прозвучало.
— Сядь и слушай, Мика! — отрезала бабушка, строго сжав губы, и Михаил повиновался, даже как-то обмяк, хотя внешне еще старался показать, что он взрослый, сорокалетний мужик, способный настоять на своем, но ради родственных чувств готовый выслушать маразматические бредни назойливого старикашки.
Бабушка фыркнула и, медленно и тяжело поднявшись со скамьи, вышла из беседки.
— Чтоб тебе было свободней, — язвительно произнесла она через плечо и, шаркая туфлями, двинулась в глубь парка, постепенно обходя все скамейки, густо усаженные старушками. Бабушкины подруги, все в выцветших до сизого и серого шерстяных платьях, вязаных шалях, смешных пальто и плотных коричневых чулках, явственно напоминали голубей. Приближение бабушки к каждой скамейке вызывало в группах седовласых голубиц взрывы сдержанного приветливого воркования. Видимо, сидящие расспрашивали о новостях в большом мире. Бабушка только отмахивалась, изредка сердито поглядывая в сторону беседки.
Лазарев и Мика некоторое время смотрели ей вслед.
— Она, похоже, вам верит, — наконец с изумлением в голосе пробормотал Мика, заглядывая старику в глаза, и Лазарев кивнул.
— Она мало кому доверяет, — добавил Мика, и старичок снова склонил голову, соглашаясь.
— Значит, у меня тоже нет поводов вам не верить. В конце концов, единственное, чем я рискую, так это тем, что буду выглядеть дураком. Но, надо признаться, это меня мало волнует. За сорок лет я так и не сумел сделать себе имидж умного человека, и, похоже, начинать уже поздновато.
Лазарев снова кивнул, но Михаил не заметил этого, потому что пододвинул к себе разложенные на скамейке листки и принялся внимательно всматриваться в рисунки.
— Значит, вы серьезно полагаете, что под городом что-то есть, — задумчиво проговорил он, постукивая пальцами по серой от дождей доске скамьи. — Силы, способные обернуть время вспять. И насколько?
Старик потер пальцами переносицу и задумчиво посмотрел сквозь собеседника, обдумывая ответ:
— Я думаю, для этой штуки есть некое оптимальное положение маятника времени, состояние покоя. Поэтому наше сегодняшнее состояние можно принять за отклонение маятника. Следовательно, как только знак будет разомкнут, в месте разрыва время начнет раскручиваться в обратном направлении до нулевой точки.
— Тогда это больше напоминает телегу, которую тащат на гору. Отпустим — съедет вниз, в низину. Потому что если это маятник, то прежде чем успокоиться, он еще и прошлого черпнет, — поправил Михаил. — Только какие у вас есть доказательства?
Василий Игнатьевич не ответил, вместо этого он тяжело поднялся и зашагал прочь от беседки. Мика поспешил за ним. Не говоря ни слова, они вышли за ворота, и серьезный Лазарев направился прямиком в липовую аллею, по обеим сторонам которой шли блестящие полосы рельсов.
— Вот доказательство, — молча указал он. Михаил подошел и уставился удивленно на то, что старик называл «доказательством», — огромный, в два человеческих обхвата пень, еще достаточно свежий, чтобы в деталях рассмотреть годовые кольца. Видимо, дуб спилили на прошлой неделе. Грозный великан мешал честолюбивым градостроительным планам нового губернатора. А пень остался, ждал решения своей участи. Лазарев подошел еще ближе и ткнул пальцем в потемневшую древесину.

Видимо, дуб спилили на прошлой неделе. Грозный великан мешал честолюбивым градостроительным планам нового губернатора. А пень остался, ждал решения своей участи. Лазарев подошел еще ближе и ткнул пальцем в потемневшую древесину.
— Видишь кольца? — спросил он у Мики так, словно после этой фразы его молодой собеседник должен был все понять, принять и кинуться спасать мир.
— Вижу, — отозвался Михаил, ни капли не понявший и к спасению мира совершенно не готовый.
— Видишь… эти… кольца, — Василий Игнатьевич выразительно глянул на него при слове «эти».
— Ну, — все еще не понимал Мика.
— Ты где-нибудь видел ТАКИЕ кольца?! — грозно спросил старик, раздраженный непонятливостью молодого товарища.
Кольца и впрямь были странные. Точнее — кольцо. По краю шли нормальные, годовые. Потолще — когда лето выдавалось дождливое, потоньше — в засушливый год. Но ближе к середине до самого центра шло одно широкое кольцо, словно все время, пока росло это дерево, зима так и не соизволила наступить.
Мика внимательно вгляделся в это широкое кольцо — и в желудке неприятно заныло от плохого предчувствия.
— А еще? — все еще недоверчиво требовал Михаил. — Что еще? Если мы будем что-то делать, нужны доказательства посерьезнее, чем две ксерокопии и большой старый пень.
— Ну ладно, — отозвался Лазарев. — Тут, видно, ничего не попишешь. Только учти…
Он не успел договорить, Михаил поймал его руку, развернул старика лицом к себе, заглянул в выцветшие глаза:
— Слушайте, Василий Игнатьич, не надо только тут чертовщину разводить! Никаких учти… Что значит, учти?! Просто покажите мне то, чему я поверю.
— Если покажу, что же это будет за вера? Это будет доказанная фактами концепция действительности, — ворчливо отмахнулся от него Лазарев. — А вера — это когда доказать нельзя. Либо ты веришь, либо нет. Твоя бабушка сказала, что ты способен просто поверить, но если нет — ничего. Справлюсь сам.
Михаилу стало стыдно. Сегодня Лазарев был всего лишь странным раздражительным стариком, но тридцать лет назад это был ТОТ САМЫЙ Лазарев, что помогал профессору Грабисову исследовать историю трамвая. И то, что эти два умнейших, интереснейших человека занялись подобным вопросом, то, что они потратили на это почти двадцать лет, означало: было что исследовать.
Но Грабисов умер. Точнее, блестящий историк пропал без вести. Никаких следов этого удивительного человека так и не нашли. Строили предположения, гадали. Потом разговоры иссякли, и все забыли про работу Грабисова, про его исчезновение, а заодно и про его друга, водителя трамвая Васю Лазарева. Загадка осталась неразгаданной. И во всем городе, а почитай и во всей стране, остался верен ей только десятилетний Мика, мальчик, влюбленный в трамваи.
И вот теперь тот самый Лазарев, высушенный и выдубленный годами, озлобленный потерями, суровый и нетерпеливый старик, спрашивал с него последнюю дань этой любви. Михаил долго смотрел на него, лихорадочно перебирая варианты. И не нашел ничего иного, как просто кивнуть, признаваясь — да, верю.
Лазарев понял. Зашагал обратно к приземистому зданию дома престарелых. Михаил, мгновение поколебавшись, поспешил за ним. Заметив их возвращение, бабушка оставила подруг и неспешно побрела навстречу.
— Ну что? — спросила она, и Мика уже собирался ответить, но бабушка и не глянула на него, взяла за руку хмурого и сосредоточенного старика.

— Договорились вы, Васенька?
— Договорились, — буркнул тот, зашевелил бровями, мол, не при мальчишке.
Бабушка убрала руку, ласково посмотрела на Мику, улыбнулась. И последние сомнения улетучились из его головы. Бабушке он верил всегда. Ведь даже когда немножко обманывала, она никогда не лгала.
Сидели в комнате Василия Игнатьевича. Пили чай под суровыми взорами пожелтевших фотографий.
— И что вы думаете делать? — наконец не выдержал, спросил Мика. — Вот-вот начнут демонтировать рельсы. А если следовать логике ваших рассуждений, то, как только печать будет разомкнута, время начнет отматываться назад, в точку «окукливания». Пока мы разберемся, что к чему, пока объясним, что происходит, люди начнут исчезать!
— Знаешь, как у нас в провинции все делается. Хорошо, если завтра вовремя начнут, — словно нехотя отозвался Лазарев. — Хорошо ты сказал… про окукливание. Но до этого мы не доживем. Думаю, так и будет. Чем ближе к тому месту, где разомкнут линию путей, тем скорее начнут молодеть люди. А потом и… В месте разрыва год слетает приблизительно в секунды полторы-две. Так что при хорошем раскладе твое время в эпицентре, Миша, минута с четвертью. А мы с Люсенькой продержимся минуты три…
Лазарев замолчал, нахмурился, глядя не на собеседников — на выцветшее фото в темной рамке, что стояло у него на прикроватной тумбочке. Полноватый, невысокий мужчина за сорок в академическом пиджаке прижимал к себе лохматую псину неясной породы и ласково улыбался. От этой улыбки веяло кроткой добротой. Глаза за стеклами круглых очков тоже улыбались. И потому Михаил не сразу узнал в этом обаятельном толстяке профессора Ивана Грабисова. На форзацах монографий и сборников научных трудов Грабисов неизменно красовался в профиль: строго сведенные к переносице брови, внимательный, цепкий, устремленный в светлое будущее взгляд, суровая складка губ. Именно так должен был выглядеть борец невидимого фронта советской науки.
На фотографии Лазарева профессор был другим. И сразу становилось понятно, что такое фото мог сделать лишь самый преданный и близкий друг. Ему, спрятавшемуся за установленной на штативе верной «Сменой», улыбался Иван Грабисов своей редкой, кроткой улыбкой. И старик Лазарев не спускал тяжелого взгляда с этой улыбки.
— Минута с четвертью? — переспросил Михаил, стараясь смягчить резкость своего вопроса. — Вы говорите так уверенно… Вы полагаете, у меня будет минута с четвертью, чтобы, в случае чего, добраться до разрыва и закрыть его?
— У вас будет минута, — отрезал Лазарев. — Потому как на оставшуюся четверть придется период с восьми лет до рождения, а в этом возрасте вы едва ли будете годны для того, чтобы ворочать рельсы. И это в случае, если мы окажемся рядом с эпицентром в тот момент, когда они начнут работы. А если мы будем далеко, то уже до места можем добраться значительно моложе, чем нужно. В восьми метрах от разрыва я потерял десять лет за две с небольшим минуты…
Лазарев не смотрел на Михаила, но было видно — ждал его реакции.
— То есть как это? — возмутился Мика. — Что значит потерял десять лет? Когда? Какого…?
Но бабушка не позволила внуку высказать свое негодование, приложила палец к губам. И Михаил послушался, сдержал гнев. Но на старика смотрел уже без доброты, подозрительно и холодно. Мутил воду старый вагоновожатый. Или из ума выжил.
— Когда в прошлый раз хотели трамваи снимать, — ответил Лазарев, выдерживая тяжелый недоверчивый взгляд собеседника.

Или из ума выжил.
— Когда в прошлый раз хотели трамваи снимать, — ответил Лазарев, выдерживая тяжелый недоверчивый взгляд собеседника. — Тогда мы с Иваном тоже пришли к выводу, что без серьезных доказательств нам к городским властям и соваться нечего. А Ваня, он не чета нам с тобой, человек был с головой, многое видел, многое понимал. Это он перевел и расшифровал рисунок из книги. Это он придумал эксперимент провести и на пленку снимать.
Василий Игнатьевич вздохнул, взял с тумбочки рамку с фотографией, словно ища поддержки у ушедшего друга. Начал рассказывать. Михаил вцепился пальцами в деревянные подлокотники кресла, лишь бы не сбить рассказчика с нити повествования.
Как оказалось, тридцать с небольшим лет назад, еще когда во главе городской власти стоял покойный Влас Сергеевич Трубников, человек железный и суровый, решено было изменить рисунок трамвайных путей. Молодой и прыткий, едва из института, инженер представил Трубникову проект, который обещал городу немалые выгоды от устранения нескольких трамвайных линий и прокладки пары новых. Власу Сергеевичу молодой энтузиаст пришелся по душе, и он дал добро на реализацию проекта.
Радостный смельчак прибежал с новостью к своему старшему товарищу профессору Грабисову. Иван поднял тревогу. Юный инженер обвинил наставника в завистнических кознях, общественность встала на сторону молодости и азарта — на ту сторону, где издалека виднелась мощная фигура Власа Сергеевича. На стороне «противника прогресса» Ивана Грабисова остался лишь верный друг Вася Лазарев. Ему и доверил Иван съемку эксперимента.
— Не увидят — не поверят, — твердил он, пока устанавливали на треногу взятую в прокат кинокамеру «Кварц», пока заряжали бобину. — Так что ты, Вася, даже если что пойдет не так, не смей соваться! Бери пленку и к Трубникову.
Вася кивал, соглашаясь. Проверял аппарат. Рядом, привязанная к молодой осинке, тянула поводок, скулила и трясла лохматой широкой мордой Михрютка.
Иван вывинтил из земли поржавевшие болты, пару раз копнул, подвел под рельс домкрат. Вася сосредоточенно следил за ним через видоискатель «Кварца», на взмах руки нажал кнопку, камера ожила, в ее утробе зашуршала, заворочалась кинолента. Иван разомкнул «печать».
Казалось, ничего не изменилось. Не менялось секунду или две, Василий слышал только грохочущий в висках собственный пульс. Но уже через пару секунд стало заметно, что профессор Грабисов существенно помолодел. От его пятидесяти двух лет не осталось следа: ни благородной, по вискам вверх, седины, ни морщинок вокруг глаз и носа. Через полторы минуты над приподнятым рельсом стоял свежий, двадцатилетний Ваня Грабисов. Он подпрыгнул, пробуя вернувшиеся силы, махнул рукой: выключай, хватит.
Вася взмаха руки не видел — с удивлением рассматривал свои на глазах меняющиеся руки. Он тоже стал моложе. Не так, как Иван, но заметно. Уже забытая молодая резвость откликнулась в теле. Вася радостно похлопал себя по груди. Почуявшая оживление людей Михрютка в своей неуклюжей манере рванула вперед, высунув от полноты чувств язык. Деревце, изрядно истончавшее за последние полторы минуты, треснуло. И собака с радостным лаем бросилась к хозяину.
Грабисов крикнул «Держи!», принялся резво крутить ручку домкрата. Но не успел. Дурочке Михрютке едва исполнилось два года. Щенок утонул в высокой траве, не добравшись до трамвайной линии, и исчез. Грабисов продолжал крутить домкрат. Рельс медленно опускался. Лицо Ивана, все больше молодевшее, налилось вдруг бордовым, легли синюшные тени. Он схватился за ребра и упал, ткнувшись лицом в траву.
В ранней молодости частенько жаловался Ваня на сердце, а потом, видно, изросся.

Кардиолог заверил, что все будет хорошо. Да только не знал, что приведется Ивану Грабисову вновь стать восемнадцатилетним. Сердце не выдержало.
Вася бросился к другу, но понял, что не успеет. Сделал шаг и почувствовал, как хлынула в тело волна энергии и легкости. Ивану на вид было уже не больше семи. Лазарев прикинул скорость обратного хода времени и понял, что бежать бесполезно. Слезы беспомощности брызнули из глаз. Василий схватил треногу и что было сил запустил в замерший домкрат. Рельс рухнул. Рядом лежало маленькое, не длиннее ладошки, большеголовое тельце Ивана Грабисова.
Плакать было некогда. Ивана он похоронил тут же, невдалеке за блестящим кольцом рельсов. Как следует замкнув печать, взял пленку, схватил машину и десятью минутами спустя, не говоря ни слова, рванул через проходную, через приемную и сурового секретаря прямо к самому Власу Сергеевичу.
Домой Вася Лазарев вернулся через две с лишним недели, непривычно молчаливый, с пасмурным и серым лицом. В его комнате в общежитии работников депо побывали не однажды — тщательно проверили, нет ли копий снятого фильма, фотографий, документов. Забрали все записи, сделанные рукой Ивана, даже поздравительные открытки. Оставили только фото, и то потому, что на нем знаменитый профессор выглядел слишком счастливым и открытым, чтобы быть узнанным теми, кто не был с ним лично знаком. Там, под фотографией, и сохранилась исписанная страница книги сказок — та, с которой позже Василий сделал пару копий.
Убедившись, что если не трогать старых трамвайных линий, можно жить как и раньше, а заодно — что таинственный местный феномен никак не получится использовать для поддержания молодости ведущих партийных работников и других ценных кадров страны, власти оставили Василия Игнатьевича в покое. Даже подписывать ничего не просили, и так ценность молчания объяснили доходчиво, понятней некуда.
Молодому энтузиасту дали добро на прокладку двух новых маршрутов. Василий еще поработал на своем втором маршруте, словно бы не замечая красноречивые намеки начальника депо на «не те годы», «пошаливающее здоровье», «дорогу молодым»… А как перевели на первый, через вокзал и парк — так и ушел.
— Почему? — не выдержал Михаил.
— Потому что не мог через парк… — просто отозвался Лазарев. — Я там за кольцом Ваню похоронил. Когда на поворот идешь, то место как на ладони видно. Подумал, буду всю смену через его могилу ездить — с ума сойду. Попросился на другой маршрут — отказали. Вот и уволился…
— Значит, — ни к кому конкретно не обращаясь, резюмировал Михаил, — доказательств у нас нет.
— Тридцать лет прошло, — заговорила бабушка, успокаивая. — Может, если эта пленка сохранилась, ее возможно будет достать в архивах. Наверняка уже никто толком не помнит, что это за фильм, и будут рады избавиться от хлама.
— У меня, Люсенька, знакомых ни в одном архиве отродясь не было, — развел руками Василий Игнатьевич. — Уже почитай лет шесть все знакомые здесь.
— И у меня никого подходящего на примете, — подхватил Михаил.
— Тогда… — задумчиво протянул Лазарев, — остается «эксперимент». Уж извини, Михаил Витальевич, но без твоей помощи нам трудновато бы пришлось. В современной технике я мало понимаю. Люсенька еще хорошо справляется, мобильный, дивиди… А я, уж простите, лучше с трамваем. Так что не раздобудешь ли ты нам подходящую камеру, треногу…
— Штатив, — поправил Михаил.

— Да хоть бы и так, — согласился Лазарев. — На разлом пойду я, у меня времени запас будет побольше. Еще нам домкрат хороший нужен. И как-то надо сделать, чтобы бригады раньше времени на работу не выехали.
— Это можно, — усмехнулся Михаил.
Он давно любил трамваи и, как всякий влюбленный, старался быть поближе к предмету обожания. Историков городу было более чем достаточно, вот и пошел в дорожные рабочие, поближе к рельсам. Укладывал дымящийся асфальт, случалось рисовать разметку. Ни от какой работы Михаил не отказывался. Мужики его знали, а он знал все как свои пять пальцев. Решил: уговорю, а если уговорить не получится, чем черт не шутит, позвоню из автомата, скажу, бомба — пока бегают, успеем.
Ни слова больше не говоря удивленным старикам, Мика зашагал по комнате, выискивая, где лучше связь, и нещадно терзая мобильник. Сперва позвонил соседу по дому Лехе. Леха жил тем, что снимал свадьбы и торжества, а потому аппаратуру имел на все случаи жизни. Слезными мольбами Михаил выбил обещание дать на денек видеокамеру и невзначай бросил, что пришлет за ней бабушку. Мол, не гоняй пожилую женщину на четвертый этаж — вынеси через десять минут к подъезду все необходимое для съемки. Потом вызвал два такси. После этого попытался дозвониться приятелю-вагоновожатому, но абонент оказался вне зоны действия сети.
Мика сунул телефон в карман и вопросительно глянул на замерших в своих креслах стариков.
— Василий Игнатьич, баб Люсь? — бодро улыбнулся он. — Сейчас такси приедет, а вы тут чаевничаете!
Старики торопливо набросили пальто.
Во дворе было шумно. Ребята в оранжевых жилетах, рядовые Управления дорожного хозяйства и благоустройства, резво грузили в машины все необходимое для демонтажа трамвайных рельсов.
Кто-то крикнул «Поберегись», и Михаил отступил в сторону, пропуская машину. И тут опомнился, замахал рукой. Ребята из кузова «ЗИЛа» помахали в ответ, мол, привет, Михаил Витальич.
Михаил побежал к другой машине.
— Мужики, — бросился он к троим незнакомым ребятам, на ходу сдвигая на затылок кепку и дружелюбно улыбаясь. — Это куда мои дружки поехали? Думал с ними после смены пивка выпить, а гляжу — укатили.
— В парк, рельсы рвать, — бросил один, не выпуская изо рта сигареты.
— Так завтра вроде? По ящику говорили? — спросил Михаил, чувствуя, как по спине ухнули врассыпную ледяные мурашки.
— Завтра, — согласился другой. — Только начальству охота рвение свое показать, вот и пустили одну бригаду пораньше…
— Пятилетку, б…, в четыре года, — пошутил третий, и вся троица загоготала, глядя, как их странноватый собеседник торопливой рысью припустил за ворота.
— Не иначе друзьям помогать побежал? — бросил ему вслед кто-то из рабочих. — Пиво не расплещи!
Но Михаил не слышал шутки. Он снова прыгнул в ожидавшее такси и почти крикнул шоферу: «В парк, вдоль трамвайных путей». Трясущимися пальцами набрал номер бабушки.
— Камеру взяли. Едем, — коротко ответила она.
Голос у бабушки был как всегда ровный и уверенный, и Мика сам понемногу успокоился, постарался дышать глубоко и медленно. Да только все усилия удержать нервную дрожь пошли прахом, когда среди лип показался знакомый «ЗИЛ»-«бычок», ткнувшийся синей мордой в голые кусты.

А вокруг него — рыжие пятна жилетов. Невдалеке пытался осторожно пролезть между густо разросшимися деревьями маленький желтый экскаватор.
Отпустив такси, Миха быстрым шагом направился к рабочим.
— Привет, Мишаныч, какими судьбами! — крикнул кто-то, замахали руками. Михаил принялся махать в ответ, переходя на бег. — Погоди — закончим, пива выпьем!
— Стойте, мужики, тут рельсы нельзя поднимать! — хрипло заорал он, продолжая размахивать руками.
Но его не услышали. Желтый экскаватор прорвался сквозь переплетенные ветки, ловко подхватил железной горстью уже разрезанные рельсы. И поволок поверху. Мужики принялись за работу. Молоденький парнишка, лет двадцати, не больше, видимо, стажер, как завороженный наблюдал на тем, как экскаваторщик ювелирно проводит захваченный рельс между нависшими ветвями лип. А Михаил, подхватив с земли лом, бросился туда, где зияла между рельсами широкая, в метр или полтора, щербина. Если положить лом на рельсы, может, и замкнется. Только бы хватило возраста…
Через три или четыре секунды стало очевидно, что оранжевый жилет парнишке существенно велик. Мальчик с удивлением оглядывал себя, пытаясь понять, что происходит.
— Уходи! — кричал ему Михаил, подбегая. — Уходи от ковша!
Но парнишка все никак не мог сообразить, что происходит. Мешковатая роба уже доходила ему до колен. Михаил подхватил его поперек тела, но оттащить не успел. Малец зашелся в младенческом крике, а потом исчез в складках робы. Рабочие, ведомые древним инстинктом самосохранения, бросились врассыпную, подальше от проклятого экскаватора. Из кабины выпрыгнул мужик лет тридцати с небольшим, и Михаил с трудом, но узнал в нем экскаваторщика дядю Гену. В прошлом году Гене праздновали шестьдесят.
— Какого х… здесь творится, твою мать?! — заорал дядя Гена, ощупывая обрастающую рыжими вихрами плешивую голову.
— Уходи от машины! — крикнул ему Михаил, срываясь на юношеский фальцет. — Подальше от путей!
А сам перехватил с каждой секундой тяжелеющий лом и, напрягая все силы, побежал к разрыву линии. Под ногами врастали в землю свежие кустики, над головой втягивались в серую древесину тонкие ветки.
Михаил запыхался, едва не уронил лом, потому как тот стал каким-то необычайно длинным и невероятно тяжелым. С неба брызнул мелкий холодный дождь, заблестели рельсы. И Мика залюбовался сияющими путями. Вдруг словно кто-то убрал от лица старую парниковую пленку, стали заметны детали: растресканная кора деревьев, тонкая прозрачная корка льда по краям луж, и все это разом, удивительное, захватывающее, захотело быть увиденным. Мика упустил лом, засунул палец в рот и уселся прямо на талый снег, радостно завертел головой. Мир медленно запрокинулся, завертелся, потом начал расплываться. И в этом расплывчатом мире появился кто-то очень знакомый и добрый. Чьи-то крупные сильные руки подхватили Мику, а потом передали в другие — теплые, мягкие. Голова закружилась. Потом Мику завернули в жесткое, колючее, пахнущее старостью. Захотелось спать.
Василий Игнатьевич Лазарев легко вспрыгнул в кабину экскаватора. Лом держал слабо, чуть промедлишь, и придется опять в школу. Бросать курить? Носить пиджачок с блестящими пуговицами? Ну уж нет! Рычаги управления легко легли в руки. Все-таки хорошо, что был в свое время Василий на все руки от скуки, не только трамваем научился управлять. Чему только не выучился на фронте. Где только не поработал после войны, пока не пришел в трамвайное депо.
Экскаватор ожил. Мертво повисший в его большой клешне рельс медленно пошел на прежнее место.

Экскаватор ожил. Мертво повисший в его большой клешне рельс медленно пошел на прежнее место.
— Люсенька, убирай! — крикнул он, высунувшись из кабины.
Людмила, в съехавшем на затылок берете, уже без пальто, подбежала, вытащила лом из канавки рельсов, и Василий Игнатьевич точно пристроил на место недостающую часть «печати». А Люсенька, легкая как девчонка, уже неслась обратно, в глубину парка, где на скамейке, завернутый в ее пальто, спал маленький Мика. А рядом лежала забытая в суматохе камера.
Вагон повернул на кольце у старого вокзала. Небо, высокое в своей искристой апрельской синеве, внезапно хлынуло в лицо, и Василий прищурился, приложил руку козырьком к глазам, вгляделся в разномастную толпу на трамвайной остановке. Там, среди жмурящихся от яркого солнца, почти по-летнему одетых граждан, стояла Люсенька. Положив голову на ее плечо, дремал Мика.
Василий остановил вагон — и она юркнула в переднюю дверь, прислонилась к перегородке кабины. Двери закрылись, и трамвай, медленно набирая скорость, понесся прочь от вокзала между низкими березами Станционной, хлеставшими по стеклам мокрыми после дождя голыми ветками. Солнце щедро лилось в высыхающие лужи, отсвечивало в серебряной сетке ручьев и рельсов. На припеках робко желтели первые одуванчики. А город звенел от проснувшихся птиц. И среди шума и щебета летел, грохоча на поворотах и стрелках, синий вагон.
Василий улыбнулся, поймал в зеркале спокойный и ласковый взгляд Люсеньки и решил, что все будет хорошо. Им по тридцать лет, и впереди вся жизнь. Такая, какую они решатся прожить. Новая жизнь.
Вагон летел и пел на одной гудящей низкой ноте, и какой-то ребенок, прижавшись лицом к стеклу, пел вместе с ним, чувствуя, как приятно вибрирует внутри весенняя песня трамвая.
Посвящается тем, кого уже нет: бабушке, дедушке и ивановскому трамваю.
Сергей Игнатьев
Маяк для Нагльфара
Die Schlacht, sie tobt so wunderbar
mit berstender Gewalt’.
Feurig blitzend, donnernd, krachen
naht das Ende bald! [19]
Equilibrium
— Си-до-ров, — пробормотал особист по слогам, как считалочку. — Маркус Иванович.
Так, будто пробовал на вкус. Будто произносил его имя в первый раз за прошедшие двое суток.
Сыграл со мной батя шутку, подумал капитан, большой был оригинал.
Все в роду испокон веку — Иваны, и отец, и дед, и прадед. А меня Маркусом назвал, в честь товарища Маркса, автора книги «Капитал» и товарища Кустодиева, автора картины «Большевик».
«Новую жизнь строим, радостную», — говорил батя, приходя с работы. «Лес рубят — щепки летят», — отвечал на тревожный бабский шепот, классово чуждый. «Это ошибка, Зинаида, ТАМ во всем разберутся, скоро вернусь», — в прихожей, вбивая твердые, намозоленные руки в рукава пальто. Уходил в сопровождении людей со смазанными, не в фокусе, лицами.
Не разобрались. Не вернулся.
Теперь, видать, капитана черед пришел.
Особист пристально разглядывал содержимое раскрытой папки. Так, будто и ее видел впервые.
— Что ж мне с тобой делать-то, Маркус Иваныч?
Капитан промолчал. Попробовал поймать взгляд следователя, но тот быстро, умело отвел глаза.
У него было улыбчивое румяное лицо в россыпях веснушек и оттопыренные малиновые уши.

Лет двадцать — сидоровский ровесник.
На Рязанцева похож, подумал Сидоров, такой же конопатый. Как он там? Спросить? Вряд ли скажет.
— Вижу ведь, что не враг, — продолжал особист дружелюбно. — Вижу, что наш, советский человек… Ордена у тебя, ранения. Цельную саперную роту доверили. Двадцать с небольшим, а уже капитан! Как умудрился-то?
Сидоров разлепил губы:
— Быстро учусь, гражданин следователь. Мне еще на курсах говорили.
— Ню-ню, — хмыкнул особист. — Даже вон к Звезде тебя представляли! Так что ж ты мне… Что ж ты мне сказки-то эти, а… Зачем усугубляешь-то?
Сидоров медленно поднес ладонь к лицу, потер двухдневную щетину.
За спиной у особиста постукивали гигантские напольные часы, покрытые сложной резьбой. Рядом каминный портал, оленьи и кабаньи головы. Между камином и часами — пыльные рыцарские доспехи, а выше фотопортрет плешивого контр-адмирала кригсмарине при рыцарском кресте, кортике и монокле. Адмирал, похожий на птицу-секретаря, заносчиво пялился на капитана сверху вниз.
Особист перехватил взгляд Сидорова, обернулся на портрет, довольно крякнул:
— Спросишь, почему не снял?
Капитан не собирался спрашивать.
— Пускай смотрит! Пусть видит, фриц, кто теперь в его хоромах сидит. Ишь, рожа-то довольная!
Он обвел комнату смакующим взглядом.
— Устроились, а? — Зашарил по столу, взял портсигар. — Скажи, Иваныч? Картин понавешали, вазы вон, портиеры. Орестократея гребаная… Курить будешь?
Сидоров кивнул.
Особист раскрыл портсигар, дал папиросу, прикурил ему, затем себе, откинувшись, пустил в потолок дымную струю.
— А ты вот все молчишь, — сказал он с неудовольствием. — Не хочешь ты все-таки идти мне навстречу.
Не мытьем так катаньем, подумал Сидоров равнодушно. Скорей бы все это закончилось, что ли?
— Все рассказал, гражданин следователь. Все, как было. Слово в слово.
Особист охотно закивал, поглядел в папку, приоткрыл было рот, но тут за дверью послышался невнятный шум, протестующие возгласы часового.
Дверь, скрипнув, распахнулась.
Капитан краем глаза отметил стремительное движение, почувствовал запах одеколона.
Особист глянул, гневная тень сменилась на лице застывшим казенным выражением. Поспешно вскочил, грохоча креслом по паркету, встал навытяжку.
— Пойди погуляй, лейтенант.
Особист кивнул, тряхнув русым вихром, подхватил фуражку, пропал из поля зрения.
Дверь закрылась с аккуратным скрипом.
Пришедший, Сидоров чувствовал затылком, неподвижно стоял у входа в комнату, смотрел на него.
По паркету прогремели каблуки. Обогнув стол стремительной тенью, показался незнакомый майор в расстегнутой шинели.
Он с чувством выдохнул, как человек, уставший после долгой дороги, добравшийся до места назначения, где теперь предстоит сложное, ответственное дело. Стоя, перелистнул несколько вложенных в папку листков. Снял фуражку с синей тульей, пригладил темные волосы, зализанные назад. Сел в кресло. Все эти действия у него получились стремительными, в то же время экономными и точными.
Положив на стол руки в черных перчатках, он впился Сидорову в глаза цепким, пронзительным взглядом.

В нем было что-то неправильное, в этом майоре. Что-то от артистов трофейных черно-белых фильмов. Выглядел он гладко, даже глянцевито, и чувствовалось в нем нечто заграничное — принципиально, бесповоротно чужое. Иссиня-бледный цвет лица только подчеркивал это ощущение.
Будто солнца избегает, подумал капитан, глядя в тусклые глаза.
— Иванов, — коротко представился майор. — Заманали вас особисты, я смотрю. Спали хоть, Маркус Иваныч?
— Спал, товарищ майор, — хрипло соврал Сидоров.
Задним числом отметил, что опять по привычке перескочил с «гражданина» на «товарища». Но майор его не одернул, как тот, предыдущий.
Этот не мальчишка, подумал капитан, этот всерьез за меня возьмется. Робости перед прибывшим он в себе не ощущал. Спать уже почти не хотелось. Скорее хотелось Проснуться.
— Рапорт прочитал, пока добирался. Можете не пересказывать. Вижу, не раз уже приходилось. Хреновая история вышла, ничего не скажешь. За бойцов не волнуйтесь, на контроль взял. Одному операцию вчера сделали, пацан совсем… Как его, Рязанов?
— Рязанцев, — тихо сказал капитан. — Как он?
— Выкарабкается. — Майор, все в той же порывистой манере, выдвигал ящики стола, мельком заглядывал в них. — Ох ты…
Вытащил бутылку коньяка.
— Будете?
Сидоров не понимал, что за игру тот затеял. Ждал всякого. Кнута, положим, еще не применяли. Решили начать с пряника?
Майор разливал по рюмкам, извлеченным из того же ящика. Выставил одну перед капитаном.
— Давайте-ка. За здоровье ребят ваших!
Сидоров твердой рукой взял рюмку, медленно поднес ко рту, выпил.
Почувствовал, как расползается внутри теплая волна. Пружина медленно распрямлялась. Кошмар, начавшийся двое суток назад, начал не рассеиваться, вовсе нет, но переходить на новый уровень, вглубь, во тьму. Не оставляя надежды проснуться в блиндаже от сыплющегося на лицо песка, гула канонады на «передке» и бормотания толстого и вислоусого заместителя Маслаченки, трясущего за плечо.
Майор уже разливал по второму кругу:
— Я вам верю, Сидоров… Ну, еще по одной!
Принимая рюмку, капитан попытался осмыслить услышанное.
В дверь деликатно постучали.
— Старшина, ты?
— Тахтощна, нащальника! — ответили из-за двери, кто-то шикнул там (особист подслушивает, догадался Сидоров), и старшина поспешно добавил: — Таварища маиорама!
— Заноси! — Иванов подмигнул капитану. — Я уж насчет жратвы распорядился. А то выглядите вы препаршиво.
Вошел сержант-таджик, прошедшие два дня карауливший Сидорова. Камерой ему служил винный погреб внизу, где помещались титанических размеров бочки и царила кромешная тьма.
Капитан наконец осмыслил услышанное:
— Верите, товарищ майор?
Вчера ночью, размышляя о своем положении, он решил, что сошел с ума.
Ответственности это с него не снимало, но зато так проще было смириться с увиденным. Признав себя сумасшедшим, успокоился.
Это было логично, трехнуться умом — после двух ранений, после контузий — сколько их было? — он попытался сосчитать и сбился.

И вот появляется этот странный майор, похожий на черно-белого американского артиста, и говорит, что верит ему. Один из их хитрых приемчиков?
Он просто не может верить мне, потому что я сам не верю в то, что видел.
— И вы читали мой рапорт?
— Читал.
Старшина выставил перед майором дымящуюся тарелку с серыми макаронами, тушенкой и луком, и стакан горячего чая в подстаканнике.
Рот у Сидорова наполнился вязкой слюной.
Ухватив цепкий взгляд Иванова, старшина стушевался, переставил тарелку и чай поближе к Сидорову. Майор отослал его движением руки:
— Ешьте! Вы мне понадобитесь сытым и бодрым. Предстоит много работы. Вам бы выспаться не помешало, но на это, увы, нет времени.
— Вы хотите, сказать, товарищ майор…
— Да. Доедайте. И поедем смотреть этих ваших…
Иванов сделал паузу, заглянул в папку следователя, ухмыльнулся:
— Этих ваших эсэсовцев-упырей.
У «Виллиса» во дворе комендатуры курили двое, неуловимо похожие на майора и притом совершенно ему противоположные.
В отличие от Иванова имели вольно-партизанский вид: один, плечистый и мордастый, в заношенном черном комбинезоне и линялой пилотке; второй худощавый, в галифе и потертой кожаной куртке, с небрежной челкой из-под кубанки. Общее с майором — такой же бледно-землистый цвет лица.
Будто в одном подвале всю войну просидели, зло подумал Сидоров. Развивать эту мысль не хотелось.
— Знакомьтесь с моими ребятами. Снегов, Тибетов.
Мордатый Тибетов равнодушно козырнул, Снегов коротко кивнул, втаптывая окурок сапогом.
В поведении их была не привычная наглость штабных или вкрадчивая фамильярность особистов, а скорее некое мутное пренебрежение ко всему происходящему вокруг.
Хороши, подумал капитан. Мне б в роту таких субчиков, устроил бы им веселую жизнь.
Званий майор не озвучил, знаков различия не было. Фамилии казались затертыми от частого употребления псевдонимами.
Вспомнив пословицу про чужой монастырский устав, капитан молча козырнул.
Феникс — Немезису:
В ответ на Ваш запрос сообщаю, в июне 1939 г. согласно сведениям упомян. ранее источника, в г. Шлагенбург (рейхсгау Бранденбургская Марка) — руководство СС стягивает значительн. экономич. труд. ресурсы для осуществление проекта «Йотунштейн». В апреле 1943 г. получены сов. секр. данные о переводе нескольких групп ученых, занятых в проектах класса «Вундерваффе» из различн. областей рейха в проект «Йотунштейн». В мае 1943 г. получены данные о возведении в районе г. Шлагенбург комплекса исслед-ских лабораторий. Согласно имеющимся сведениям, объект успешно функционирует. Ведутся активные эксперименты, в т. ч. на заключенных конц. лагерей гестапо. Руководит проектом предполож. д-р Юрген Мария Хексер (Общество кайзера Вильгельма; Рейхсминистерство науки, воспитания и нар. образования).
Вывод: в районе г. Шлагенбург по инициативе рейхсфюрера СС в условиях повыш. секретности создан один из крупнейших в рейхе научн. — исслед. комплексов. Кадровый состав и предмет исследований проекта уточняю. Продолжаю изыскания.
Рекомендация: форсировать развед. деятельность в данном направлении, привлечь доп. ресурсы. Прошу вашего разрешения на особые действия.
Немезис — Фениксу:
Продолжать изыскательную работу по проекту «Башня магов».

Немезис — Фениксу:
Продолжать изыскательную работу по проекту «Башня магов». Особые действия запрещаю. Удачной охоты.
Штурмтигр — Немезису:
В феврале 1943 г. с Восточного фронта в Йотунштейн (г. Шлагенбург) переброшен особый батальон СС «Нифльхель», находящийся в прямом подчинении рейхсфюрера. Командует батальоном оберфюрер Эберхард фон Блютфляйшер. Отбор кандидатов осуществляется из числа отличившихся на Вост. фронте ветеранов частей СС; руководит отбором штандартенфюрер Гельмут Циммерманн. Утверждает кандидатов лично Гиммлер. Возможность успешной операции по внедрению оцениваю как маловероятную. Подробные данные по личному составу прилагаю шифром.
Немезис — Штурмтигру:
Продолжать действия согласно общему распорядку. Удачной охоты.
Танаис — Немезису:
Согласно распоряжению осуществл. внедрение в общество «Служителей Маяка» (г. Берлин). Установлены следующие фигуранты: оберфюрер СС Гольц, штандартенфюрер СС Бош, штандартенфюрер СС Краузе, проф. Ахенвальд, проф. Гримм, проф. Йенсен. Согласно плану «Бумеранг» осуществл. ликвидация фигурантов. Связь общества С.М. с проектом «Башня магов» не подтверждена. Продолжаю дальнейшие действия согласно общему распорядку.
Немезис — Танаис:
Дальнейшие действия запрещаю. Приказываю вернуться на исходный объект. Канал для перехода прежний. Удачной охоты.
«Виллис», подпрыгивая на ухабах и рытвинах, несется от комендатуры к окраине городка.
Там, за сгоревшей станцией и железнодорожными путями — траншеи второго эшелона, развороченные артиллерией поля, а за ними гудит и громыхает разрывами, посверкивает зарницами передовая.
Сидоров отмечает изменения, произошедшие за два дня, что он томился в винном погребе под охраной старшины-таджика.
Повсюду царит сосредоточенное, несуетливое движение. Кривые улочки заполнены бойцами химвойск, многие в полных защитных костюмах и противогазах. Попадаются среди них огнеметчики с тяжелыми баллонами. Проезжают навстречу внушительные цистерны. На главной площади тарахтит мотором «Т-34». Повсюду синие тульи госбезопасности. Несколько взводов в форме НКВД выдвигаются к окраине походным шагом, с вещмешками и автоматами через плечо. На перекрестке выстроилась, слушая указания командира, шеренга собаководов с овчарками у ноги. Громыхает навстречу грузовичок-полуторка, чей кузов под завязку набит мрачными парнями с «ППШ», в пятнистых маскхалатах.
С особым удовлетворением Сидоров отмечает, что среди прибывших хватает и своего брата-сапера, с металлоискателями и гигантскими ножницами (резать колючку), с пилами и топорами, с якорями-кошками и связками предупреждающих табличек.
Сидоров стоит у стола в штабном блиндаже, напротив карты, переводит взгляд с одного разведчика на другого.
Все смотрят на него. Разведчики удивлены. Он вызвался идти вместе с ними.
Иванов постукивает карандашом по планшету:
— Вам приходилось принимать участие в диверсионных операциях?
— Никак нет.
— В прямых боестолкновениях?
— Так точно.
— Я не про ту ситуацию, два дня назад. До этого?
— Никак нет.
Сидоров смотрит в бесцветные глаза майора:
— По минным полям смогу вас провести только я. Должен идти с вами.

Должен идти с вами.
Частично это правда. Да, только он знает проходы. Но есть еще причина — он хочет вернуться. Хочет поквитаться. Трое его людей остались в лесу, еще один умер в госпитале, двоих пытаются спасти.
Все его понимают, даже майор:
— Возражения есть?
Возражений нет.
— Уверены, капитан? — Иванов заранее знает ответ.
Группа готова к выступлению — пятнистые маскхалаты, десантные «ППС-43», противогазные сумки, штурмовые ножи, «токаревы» и трофейные «люгеры».
Иванов разбивает подчиненных на боевые двойки:
— После того, как Сидоров выведет вас на исходную, разбираете сектора. Сигнал красная ракета. Тибет, Яранга — берут часовых. Топор, Крысолов — по сектору А, Гравер, Зодиак — сектор Б, Метла, Краб — работаете по центру. Снег, Сидоров — координация, прикрытие, связь. Задача — осмотр подходов, захват языка, общая оценка ситуации. В драку не ввязываться, контакта избегать. Быть предельно внимательными… Все готовы?
Все готовы. Снег кивает Сидорову.
— Удачной охоты! — Иванов хлопает ладонями, обтянутыми перчаточной кожей.
В лунном свете кажется, глаза его изменились. Мелькнули искры, отражения лунного света. Появилось что-то живое.
Группа направляется в проход, прорезанный в проволочных заграждениях ребятами Сидорова три дня назад.
Дальше, за колючкой, тянется минное поле, торчат противотанковые ежи. У опушки развороченные прямым попаданием останки ДОТа, похожие на фантастический цветок, раскрывший закопченные бетонные лепестки.
Кое-где таблички, поставленные сидоровской ротой. Они продвинулись далеко в лес, и все там было усеяно минами. Это их насторожило, но к тому, что последовало, все равно оказались не готовы.
Сидоров ползет первым, широко загребая рукой, вокруг которой обмотан ремень «ППШ». Остальные следуют за ним совершенно бесшумно. Кажется, даже не дышат.
Капитан рад такой компании. Рад, что возвращается.
Двойки, с автоматами наготове, пригнувшись, короткими перебежками расходятся по секторам.
— Вот он, Йотунштейн… — шепчет Снег. — Хренова громада, а?
Они с Сидоровым лежат на сосновых иглах, в начале уходящего вниз крутого спуска.
— В этом пейзаже есть что-то поэтическое…
Ничего поэтического Сидоров впереди не видит, он равнодушен к поэзии. Впереди, в тусклом лунном свете, массивные развалины.
Когда-то здесь стоял замок, высокий и суровый, грубой кладки. Превратился в руины, зарос мхом, был поглощен лесом. А лет пять назад пришли сюда сытые люди в черных мундирах, крича и щелкая затворами, согнали толпу голодных людей в лохмотьях, с кирками и лопатами. Вырубили лес вокруг, прокопали траншеи, установили пулеметные гнезда, натянули ряды колючки. Расчистили даже целую взлетную полосу, вон она, проступает в тумане, проплешиной в густой чаще.
Часовых не видно. И развалины, и хитро вписывающиеся в них укрепления кажутся брошенными.
— Схема у нас паршивая, конечно, — говорит Снег. — Но если по ней судить, подвалы тут и раньше были ого-го, а пару этажей вниз они к ним точно добавили. Называется вся эта система «Хельбункер». И черт его знает, что там скрывается под землей, какая вундервафля.
Он подмигивает капитану, улыбается сжатыми губами.

Сидоров из вежливости улыбается в ответ. Не чувствует себя своим среди этих парней с глазами стариков, чудными кличками и запутанной иерархией.
— Знаешь, кто такая эта Хель? — продолжает Снег. — Повелительница мира мертвых, Нифльхеля. Страны вечного холода, голода и болезней. Восседает на троне, зовущемся Одр Хвори. Полчища бессловесных мертвецов прислуживают ей. Умерших от болезней, старости, павших в бою бесславно. Для кого закрыты чертоги Вальгаллы.
Сидоров кивает, ожидая продолжения.
— Росту в ней, как у Рабочего и Колхозницы товарища Мухиной. Может, даже выше. Одна половина тела черно-синяя, другая мертвенно-бледная, потому зовется сине-белой Хель. Лицо и торс от живой женщины, а ноги и руки — трупные, разлагаются. Вообрази, такую красоту встретить?
Он кивает на сидоровский «ППШ»:
— Такую «папашей» не взять. Такую разве что зениткой!
— Шутишь?
— Шучу. А ты чего пригорюнился?
— Эти твари тут трех моих ребят положили. Плевать, что там внизу у них, хель-шмель… Мне бы только добраться до них. Уковыляют, сволочи, в свою вальгалу со шмайссерами в задницах!
Лежат на мягком ковре из хвои и ждут.
Сидоров сверяется с часами — прошло двадцать минут, а ушедшие двойки не дают вестей. Это странное место будто проглотило их, не оставив и следа.
Оберфюрер фон Блютфляйшер сидит на КП, слушает доклады офицеров, подпирая висок кулаком, курит, слушает доклады радистов, потирает пальцами веки, курит, слушает доклады ученых, снова курит.
Безумие продолжается четвертые сутки, и ему не видно конца. Так бывает всегда, если все идет слишком гладко. А они добились выдающихся успехов.
Невзирая на то, что рейх разваливается на куски, победоносный вермахт отступает, а мудрый фюрер окончательно рехнулся… У Блютфляйшера все получилось.
После стольких неудачных попыток им удается создать прототип. Идеальную модель, изящный трафарет, на который было потрачено столько ресурсов.
Гиммлер будет доволен. Конечно, если Блютфляйшер выберется отсюда живым для личного доклада.
Оберфюрер вертит на безымянном пальце наградное кольцо, смотрит сквозь панорамное окно из бронированного стекла на приготовления прототипов.
В юности он почитывал Конфуция, и ему понравилось то место, про ветер перемен, при котором одни возводят стены, а другие строят ветряные мельницы. Продолжение фразы, про то, что при разных принципах не найти общего языка, — это оберфюреру было уже неинтересно. Он был практик, к тому же не силен по части компромиссов.
Блютфляйшер отворачивается от панорамного окна, видит красное потное лицо штандартенфюрера Циммерманна. Тот, оказывается, все еще тут.
Даже говорит что-то о потерях, о прорыве периметра, о том, что в Шлагенбурге русские.
Оберфюрер не слушает его. Думает, что, если бы вел дневник, мог записать в него: «Когда дует ветер перемен, глупцы залезают в ближайшую канаву, а мудрецы строят мельницы».
Стряхнув пепел, молча указывает Циммерманну тлеющей сигаретой на панорамное окно.
За ним высокий сводчатый зал, похожий одновременно на цех оборонного предприятия и крупный полевой госпиталь. Там перемешаны в равных пропорциях решетчатые фермы и белые халаты персонала, штабеля бочек и ряды коек, ржавчина и пот, спутанные провода и окровавленная вата, ведра с нечистотами и ящики с патронами.

Там, под руководством оберфюрера, благодаря его чуткому контролю над безумным гением доктора Юргена Марии Хексера (тот носится внизу, всклокоченный, размахивает тощими руками, как вдохновенный дирижер), были рождены прототипы.
Толстяк, устав от монолога, отдувается, смотрит вниз. Понимает, что предлагает командир. Краска сошла с толстых щек, уступив место нездоровой бледности, пот градом льется со лба.
Оберфюрер медленно кивает, как бы подтверждая серьезность не высказанных вслух намерений.
Утечка антиматерии, на кодовом языке вещество-Торн, обозначаемое одноименной руной (руна Торн, изображающая шип и символизирующая турсов, троллей, гоблинов, а также Врата и торжество скрытых отрицательных сил — точное и исчерпывающее определение проекта «Хельбункер»), эта утечка добавила им проблем.
Зато она предоставила прекрасную возможность испытать прототипы в деле.
Блютфляйшер смотрит на Циммерманна тем взглядом, который особым образом действует на подобных людей. Чуть откинув назад голову, прищурившись, вопросительно.
Толстяк, ожидаемо, выкатывает глаза, вскидывает правую ладонь. Сипит «яволь, майн фюрер!», щелкает каблуками. Шумно пыхтя, гремит сапогами вниз по железной лестнице, исполнять приказ.
Затушив в пепельнице сигарету, Блютфляйшер с удовлетворением отмечает, что в ходе брифинга не произнес даже полуслова.
Время утекает вместе с бегом рваных туч, заслоняющих луну, звоном ветра в сосновых кронах и осыпающимися с откоса мелкими камешками.
Разведчики все не возвращаются.
Зато в лесу, с той стороны, откуда они пришли и где все напичкано минами, раздается глухой взрыв.
— Какого хрена? — Снег оборачивается.
Их человек десять. Все в пятнистых куртках эсэсовских егерей, в обтянутых сеткой касках, убранных папоротниками.
Они бегут через лес, и ни у одного нет оружия.
«Врукопашную?» — удивляется Сидоров, вскидывая «ППШ». — «Или снова… ЭТИ?!»
Луна выходит из-за туч, освещая приближающихся эсэсовцев.
Видно, что их форма изорвана, один голый по пояс, у всех перепачканы лица, и все скалятся на бегу, будто улыбаются. Будто это шутливое состязание вперегонки, и всем им очень весело.
Один бежит быстрее других, приближается, астматически сипя, хрустя валежником, отмахивая прямо вытянутыми руками. Чем ближе, тем отчетливее видно, что кожа на его щеке свисает клочьями, вместо глаз — выпученные бельма.
Остальные выглядят не лучше. Бегут молча, но перепачканные рты их оскалены, с них срываются нитки слюны и темной крови.
— Твою мать, — говорит Снег с почти восхищенным выражением. — Гребаный ты ж свет, это же…
Сидоров реагирует быстрее.
Уперев приклад в плечо, поводит стволом «папаши», прицеливается, бьет одиночным.
У ближайшего эсэсовца из головы вылетает темный фонтанчик, его откидывает вниз по склону.
Второй, получив пулю в лоб, дернувшись всем телом, рушится следом.
Снег вскидывает «ППС», бьет короткой очередью.
Фрицы складываются пополам, кубарем летят вниз.
Оставшихся это не останавливает. Они целеустремленно бегут вверх по откосу. У ближайшего разворочено брюхо, свисает студенистая мотня.
— Про них толковал особистам? — кричит Снег в перерывах между выстрелами.

— Да! Не ожидал?! — «ППШ» гулко бьет одиночным.
— Гребаные мертвяки! Сидоров, в голову цель, понял? — «ППС» вторит эхом.
— Почему в голову?!
— Уже видел такое! Прикрой!
Снег кидается к рации.
Сидоров стреляет очередью. Срезает двоих, они, размахивая скрюченными руками, катятся вниз, погребая под собой третьего.
Еще трое настойчиво карабкаются вверх. У одного разодрана голова, лохмотья кожи открывают блеск черепной кости.
Тишину нарушает лишь вой ветра в кронах, хруст валежника под множеством ног, сиплый хрип и редкие одиночные выстрелы.
— Немезис, я Снег! Ведем бой, как поняли меня, прием?
Напялив наушники, он крутит верньер, оглядывается на подступающих мертвяков.
Сидоров дает очередь, срезает нескольких, следующей выкашивает оставшихся.
Полуминутного затишья как раз хватает, чтобы сменить магазин.
— Немезис, я Снег! Ведем бой на объекте! Атакованы мертвяками, прием!
— Снег, я Немезис! Не шшш…нял, повтор…
— Я Снег, атакованы ходячими мертвяками, как поняли меня, прием?
— Что… шшш…ня?! Какими шшш… …твяками? Прием!
— Гребаные умертвия! Прием! Меняем позицию! Обеспечьте карантин! Карантин, как поняли?!
— Вас …нял, понял! Держи… шшш…
Сзади раздается громкий хрип.
Снег оборачивается, сбрасывая наушники, хватает автомат, ловит в прицел в бегущего к нему мертвяка в разодранной маскировочной робе.
Очередь разносит его голову в клочья.
— Сидоров, видишь ход? — Снег указывает на развалины. — Слева, за пулеметным гнездом. Прорываемся к нему! Бегом!
Йотунштейн снаружи — нагромождения замшелых камней и обвалившиеся арки, поросшие мохом.
Внутри — лабиринт запутанных бетонных ходов, оплетенный толстыми проводами, тускло освещенный электричеством.
В глубинах здания заунывно воет сирена.
С автоматами наготове Сидоров и Снег бегут вперед.
За поворотом коридора впереди слышен слитный грохот сапог:
— Пасс ауф! Лос, лос! [20]
Они ныряют в боковое ответвление коридора.
Впереди распахнутая стальная дверь. От нее тянется за угол широкий кровавый след. За углом темно, доносится чавканье и урчание.
Снег из-за угла заглядывает в коридор. Чавканье смолкает. Из темноты приближаются хрипы, тяжелое дыхание.
Снег выходит из-за стены и бьет одиночными. Во вспышках выстрелов дергается тело в драном черном мундире, с окровавленной оскаленной пастью.
Они бегут дальше, коридор выходит на открытую галерею с хлипким решетчатым ограждением. За ним — подобие вокзального зала ожидания.
Мозаичный пол, высоченный камин, в полстены алеют штандарты со свастиками, по углам свалены ящики.
С одной стороны в зал врывается, хрипя, дыша с присвистом, наседая друг на друга, спотыкаясь, падая, царапая руками пол, толпа в лохмотьях черных мундиров, белых халатов и серых рабочих комбинезонов.
С другого конца зала из высоких дверей выбегает взвод солдат с «маузерками».

С другого конца зала из высоких дверей выбегает взвод солдат с «маузерками».
— Аларм, аларм! [21] — офицер на бегу размахивает «люгером». — Дас фоер онэ бэфэль! [22]
Взвод стреляет от дверей, перезаряжают винтовки.
Ефрейтор, бросив «МП-40», хрипя и плюясь кровью, бежит назад к дверям. Офицер в упор стреляет в него.
Солдаты сходятся с толпой мертвяков врукопашную, их сминают, офицер бежит, держась за окровавленную руку, орет:
— Шайзе, вир харэ лассэн!! Их бин фервундэт! [23]
Он замедляет ход, голова трясется, изо рта, пузырясь, течет пена. Отбросив «люгер», офицер кидается под ноги своим в панике бегущим солдатам, вцепляется одному из них в сапог зубами. Солдат падает, роняя винтовку. Бывший командир вгрызается в его шею.
Из дверей выходят двое в противогазных масках и длинных огнеупорных плащах, поливают из огнеметов и подступающих мертвяков, и бегущих от них эсэсовцев.
Охваченные пламенем мертвяки налетают на них, подмяв копошащейся массой, задние ряды напирают, карабкаются через тех, что заняты пиршеством, врываются в распахнутые створки.
Снег молча тянет Сидорова по галерее влево.
Внизу кипит кровавый пир мертвяков. Брызги темной крови летят на алые нацистские штандарты вдоль стен.
Штандартенфюрер Циммерманн, пыхтя и отдуваясь, бежит по взлетной полосе.
Он торжествует. Его час пришел!
Напыщенный индюк Блютфляйшер даже не представляет, во что ввязался. Он думает, что у него все под контролем. Думает, толстомясый дурак у него на коротком поводке, боится его до усрачки. Думает, что утечка Торн-вещества — досадная случайность, которая хоть и создает помехи проекту безумца Хексера, но зато может быть использована для тестирования его чертовых прототипов. Слепец, он думает, что утечка Торн-вещества — случайность!
В продолжение игры в толстого дурака Циммерманн послушно выпустил прототипов.
Но скоро все эти игры закончатся. Он почти достиг точки своего назначения.
За краем взлетной полосы среди леса расчищена широкая поляна. Кругом стоят высокие резные камни, очень массивные, очень древние.
Гиммлеры и гитлеры приходят и уходят, долг перед фюрером и рейхом — чепуха в сравнении с истинным Призванием.
Он, Циммерманн — избранный, первый среди равных в кругу Служителей Маяка. СС рядом с ними — сборище злых прыщавых подростков.
С трудом переводя дух, штандартенфюрер выходит на середину круга, образованного древними камнями.
Маяк для Нагльфара, он зажжет его!
Маяк для корабля, сделанного из ногтей мертвецов.
Грядет Рагнарек, и яростный шквал освободит Нагльфар, он покинет пределы царства Великой Хель и по льду повезет армию йотунов на поле Вигрид, поле последней битвы.
Вот он, Маяк!
Циммерманн стоит посреди него.
Утечка Торн-вещества превратила персонал «Хельбункера» в толпу жадных до плоти ходячих мертвецов. Оберфюрер, стальная задница, лишь довершит задуманное, выпустив их с Хексером детище, прототипов.
Это место уже наполнено черной яростью.
Еще чуть-чуть, и хватит искры, чтобы запалить неугасимое призрачное пламя. Никто из смертных не сможет узреть его, но дыхание его на своих лицах почувствуют все.
Циммерманн зажигает горючую смесь, заполняющую канавы посреди площадки, складывающиеся в руну торн — турисаз.

В центре пламенной руны толстый человечек в черном тянет руки к небу, нараспев читая древнее заклятье.
Ничего общего нет у смешной фигурки, будто слезшей со штыка красноармейца на плакате Кукрыниксов, с грохочущим снежной лавиной голосом, что чеканит имена йотунов, призываемых в мир живых:
— МОДГУД! ГУТТУНГ! МОККУРКАЛЬФИ! МУНДИЛЬФЙОРИ! СУТТУНГ! СКРИМИР! ГИМИР! ВАФТРУДНИР! ХРЭСВЕЛЬГИР!..
Сидоров и Снег вбегают в зал размером с футбольную площадку.
На противоположном конце зала — стальные створки ворот, с них скалятся черепа, из динамиков под потолком течет гнусавый, механически искаженный голос:
— Ахтунг. Ахтунг. Дас юберзольдатен ауфарэн лассэн. Стопфен фоле, дэкунг.
— Чего он талдычит, а? — спрашивает Сидоров.
— Говорит, кончай палить, ховайся, юберсолдаты выходят на позиции.
— Это еще, на хрен, кто?
Из угла выбегает, тараща выкаченные белки, посиневший роттенфюрер.
Сидоров вскидывает «люгер», стреляет ему в голову.
Мертвяка отбрасывает на штабель ящиков.
— Ахтунг. Ахтунг…
Они укрываются за нагромождением ржавых труб.
Пол под ногами дрожит. Створки с нарисованными черепами, дребезжа, разъезжаются в стороны.
Оттуда, издавая металлический лязг и приглушенное жужжание, выдвигаются две фигуры громадного роста, с ног до головы закованные в темную броню.
Фигуры наступают медленно, каждый шаг отдается эхом, а пол дрожит под ногами.
— Ахтунг. Ахтунг. Дас юберзольдатен ауфарэн… [24]
Лица великанов скрыты глухими шлемами с красными смотровыми линзами, тела, как портупеей, опоясаны пулеметными лентами, у обоих вместо правой конечности — многоствольный пулемет, вроде гатлинговской картечницы.
— Дас зейль ист ауфгедехт [25] , — возвещает скрежещущий механический голос. — Цу ангриф!
Толпа мертвяков врывается в зал.
Бронированные великаны встречают ее свинцовым шквалом. Пулеметы ревут, изрыгая ливень пуль, разносят толпу в клочья.
Все кончено в считаные минуты.
— Дас зейль ист ауфгедехт.
Красные линзы уставлены на Снега и Сидорова.
Вторая фигура с механическим жужжанием поворачивает голову. Оба наводят пулеметы.
Но тут в другом конце зала появляется некто в драном пятнистом маскхалате, с фаустпатроном в руках.
— Эй, бегемот! — басом возвещает он. — Отведай-ка ЭТОГО!
Оставляя дымный шлейф, граната врезается в спину великана, раздается оглушительный взрыв, ошметки раскаленной стали разлетаются окрест.
Следом за первым гранатометчиком выбегают еще двое в маскхалатах, каждый делает по выстрелу.
Вторую фигуру, которая с жужжанием разворачивается к ним, наводя пулемет, разносит в клочья.
— Тибет, мы здесь!
Разведчики бегут к ним через зал, здоровяк Тибет замедляет ход:
— Снег, слышишь?
Слышит даже Сидоров.
Металлический лязг где-то под потолком, низкое шипение. С этим низким аспидовым шипением зал затягивает клубами горчично-желтого дыма.
— Газы!
Прежде чем отключиться, Сидоров видит, как в желтых клубах, в удушливых облаках яда, глаза его товарища загораются изнутри ярким янтарным огнем.

— Газы!
Прежде чем отключиться, Сидоров видит, как в желтых клубах, в удушливых облаках яда, глаза его товарища загораются изнутри ярким янтарным огнем. На смену мертвенной тусклости приходит выражение, и это, несомненно, безумная ярость.
Зрачки Снега прочерчивают сияющую янтарем радужку узкими черными полосками, как у змеи. А из-под верхней губы выползают острые иглы клыков.
Зал укрывают клубы ядовитого дыма.
Оберфюрер с удовлетворением смотрит вниз через панорамное окно. «Русские подтянулись вовремя. Все это мне только на руку, у меня все под контролем»:
— Коммандантен цу мир.
— Яволь, майн фюрер!
Блютфляйшер практик, к тому же не особо силен по части компромиссов.
Он точно знает, если ветер перемен занялся тобой по-серьезному, прятаться в канаву уже поздно, а ветряные мельницы разнесены в щепу — значит, самое время вспомнить, зачем в Йотунштайне взлетная полоса. А в ангаре с прошлого утра заправленный (в ходе операции потерян взвод егерей) «Мессершмит».
Оберфюрер, затянувшись сигаретой, смотрит на горчичные облака, плавающие внизу.
На миг ему кажется, что там промелькнуло нечто, наметилось движение.
Невозможно, ведь ситуация под…
Блютфляйшер не успевает додумать, потому что стекло, подернувшись паутинкой тонких трещинок, медленно, неохотно проваливается внутрь, тысячами бритвенно-острых осколков, прямо на оберфюрера и его людей.
Следом за осколками в комнату врывается клубящаяся волна ядовитого дыма.
А в дыму — совершенно нереальная, невозможная здесь — громадная летучая мышь, покрытая черной лоснящейся шерстью, с уродливой мордой, ощеренной пастью, широко раскинутыми кожистыми крыльями.
— Всегда мечтал это попробовать!
Снег на бегу подтягивает завязки маскхалата.
— Это выглядело эффектно! — Тибет на одном плече тащит Сидорова, на втором пару «МП-40». — Кроме того момента, когда после трансформы увидел твою человеческую задницу.
Гравер и Крысолов бегут впереди.
С ними пленный Хексер. Ему повезло, успел нацепить противогазную маску и не попал под когти черной летучей мыши.
Повезло и оберфюреру. Разведчики бегут за ним, доктор служит проводником. Прочь из бетонных лабиринтов замка, к взлетной полосе.
Хексер напуган, высокий и сутулый, нескладный в домашнем вязаном кардигане и мятом белом халате.
Блютфляйшер (на нем тоже белый халат вместо мундира) ныряет за поворот коридора, успев бросить что-то себе за спину.
— Граната! — вопит Крысолов.
Все падают на пол. Минутная задержка. Посреди коридора валяется металлическая фляжка.
— Сукин сын! — бегут дальше.
Снаружи уже занимается рассвет. Взлетная полоса затянута густым, явно искусственным туманом. Нечто вроде сигнальных дымов, но это не они — от белесых клубов веет холодом.
Хексер замирает, прищурившись, вглядывается вперед.
На вопрос о происхождении странного тумана он лишь пожимает костлявыми плечами.
Белый халат оберфюрера мелькает далеко впереди. Блютфляйшер бежит по самому краю полосы, там, в тумане, виднеется вырубка, а посреди нее темнеют высокие камни.
Хексер говорит что-то про древний храм Хель, который был здесь задолго до их появления.

Хексер говорит что-то про древний храм Хель, который был здесь задолго до их появления.
Тут с белым халатом, удаляющимся в сторону просеки, происходит непонятное.
Он отрывается от земли, по причудливой траектории взлетает вверх и вбок, а затем с силой возвращается обратно. Будто невидимая рука ухватила его за шкирку, швырнула, как нашкодившего котенка.
«Майн готт», — с чувством шепчет Хексер.
— Что еще за напасть? — щурится Сидоров.
Из тумана на них надвигается нечто.
— Это йотун, — говорит Снег. — Они вызвали йотуна, больные ублюдки.
Йотун приближается из тумана, громадная обледенелая фигура, поросшая, как шерстью, льдистыми иглами, выставив длинные суставчатые лапы, поводя лобастой башкой на гибкой шее. Огромная пасть, усеянная сотнями острых зубов, безглазое лицо переходит в выпуклый лоб, похожий на утыканный ледяными шипами моргенштерн [26] , гребни на спине подрагивают в такт шагам.
Снег и его товарищи бьют по надвигающейся громаде в упор из трофейных «МП-40». Стреляют из «люгеров», но ледяной панцирь не берут пули.
С каждым шагом йотун все ближе, выгибает шею, распахнув пасть, издает долгий, тоскливый вой…
— Наддай жару, славяне! — кричит кто-то в тумане.
Снег узнает голос.
Стремительные огненные языки вырываются из тумана.
Охваченный пламенем йотун истошно вопит, поводя лапами. Взвившись яростным всполохом, оседает на взлетную полосу мириадами искр, тлеющих частиц.
Сквозь туман показывается Иванов, в расстегнутой шинели, с «токаревым» в руке, за ним огнеметчики в противогазах.
— Где остальные?!
Тибет отрицательно мотает головой.
— Сидоров?
— Выкарабкается.
Снег озирается по сторонам.
— А где доктор?! — спрашивает он. — Где Хексер?
Иванов непонимающе смотрит на него, показывает за спину.
— Вот же он. Нашли на краю полосы.
Двое бойцов тащат изломанное тело беглеца Блютфляйшера в белом халате.
— Проклятье! — выдыхает Снег.
— О ком речь? — хмурится Иванов.
— О том, кто вывел нас из «Хельбункера»…
Новый звук раздается на краю взлетного поля.
Из раскрытого ангара, рокоча мотором, выезжает «Мессершмитт-Тайфун», гудя винтом, набирает скорость, несется сквозь туман, отрывает шасси от земли.
Иванов стреляет ему вслед из «ТТ», солдаты бьют из автоматов.
— Вот же гадина, — плюет Тибет. — Сами ведь вывели его!
Иванов смотрит на уходящую к горизонту точку, убирает пистолет в кобуру.
— Что с Маркусом?
— Теперь он один из нас. Другого выхода не было, фрицы попытались травануть нас газом.
— Наивные… Я думал, что у него будет выбор. Тот, которого не было у меня.
— Он сам сделал выбор. Когда пополз с нами через минные поля.
— Может, оно и к лучшему.
Молчат, глядя на поднимающийся над зубчатым краем леса рассвет.

Молчат, глядя на поднимающийся над зубчатым краем леса рассвет.
— Чертов Блютфляйшер! Жаль, упустили.
— Куда он денется от нас, Снег?
Шаркая сапогами, вошла медсестра, со скрежетом поддев шпингалет, распахнула скрипучее окно, напустив в палату удушливый букет запахов… Цветущей сирени, набухших почек, бензиновой гари, сапожного дегтя, дизельных выхлопов, оружейной смазки, пропотевших гимнастерок и самокруток. И еще целое множество тонких нот, полутонов, истончающихся шлейфов, запахов весны и наступления.
Сидоров и не подозревал, что его ноздри могут воспринимать такую гамму ароматов. Пока был жив.
Медсестра подошла к койке. Она была хорошенькая, но Сидорову не нравилась. Запрещала курить, не разрешала тренироваться больше, чем по полчаса. А уж шприцем колола так, что капитан чувствовал себя горной породой под стахановским отбойником.
Ноги все еще еле слушались, сквозь прикрытые веки видно было прислоненные к спинке койки костыли.
«Наверняка ведьма, — подумал Сидоров про медсестру, — или ворожея, или черт знает, кто еще у них есть. Мне еще столько предстоит узнать. И долго еще придется к этому привыкать. К этой новой НЕжизни».
— Кончай притворяться, капитан. Вижу, что не спишь. Ох, как маленькие прям!
— Опять зад заголять? — Сидоров открыл глаза.
— Потерпишь, пострел. Гость к тебе.
Медсестра поманила пальцем того, кто стоял у дверей.
Вошел Снег, в накинутом поверх формы белом халате, с объемистым бумажным свертком в руках.
— Даю полчаса, — с игривой строгостью погрозила пальчиком медсестра. — Больного нельзя переутомлять!
— Я прекрасно себя чувствую.
Сидоров рассматривал трещину на потолке.
— Рад это слышать, — Снег проводил взглядом уходящую медсестру, в глазах блеснули зеленые искры. — Ух! Нет, ты видел? Это просто ух! Прямо завидую тебе.
— Можешь примерить, — Сидоров указал на костыли. — Ей такие нравятся. Ни днем ни ночью прохода не дает.
— И злой же ты человек.
Снег уселся на пустующую соседнюю койку, скрипнул пружинами.
— Мы тут гостинцев тебе собрали с ребятами…
— Я не человек. Теперь… А гостинцы, к чему? Вкуса я не чувствую.
Снег пожал плечами, положил сверток на тумбочку.
— Когда меня выпустят? — спросил капитан. — Мне не говорят. Талдычат — не волнуйтесь, успокойтесь. Укольчики, сон — лучшее лекарство. Тьфу! Скоро войне конец, а я тут кисну. Сделали из меня инвалида.
— Организм должен адаптироваться. У тебя с ним такая штука произошла, такая метаморфоза, что ого-го. Ему время надо. А уж этого добра-то у нас, знаешь!
— Кончай так разговаривать. Как с ребенком. Что я тебе, мальчишка, что ли? Я командир Красной армии.
— Иванов велел, — развел руками Снег. — Говорит, фашистскую гидру башкой в землю вкопаем — займешься образованием нашего малыша.
— Почему ты?
— Все-таки я тебя укусил. А у нас знаешь, как? Если кого укусил, то в ученики его, или уж доедай все, что на тарелке.

— Но вы так не делаете почти никогда, запрещает этот ваш Совет, — устало кивнул Сидоров. — Я помню… Все, как у людей.
— Во всяком случае, это лучше, чем…
— Брось. Просто ворчу. Устал торчать здесь без дела. Когда, Снег?
— Что когда?
— Ну, как говорит твой Иванов, башкой в землю? Гидру?
— Скоро. Чуть-чуть осталось, Маркус. А ты поправляйся пока, адаптируйся… Ждем.
— Куда вас перебрасывают?
— Потсдам.
Сидоров заскрипел пружинами, поднялся на кровати, не обращая внимания на боль в ногах:
— Значит, действительно скоро! А я тут валяюсь развалиной…
— Зато есть время подумать, чем после войны заниматься будешь.
— Учиться, — сказал капитан. — Я быстро учусь, еще на курсах говорили. На врача пойду, глядишь, придумаю, как лечить вас от этого всего… И кончится ваша тайная жизнь.
— От смерти лекарства еще никто не придумал.
Снег встал с койки.
— Слушай, чего Иванов так обо мне печется? Будто я ему сын родной.
— Не сын, — покачал головой Снег. — Но ты сам поразмысли, неспроста же у вас в роду все Иваны… Только тебя одного в честь товарищей Маркса и Кустодиева назвали. А за родню — за нее держаться надо, братец… Ну, бывай!
То ли шутит, то ли нет.
Сидоров хмыкнул. Вспомнив, как принято у них говорить, сказал вслед:
— Удачной охоты, братец! Вломите этим гадам. Товарищи вампиры.
Немезис — Первому:
Тов. Первый! В ответ на Ваш запрос сообщаю, что затянувшиеся поиски центр. фигуранта проектов «Башня магов» и «Служители Маяка» принесли первые результаты. Делаю офиц. запрос о допустимости применения к текущ. ситуации режима особых действий.
Феникс — Немезису:
ДОРОГОЙ ДЯДЯ вскл УСПЕШНО ПРИБЫЛ БУЭНОС АИРЕС зпт УСТРОИЛСЯ тчк ВСТРЕТИЛСЯ ТЕТУШКОЙ ЭБЕР зпт ОЧЕНЬ РАД вскл ЖДИТЕ ПОДРОБНОСТЕЙ тчк ВАШ ГЕРХАРД
Танаис — Немезису:
Получены данные о местонахождении предполагаемого фигуранта (домовладелец Отто Хоффман, г. Росарио, Аргентина), подтверждена личность Блютфляйшера. Согласно адресному распоряжению 14 февр. 1947 г. осуществл. ликвидация. Продолжаю дальнейшие действия согласно общему распорядку.
Наталья Караванова
Там
Весна пахнет снегом и вербой. Снежинки ложатся на серую воду и тают, не оставляя следов.
Тонут.
Весна на ощупь — жесткая, как прошлогодняя осока. А цвет у нее синий. Как-то так получилось — осока желтая, река свинцовая, снег и тучи седые. А весна — синяя.
Я в ней растворяюсь, сознательно, вдумчиво, нарочно медленно, чтобы ощутить каждый миг процесса…
Это не метафора, это так на меня действует анальгетик.
Вода убаюкивает, вращение снежинок наволакивает дрему. Я почти ощущаю тихий плеск весел, движение тугой воды — совсем рядом, можно дотянуться…
…Но Этот снова выдергивает меня во тьму. Не рукой, рукой ему не дотянуться. Голосом.
— Эй! Заснула, мать твою?! Ну-ка не спать!
Молчу из упрямства.

Молчу, чтобы услышать в его мерзком голосе хоть намек на беспокойство.
Но он продолжает командовать. Как будто есть разница, здесь я или уже нет.
— Отозвалась, быстро! Слышишь меня?
Сбоку происходит какая-то возня, сопенье. Матерный шепот. И снова:
— Проснись, дура!
Отвечаю неохотно:
— Заткнись. Я не сплю.
Темнота давно не угнетает. Угнетает Этот, возомнивший себя, по меньшей мере, будущим героем легенды. Как его зовут — не знаю и знать не хочу. Этот, и все.
Долго молчать он не может. Но самое мерзкое, он требует, чтобы я тоже не молчала.
— Тогда разговаривай!
— Как?
— Как хочешь. Но чтобы я тебя слышал.
Я запеваю, старательно фальшивя: «Из-за острова, на стрежень, на простор речной волны…» Этот, спереди, терпит. Крыть ему нечем. Сам напросился. Но слов дальше я не знаю и потому замолкаю. Спрашиваю:
— Ну, как?
— Хреново. Слушай, мне тут слева какой-то свет мерещится. Может, посмотришь?
— Слева и спереди?
— Нет. У меня за плечом. За левым. Сверху.
Нет там ничего. Ни отблеска, ни луча. За минувшие часы я уже настолько привыкла к тьме, что, если бы обнаружила хоть намек на отсвет, давно бы сказала.
— Пусто. Темно.
— А руку туда протянуть можешь?
— А как? Во-первых, тут переборка, во-вторых, у меня левая рука прижата, а правая не дотянется. Проверяла.
— До чего не дотянется?
— До чего угодно.
В моем деле главное — не дергаться. Анальгетик анальгетиком, а любые резкие движения тревожат сломанное ребро. Или у меня два ребра сломано? Не знаю. Догадываюсь только, что одно сломано точно. И вертеться в кресле ужом, как этот, я просто не могу.
Пауза. Недлинная. Он говорит:
— Что такое «рыбалка» знаешь? Хотя откуда тебе…
— Это почему? Даже обидно.
— Да? Ну, расскажи тогда…
— Да ну ее. Не люблю.
— А что любишь?
— Люблю, когда костер горит. И когда пахнет влажным лесом. Весну люблю.
Пауза. На этот раз чуть длиннее.
— В «города» играть умеешь?
— Да.
— А будешь?
— Нет.
— Тогда давай рассказывай что-нибудь о себе.
Сейчас. Разбежалась…
Молчим. Долго молчим. Пожалуй, даже слишком долго. Но я упрямая. Меня трудно переупрямить…
И тогда начинает говорить он:
— У меня родители на Земле. Иногда навещаю. Черт.
— Что?
— Не получается.
— Что?
— Ну чего ты чтокаешь, а? Самочувствие как?
— Нормально.
Вру. Ребро болит. И ушибленный локоть тоже.
— Жаль.
— Почему?
— Догадайся.

И ушибленный локоть тоже.
— Жаль.
— Почему?
— Догадайся.
А что догадываться? Мы в пространстве. Болтаемся как щепка в омуте. Нет ни ориентации, ни работающих приборов. Тьма. Только немного воздуха в скафандрах. Отсроченная смерть. И самое обидное, никаких шансов самоубиться.
— А ты как?
— Размышляю над вопросом, не снять ли шлем.
— Эй, не вздумай! Ты чего? Помрешь, и я тут сдохну от страха.
— А знаешь, сколько мы уже так висим?
— Знаю.
По датчикам скафа — восемнадцать часов. С минутами. Успели уже и поистерить, и попытаться высвободиться из кресел, и даже поругаться насмерть пару раз.
Это означает, кроме прочего, что запаса воздуха у нас еще часов на пять-шесть. Скафандр рассчитан на сутки автономки. Правда, это если в нем активно работать. А мы сидим, стиснутые конструкциями бота. Ни влево, ни вправо. Ни вверх, ни вниз.
— Скучно с тобой… черт. Там все-таки что-то светится.
— У тебя галлюцинации.
Замолкает. Я опять начинаю проваливаться в весну. Ту, раннюю и холодную, проколотую веточками вербы.
Но это уже сон.
Во сне я вроде бы иду по лесу. Иду, иду. Одна. Так не бывает, а я иду одна и слушаю, как невдалеке перебирает камни река…
— Ставрополь.
Слепая темнота. Трясу головой и понимаю, что она кружится. Еще не хватало.
— Ставрополь.
— Что?
— Заканчивается на «Л». Твоя очередь.
Молчу.
Этот тоже молчит, но я слышу в наушниках его дыхание.
— Ну, давай.
— Что давать?
— Говори. Город на «Л».
— Ленинград.
— Такого нет. Есть Петербург.
— Какая разница?
— Назови другой.
— Лондон.
Молчит теперь он. И в этом молчании есть что-то недоброе, неправильное.
— Эй. Ты как?
— Шшшша… все нормально.
Нормально. А с чего я решила, что Этому во время столкновения досталось меньше, чем мне? Но тогда чего он молчал-то?
Хотя какая разница. Я тоже молчу.
— Повернулся не… не очень удачно. Какая буква, говоришь?
— Лондон. «Н».
— Норильск.
— Калининград.
— Дели.
Не хочу больше. Так нельзя.
— На какие-то глупости тратим последние часы. Ты подумай…
— А на что их еще тратить? …Иркутск.
— Ковров. На что угодно. Не знаю. Только не на это. Это как-то не по-человечески, что ли? Неправильно.
Снова возится на своем кресле. Слышно, как оно, бедное, калечное, скрипит.
— А что правильно? Плакать и биться в истерике? Воркута.
— Воркута — это очень уместно.

Говорят, туда когда-то преступников ссылали. Навсегда.
— Не только преступников. Не отвлекайся.
— Астрахань.
Спереди что-то с треском рвется. Дыханье у Этого сбивается, но я не встреваю, а терпеливо жду, что скажет. А смысл встревать, если помочь все равно ничем не смогу?
— Я там был. Правда, весной. Там красиво… Норильск…
— Было.
— Что «было»?
— Норильск мы уже называли.
— Подожди.
Ему больно. У меня мурашки по коже от понимания, что ему больно, а он там возится. Наверное, свой загадочный свет пытается найти…
Возня перемежается шипением и едва слышной бранью.
В конце концов я не выдерживаю:
— Эй, поосторожней там!
— П-порядок.
— Чего шепчешь?
— Прядок, говорю, а, черт.
— Что еще?
— Ногу. Отсидел. Смешно.
Замолкаем.
Иду по лесу, среди вербы и осины. Под ногами — мох. Иду на отблеск костра. У огня кто-то греется, сидит ко мне спиной. Вот-вот начнется дождь. А может, снег.
Над костром котелок. Жрать хочется неимоверно. Вот я сейчас окликну рыбака, и он обернется. Я обязательно попрошу у него ухи. Он поделится, ведь он не жадный. И не грубый. Это он мне специально грубит. Чтобы… не знаю что. Ну, чтобы я злилась, наверное. И не боялась. А мне чего бояться? Я в лесу не боюсь. Я в космосе боюсь, но здесь-то не космос.
— Эй! Здравствуйте!
Вот сейчас он обернется, и я наконец увижу его лицо.
— Эй, ну что вы молчите, я же вас зову…
Подхожу к костру. А там нет никого. Куртка чья-то висит на колышке. Да сверху шапка еще привешена. Все мокрое. Все сохнет. И вдруг понимаю: все это — мое!
Только откуда-то сбоку, оттуда, куда я почему-то не могу повернуть голову, хриплый встревоженный голос:
— Не спи, не спи, слышишь? Ну, просыпайся, черт бы тебя побрал… ну пожалуйста. Просыпайся, девочка, давай! Я не смогу…
Весна меня отпускает. Неохотно, исподволь. Вновь ощущаю свое затекшее, закаменевшее в одной позе тело.
— Я тут.
А у меня голос тоже стал хриплый. Сколько я спала? Ого. Час.
— Слава богу.
— Извини. Задремала. День был тяжелый.
— Понимаю.
— Я…
— Шшшш… тише. Я тут.
— …есть хочу. Неимоверно.
— У тебя в скафе что-нибудь наверняка есть. Поищи…
— Эээ… «то, что ты выслал на прошлой неделе, мы давно уже съели»… я не думала, что мы так долго тут…
— Ничего. Терпи. Немного осталось… Как тебя занесло-то сюда? Вроде не курорт?
— Не курорт. Мне статью заказали. О том, как живут и на что тратят свой досуг работники внешних баз… Тебе смешно. А я и не хотела сначала, а потом подумала, правда же интересно. Вот у них смена заканчивается и что дальше? А еще интересно, какие есть традиции… и…
Молчит.

Глупо. Опять не то я говорю. Кому есть дело, в конце концов, за какие такие заслуги меня сослали в эту командировку и почему я не стала отказываться. Главное не там, а здесь.
Спрашивает:
— У тебя дети есть?
Нет. Но если я скажу, что нет, он неизбежно спросит, почему. И придется юлить и объяснять резоны, которые дома казались несокрушимыми и правильными, а здесь кажутся чем-то обидно мелким.
Неожиданно для себя признаюсь:
— Мне страшно. Я даже во сне боялась.
Слезы катятся, а вытереть не могу. Не вытереть сквозь шлем.
— Посмотри, пожалуйста… у тебя слева, на мониторе шлема, должен быть такой датчик — ts. Видишь?
— Да.
Что он такое придумал, пока я спала?
— Так, какой индикатор горит?
— Синий.
— Отлично. Скоро все кончится. Я обещаю… все будет хорошо.
Он с крыши съехал? Какое там хорошо.
Молчу.
Он, видимо, понял, что утешенье было неуместным, неправильным. Завозился:
— Ты там плачешь? Не надо. Знаешь, что это за датчик?
— Канал телепортатора. Аварийного. Он не работает.
— В твоей локации — работает. Помнишь, я говорил про свет над левым плечом? Я тут… немного… я сломал свое кресло. Иначе было не выбраться. И увидел. Это она и есть. Система аварийной телепортации. Ее только надо подружить с твоим скафандром… и вуаля…
— А ты?
— Что «я»?
— У твоего сломанного кресла нет чертовой системы, так?
— И что?
— Я не хочу. Так — не хочу.
— Как?
— Я тебя тут не брошу.
— Глупости. На самом деле вариантов нет. К тому же после твоего ухода я смогу воспользоваться твоим креслом.
Звучит убедительно. Но что-то здесь не так. Неправильно. Что-то важное. Я что-то упускаю.
— Давай, подруга. Надо всего лишь синхронизироваться с аварийкой. Скажи, когда индикатор станет зеленым.
Индикатор послушно зеленеет. Где? Где он меня обманул?
Энергия. Ох ты. Это же школьный курс. Одно кресло — один старт. Смысла нет делать по-другому. Если бот в опасности, каждый эвакуируется из своего кресла.
И все равно, формально он прав. По логике, есть разница, два трупа или один…
…какая такая логика, нет логики! Есть только мы и космос…
Ему надоело ждать. Или догадался, почему я молчу.
— Прости…
Свет по непривыкшим глазам. Зараза… никогда не прощу.
Вокруг меня — толпа народу. Какие-то журналисты, медики. Мельканье, пестрота. Все чего-то хотят. Всем надо знать, как это мне удалось… ценой каких усилий.
Снимаю шлем. Говорят. Говорят. Говорят.
А это не мне удалось.
Гад…
Он, наверное, с самого начала знал, что так будет.
Слишком ярко все. Назад не получится.
Урод.
Не надо меня никуда тащить. Не надо.

Не надо меня никуда тащить. Не надо. Я тут побуду. Понимаете? У него там еще было время. Несколько часов.
Людмила Минич
Широкими мазками
Ему не следовало приезжать. Это было ошибкой, но Лена написала такое теплое, душевное письмо…
«А я про тебя рассказала ребятам. Удивлялись, спрашивали, какой ты сейчас. С виду мало поменялся, но мы всего минут пять в коридоре болтали…» И дальше в том же духе. Просила не сердиться на маму — это она сообщила его адрес.
«Хорошо хоть только адрес, а не, например, персональный код, с нее бы сталось», — подумал тогда Кирилл, но по мере чтения он ударился в воспоминания и невольно смягчился, даже «поплыл», хотя особого повода ностальгировать не было.
Он редко приезжал в родные места. Только из-за мамы. Та упорно не желала перебираться ни в Сиэтл, ни в Прагу, не забывая, впрочем, регулярно жаловаться, что он совсем ее оставил, не желает видеть и вообще «зазвездился». Последнее ему не нравилось больше всего, любимый ею сленг начала века отдавал почти что архаикой. Но это еще ничего по сравнению с желанием до конца своих дней не покидать насиженное место лишь потому, что «здесь остаются могилы дорогих ей людей», то есть отца Кирилла, маминых родителей и еще двух-трех родственников, которые тоже шли в расчет. Наверно, это смотрелось бы вполне уместно в середине прошлого столетия, но никак не нынешнего. С другой стороны, частые разговоры по ГС мало чем отличались от полноценных визитов, разве что потрогать собеседника нельзя, потому Кирилл решил оставить все как есть.
И вот пару месяцев назад маме решили поставить импланты, хотя сердце у нее всегда работало как часы. Или почти идеально. Но мониторинг показал, что важная мышца мало-помалу изнашивается, необходима плановая, ничем не примечательная операция — и все восстановится. Ближайшие восемь лет — с гарантией, а если повезет, то и десять-двенадцать. Пришлось всеми правдами и неправдами отложить дела и срочно лететь домой. И надо же, в Центре сердца он встретил Лену Самойленко.
Не узнал ее в белом халате, зато она его — сразу. Разговор получился короткий, почти на ходу. Кирилл преувеличенно интересовался ее жизнью, чтобы самому избежать допроса, вяло обещал как-нибудь состыковаться, потом воспользовался тем, что она спешила, исчез, в тот же день улетел и почти забыл о встрече.
Но Лена не забыла. И это приятно. Обычно бывшие одноклассники растворяются в пространстве сразу после аттестата. А ведь когда-то, до Конвенции, все было иначе. Кирилл слышал, что в самом начале соцсетей поднялся редкостный бум: люди стремились в свою прошлую школьную жизнь, раскапывали, находили. Трудно сейчас поверить, но мама подтверждает, что это чистая правда. Она сама любила подолгу «зависать», болтая с бывшими одноклассниками, похваляясь, перемывая всем косточки и ударяясь в бесполезные воспоминания. А после двадцатого года все постепенно сошло на нет. Кирилл родился в двадцать первом, сразу после Конвенции. Он жил в другом мире, и этот мир нравился ему гораздо больше. Кто бы что ни говорил.
И вот письмо. Если бы оно пришло неделю назад, Кирилл бы спокойно его удалил, но вчера он закончил первичную обкатку очередной своей «гениальной» идеи, был оглушен возможностями, озабочен побочными эффектами и, конечно же, моральной стороной. Как показывает опыт, именно она зачастую отдает тяжелым рикошетом. В общем, ему требовался отдых. Надо отвлечься, успокоиться и через три-четыре дня взглянуть на проблему без лишних эмоций. Нужны были новые впечатления, никак не связанные с работой. Уж отвлекаться так отвлекаться.
Сначала ему показалось, что время для встречи с прошлым не самое лучшее.

Валькина годовщина. Но из письма ясно следовало, что за шестнадцать лет очень многое забылось, да и самого-то Вальку по-настоящему уже никто не помнит. Зато ежегодные сборища его памяти для пяти-шести человек до сих пор оставались четко соблюдаемой традицией. Иногда присоединялись «залетные».
Теперь они приглашали Кирилла. И он внезапно решился — новые впечатления вполне можно извлечь из хорошо забытых старых. Кроме того, ему всегда нравились странные совпадения, а случайная встреча с Леной попадала именно в этот разряд.
И пожалел. Письмо читалось так, как будто его желают видеть, будут рады. Оказалось, рада только Лена Самойленко.
На самом же деле Кирилл так легко обманулся, потому что не вспомнил самого важного. Лена всегда была такой… солнечной, что ли. Лучилась мягкостью, вечно разгребала чужие конфликты, мирила случайных спорщиков. Она… всегда все понимала, что бы ни случилось. Она всегда готова была понять. Настолько редкое качество, что Кирилл его больше ни у кого не встречал.
Лена просто решила помочь. Всем сразу. Поверила в то, что время лечит.
Оно лечит только тех, кто этого хочет.
В своем просчете Кирилл убедился еще на подходе к маленькой группке бывших одноклассников. Дежурно улыбнулся одними губами, отвечая их откровенно-оценочным взглядам.
— А вот и наша звезда… — протянул Тимур.
Можно было тут же раскланяться, повернуться и уйти, но обострять и без того напряженную ситуацию и подставлять Лену не хотелось.
Он поплелся вслед за всеми из ухоженного парка в лесную зону. Как только появилось вино, Кирилл понял, зачем забрались в такую глушь, — здесь сохранялись традиции, о которых он давно уже забыл. Пришлось послушно подставить стаканчик.
— Мне чуть-чуть. Только пригубить.
— А что? Здоровье не позволяет?
Вадим с самого начала то ли ссору затевал, то ли просто хотел продемонстрировать чужеродность пришельца.
— Не позволяет, — согласился Кирилл. — Совсем. Но сегодня можно чуть-чуть. За Вальку.
На него впервые посмотрели по-человечески.
— Ну, за его покой тогда. Земля пухом.
Кирилл сделал вид, что тоже глотнул. Старинный ритуал соблюли, потихоньку все разговорились. Как и ожидалось, его расспрашивали мало, друг другом тоже особо не интересовались. Даже на этих коллективных сборищах придерживались неписаного закона невмешательства. Разговор крутился вокруг злосчастного Вальки, по ходу еще и Лиснера — как же без него во всей этой истории, Конвенции «с нечеловеческим лицом». Много лишнего наговорили. Кирилл мешался в разговор минимально, никому ничего не доказывал. Как только начали расходиться, исчез из их жизни без всякого сожаления.
В парке он замедлил шаг, неспешно прошелся по аллее. Теперь можно отдохнуть…
Его нагонял торопливый перестук каблучков.
— Кирилл! Пожалуйста, не обижайся!
Лена чуть не плакала, и он остановился, не стал отговариваться, ссылаясь на дела. Она ведь ни в чем не виновата. Она хотела как лучше.
— Да все нормально, Лена. Какие обиды.
— Не знаю, что на них сегодня нашло!
— Лена, я правда не обиделся. Видишь, абсолютно спокоен. Не притворяюсь нисколько. Ужасного ничего не случилось. Это тебе нужно прийти в себя.
Она перевела дух. И все равно не поверила.
— Сядем?
Кирилл пожал плечами.

И все равно не поверила.
— Сядем?
Кирилл пожал плечами.
— Как хочешь.
В молчании дошли до скамейки, молча сели. Лена несколько раз порывалась что-то сказать, но в самый последний момент не решалась. Наконец не сдержалась:
— Ты их тоже должен понять… Ты понимаешь… Ну, как бы тебе объяснить…
— Я их прекрасно понимаю. Честное слово, — он улыбнулся. — Еще раз повторяю: не обижаюсь. Ни на них, ни на тебя. Тебя, кстати, тоже понимаю. Но если ты хотела нас примирить, то зря. Это все равно что несколько столетий назад мирить христиан и мусульман.
«Вообще-то правильнее было бы сказать «католиков и гугенотов», — подумалось ему. Но вносить поправку Кирилл поленился.
— Ну, это ты… преувеличиваешь. Просто им не повезло…
— Всем сразу? — бросил Кирилл.
— Что?
— Я спрашиваю, всем сразу не повезло? Насколько я понял, никто не собирается сводить счеты с жизнью? Вслед за Валькой.
— Ты зря вот так…
— Я не иронизирую. Я просто ничего о них не знаю, но насколько я заметил, Глузкер и твоя подружка Ксения, они вполне довольны жизнью. И хаяли систему вслед за всеми, за компанию. Вадим… не похож на неудачника, просто зол на всех, и Карл Лиснер здесь совершенно ни при чем. Зоран всегда меня недолюбливал, потому и стремился уколоть, очень грубо и неловко. Но он тоже вполне доволен жизнью. Кто еще? Ты и Тимур. Да, у Тимура что-то явно не сложилось, и теперь он думает, что имеет полное право поливать грязью Лиснера и меня в придачу. Вот насчет тебя… Разрешаешь?
Она неуверенно кивнула.
— Получается, ты всем старалась что-то доказать, чтобы я не очень обижался? Да? Чтобы не чувствовал себя несчастным, лишним и так далее. Встала на защиту. Нашла кучу умных слов, которым сама не веришь, Тимура страшно разозлила. Теперь вон переживаешь. Получается, что это я тебе навредил. Потому что оказался не в том месте. Впредь не повторится.
— Ты… ну… — Лена решительно выдохнула. — Кажется, что все это не с тобой. Как будто ты со стороны наблюдал, вот.
— Частично. Я просто четко формулирую, чтобы мы целый час не сидели и не извинялись друг перед другом.
— Хочешь сказать, что тебе пора? — спросила она резковато.
— Конечно, нет. Лена, теперь я тебя прошу: не обижайся на то, чего не было. Я никуда не тороплюсь, все, что хотел, увидел, уезжаю завтра. Если хочешь поговорить, давай пропустим все ненужное.
— А ты правда на них не?..
Кирилл вздохнул.
— Ты знаешь, с одной стороны, наше общество — система динамичная. С другой — страшно консервативная… или пусть лучше будет инерционная. Парадокс, — он едва заметно усмехнулся, раньше это в голову не приходило. — Вот мировые религии, лет двадцать назад они почти отошли, и как-то сразу, правда?
Лена хмурилась, стараясь понять, к чему он клонит.
— На смену что-то должно прийти. Человечество требует. Я не говорю, что Конвенция — это оно. Нет. Но это… как же лучше сказать… Первая птичка.
— Первая ласточка?
— Угу. Совсем язык забываю.

Совсем язык забываю. Да, первая ласточка. Другие подходы, другое качество. Я не говорю, что все замечательно, но это есть. Попробуйте сделать лучше, предлагайте! Но вместо этого люди просто делятся. Большая часть делится на принимающих новую систему и не принимающих. Еще есть более гибкие: кто-то сначала не принимает, потом видит в ней свою выгоду, учится использовать систему и переходит в чужой стан. И наоборот.
— Всего четыре типа?
— Вообще-то их пять. Пятые теряются в принципиально новой ситуации, не понимают, что делать. Они действуют ситуативно и становятся похожими на других. Или просто идут ко дну.
— И что?
— А то, что не может быть идеальной системы. Учитывающей абсолютно все. Нужды всех и каждого. Как только решается одна проблема, сразу возникает следующая. Как только появляется что-то новое, пусть даже оно приносит плоды, увесистые, красивые, вкусные, найдется тот, кто начнет выискивать червивости. И привлекать всеобщее внимание, рассказывать, что если бы не было яблок, то не было бы и червяков. А кто-то думает о том, как сделать так, чтобы червяков стало меньше. Вот и вся разница. А кто-то еще должен эту яблоню посадить. Еще больше разница, чувствуешь?
— Это ты про Лиснера?
— И про него тоже.
Все в классе знали, что Карл Лиснер — его кумир, хотя сам ученый погиб еще в двадцать седьмом, когда мальчишке едва исполнилось шесть. Вполне возможно, что глубокое и трепетное увлечение могло бы не состояться, но отец Кирилла всю жизнь посвятил борьбе «с новой, абсурдной Конвенцией». Все этапы этой грандиозной работы, будь то в зале суда или с общественными организациями самого разного толка, бесконечно муссировались дома: с мамой, друзьями, коллегами-юристами, матерыми сподвижниками всех мастей. К концу жизни отец приобрел реноме «неподкупного борца», соответствующий авторитет в определенных кругах и даже подался в политику. Без особого, впрочем, успеха.
С детства в доме постоянно мелькало ненавистное имя Лиснера. Но в школе Кирилла ждал сюрприз: там рассказывали совсем другое! Как и все общество, его небольшой школьный мирок тянулся в разные стороны: кто-то восхищался его отцом, а кто-то просто смеялся. В четвертом классе мальчишка громко повздорил с учителем и решил раз и навсегда доказать целому миру, что его отец занимается полезным и важным делом. С тех пор он начал собирать материал: скрупулезно прочесывал сеть, вытягивал на свет давно похороненные в ее недрах архивы, а потом втянулся, захваченный открывшимися перспективами. Года через два он сам превратился в убежденного сторонника Конвенции, и к школьным скандалам прибавились домашние. Именно тогда он понял: абсолютно все можно представить в каком угодно свете. Доводов за и против всегда навалом.
А началось все с Волны. Так ее называли. Самый пик ее пришелся на страшный две тысячи пятнадцатый. Хотя по-настоящему завязалось все еще в тринадцатом, потихоньку, неявно, и потому очень долго никто не хотел замечать масштабов грядущего апокалипсиса. А потом СМИ вопили, что «конец света» все-таки настал. Подкрался незаметно, приняв форму неудержимой волны суицида, быстро набиравшей обороты. Мало-помалу безобидные брызги превращались в вал цунами. Люди, которые еще вчера порицали самоубийц и с удивлением поводили плечами, вдруг замыкались, изменяли своим пристрастиям и вскоре благополучно следовали на тот свет, словно получив какой-то сигнал. И далеко не подростки, не старики, уставшие от жизни. Большинство — от двадцати до сорока. Конечно, среди них попадалось немало откровенных неудачников, но гораздо больше тех, кого обычно называют состоявшимися и даже успешными. А еще Кириллу, листавшему сетку, очень часто встречалось выражение «прививка против общества».

Он заинтересовался, начал копать, хотя рыться в недавнем прошлом с каждым днем становилось все неприятнее. Выяснилось, что люди почти всегда оставляли прощальные сообщения, а если нет, то на словах объясняли друзьям или родным причины своего поступка и отключались прежде, чем те успевали что-то предпринять. Они хотели, чтобы их услышали. «Надоело», «жрите сами», «мне скучно», «ненавижу всех», «я больше так не могу», «задолбали», — вот что они говорили. С небольшими вариациями. И вторая часть: «нет смысла жить», «в жизни нет смысла», «мне незачем жить», «никому не нужно, чтобы я жил», «им все равно и мне тоже», «я устал так жить».
Прививка против общества. Мир так и не узнал, кто первым произнес эти слова. И каждый понимал их по-своему.
Вот тогда-то Кирилла и свалила жуткая ангина. Проходила и через несколько дней возникала заново. Потом перешла в воспаление легких с какими-то странными, редкими осложнениями. Он долго провалялся в больнице, вышел почти прозрачный и через месяц попал туда снова. Лечащий врач несколько раз подолгу беседовал с мамой, потом с отцом, и, наконец, в палате появился Олег. Так его представили. Он просидел у Кирилла часа два, тот постоянно плакал и мало что мог объяснить. На следующее утро дело пошло лучше, потом и вовсе на поправку. Именно тогда Кирилл решил для себя: он хочет стать психологом. Как Олег, как Лиснер. Ведь многим, кто оставлял эти страшные сообщения в пятнадцатом, просто не хватало рядом Олега.
Лиснер же был настоящим гением. Пока во всем мире бились в панике, подозрительно посматривая друг на друга, гадая, кто следующий, он разработал новую систему, призванную встряхнуть, удивить, излечить. Мало того, он был гением целых два раза. Потому что не стал носиться во время чумы со своими предложениями, обивая пороги, кривляясь на ток-шоу, до хрипоты ругаясь, доказывая и потихоньку утопая в болоте вместе со всеми. Что и кому можно было доказать во всеобщей истерии? Но Лиснер смог — он подготовился идеально. Ружье стреляет только раз, и он рассчитал свой выстрел с точностью до миллисекунды.
Кирилл много раз перечитывал знаменитые «Письма Лиснера». Ему казалось, что здесь каждому слову, каждой букве отведена своя роль. Иначе как объяснить, что эти коротенькие и простые послания распространялись по сетям, как вирусы. Может, секрет как раз в простоте? В немногословии? В искреннем желании разрешить проблему, а не искать виновных?
Лиснер так и говорил: бесполезно искать виноватых. Человечество зашло в тупик, надо это признать. Пока мы не увидим перед собою стену, мы не сможем ее перепрыгнуть. Надо что-то менять и меняться самим. И это не просто слова — способ есть. И нужно не так уж много: готовность услышать, понять и двигаться всем в одном направлении.
Семь писем день за днем транслировали практически одно и то же, и через неделю люди с разных концов мира взирали на Лиснера как на оракула. А еще они увидели ту самую стену и готовы были в едином порыве ломать ее общим лбом. И главное — в массе своей они поверили, что это нетрудно, все получится. К концу недели Волна отчетливо сбавила обороты.
И что за панацею выдумал Лиснер?
Кирилл окунулся в изучение вопроса через шестнадцать лет после «Проекта Лиснера», он и без того прекрасно знал, какова нынешняя система. В основе Проекта лежала всего лишь реформа образования, к тому же, как любил повторять отец, не слишком оригинальная по сути. Но Кирилл не поленился поднять изначальный текст Проекта, досконально в нем разобрался и до сих пор испытывал восхищение, рассматривая переливающуюся искрами манящую обертку, в которую Лиснер завернул свое детище.

Так же просто и увесисто, как в своих Письмах, он говорил о призвании, о том, что человек не является чистым листом, на котором можно писать что угодно, и в «специальном приложении» подтверждал это совершенно нереальной по силе статистикой восемнадцатилетних исследований. Он играл на эмоциях публики попроще и тут же разжевывал для подозрительных интеллектуалов: смотрите, никакой мистики, все красиво, научно, обоснованно. Решетка сознания в Проекте упоминалась тоже, но мельком, хотя в специальной части ей отводилось много места. То есть подтверждению ее существования.
Потом, зачитываясь работами Лиснера, Кирилл понял, что более всего ученого занимала именно пресловутая решетка. Ее наличие усиленно пытались подтвердить еще в конце двадцатого столетия, но робкие попытки хоть как-то объяснить «беспроводной» дрейф идей и событий всегда заканчивались сокрушительным поражением. Карл Лиснер убедительно, на языке математики, доказал: она существует, и Волна — не что иное, как следствие, объективный процесс, бороться с ним бесполезно. Больны не отдельные люди, болен мир, человечество. Жить по-старому невозможно. Почему? А разве они не писали, не рассказывали, не упрекали, не пытались предупредить? «Надоело», «нет смысла», «все равно». Им нечем было зацепиться за жизнь, они утратили интерес. И тем еще больше раскачали зловещий маятник.
По мнению Лиснера, процесс зашел уже так далеко, что оставалось одно — «резко встряхнуть систему», чтобы каким-то образом погасить инерцию. Кирилл часто задумывался: а сколько правды в той части Проекта? Наверняка ровно столько, сколько требовалось, и все же? Ведь Лиснер уже «встряхнул» всех своими Письмами, потом Проектом… Волна пошла на спад… В тот момент он мог бы предложить что угодно, потому что на него почти молились…
А он задумал ограничить самое святое — возможность выбора, да так, что сразу мало кто заметил. «Человек не рождается чистым листом бумаги, но на нем не пишет только ленивый, не замечая, что место занято». Лиснер предлагал — ни больше ни меньше — ввести постоянный отсекающий мониторинг для того, чтобы обнаружить эти самые первичные каракули, чтобы в них «вложить всю силу души». Привычное всем расхожее выражение «талантливый человек талантлив во всем» сменилось на другую концепцию — «каждый человек талантлив, надо только выявить, в чем». На практике же «выявление призвания» оказалось не чем иным, как постоянной оценкой профпригодности вместе с отсевом «нежелательных вариантов».
Кстати, вскоре после смерти Лиснера, когда подписывали Третью Конвенцию, все малопонятные, отдававшие ненаучной романтикой термины заменили на удобоваримые, более практичные. Новая формулировка «профессиональная склонность», измеряемая в процентах, в народе скоро превратилась в самую обычную «профпригодность», да так и пошла гулять, ожесточая даже сторонников новой системы своей очевидной грубостью. Тогда Кириллу исполнилось десять, тогда он и начал свой крестовый поход на Карла Лиснера, закончившийся сотворением кумира.
На самом же деле проблема крылась не в самом подходе, уж он-то доказал свою эффективность, и очень быстро, еще «в порядке эксперимента», обеспечив подписание Первой Конвенции, что закрепляла новый порядок. Рискнуло всего двенадцать стран, но к двадцать пятому году их стало сорок восемь — назрела потребность в новом документе. Первичные тест-системы, в свое время позаимствованные Лиснером у психологов и существенно доработанные, усложнялись, ветвились, быстро совершенствовались, претендуя на немыслимый ранее уровень точности. Потому-то и понадобилась вторая Конвенция. Тогда-то и утвердили официальные критерии печально известного «профессионального риска».

Потому-то и понадобилась вторая Конвенция. Тогда-то и утвердили официальные критерии печально известного «профессионального риска». В народе — профнепригодности.
К тому времени Лиснер уже давно утратил статус мессии. Вокруг системы не утихали страсти, сам отец-основатель то и дело отбивал нападки, пережил два неудачных покушения, однако создавалось впечатление, что любимое детище волнует его все меньше. Он отходил от Проекта, словно поджег фитиль, запустил ракету и теперь спокойно наблюдал за фейерверком.
Что же, он заслужил это право. Хотя бы из-за Волны — она очень быстро рассосалась, уже к концу пятнадцатого, и сменилась общемировыми страстями вокруг авантюрной затеи, попиравшей основы основ. Все-таки решетка Лиснера сдвинулась в нужном направлении, жизнь на самом деле приобрела тогда иное качество. Надежды мешались со страхами, но скучно уж точно не было. Происходило что-то немыслимое, новое. И сетевые архивы хранили отпечаток воодушевления той эпохи.
Кирилл ухитрился раскопать одну из малоизвестных статей своего кумира. Как раз двадцатого года. Казалось, ученый уже нисколько не интересовался образовательным Проектом. Он много и с воодушевлением говорил о решетке, названной его именем, о важности, о способах изменения сознания. В мировых масштабах. Об ускорении эволюции. О балансе с окружающей средой. Он мечтал научиться математически рассчитывать ее трансформацию, и создавалось впечатление, что разгадка близка. «Мы сможем многое предсказывать и даже управлять», — говорил ученый.
Впоследствии Кирилл методично перевернул все, но не нашел ни одного более позднего упоминания о расчетах решетки Лиснера. Может, тот оставил свою навязчивую идею? Или, достигнув успеха, предпочел скрыть результат? И если в двадцатом году он только приближался к разгадке, то как умудрился так блестяще все продумать во время кризиса пятнадцатого? Как будто основывался на очень точных расчетах. Интуиция?
Но Карл Лиснер унес секрет с собой в могилу. Авария, в которой он погиб, казалась глупой и бессмысленной. Кроме того, создавалось впечатление, что ученый года три вообще ничем не занимался. Ни одной серьезной статьи, ни-че-го. Над чем он работал? Разочаровался в своей науке?
После него осталось одно огромное расплывчатое пятно, полное вопросов, но кое-что, по мнению Кирилла, не подлежало сомнению. Решетка сознания. Существует огромное, не поддающееся определению целое, что создается всеми. А потом этот маятник, запущенный нами, возвращается и лупит нас же по голове. Вот и пресловутое развитие «по спирали». И качается все быстрей и быстрей…
Кирилл сморщился от надоедливого попискивания в правом ухе.
— Лен, давай про Лиснера потом? Мне надо ответить.
— Вызов?
— Да, минутку… Знаешь что, здесь так людно… раздражает… давай пойдем к озеру? Оно еще на месте?
Лена с готовностью кивнула, поднимаясь, и Кирилл включился.
— Ого… Извини, здесь не на минутку. Но пока дойдем, я справлюсь. Надеюсь.
Она еще раз кивнула. Не удержавшись, взглянула на его «эску», деликатно отвернулась, но когда Кирилл развернул панель в терминал, спутница нерешительно замедлила шаг.
— Кир, что за спешка! Я спокойно могу подождать.
Он машинально выдал ей очередное «все нормально», прислушиваясь к голосу Стэна, но даже не подумал остановиться. Аллея быстро переполнялась народом, стекавшимся, наверно, на какой-то детский праздник, судя по обилию детей, игрушек, ярких объемных фан-проекций, плывущих над головами, и прочей атрибутики веселья.

Надо отсюда поскорее выбираться, а то можно застрять надолго.
Стэн обладал потрясающей способностью включаться в самый неподходящий момент и проделывать это на сумасшедшей скорости. Но он не мог работать иначе: между внезапными приступами вдохновения он ныл, хандрил и брыкался, зато когда «накатывало», то доставал Кирилла отовсюду и ночью и днем, требовал все и сразу. Тот спокойно мирился, за десяток лет он разучился из-за этого досадовать, привык к захлебывающимся скороговоркам, даже радовался им, предвкушая у Стэна новое озарение.
Не все же идут вперед методично, шаг за шагом. Партнер Кирилла прыгал со ступеньки на ступеньку, поочередно провозглашая то свою полнейшую бездарность, то бесконечную гениальность. Сегодня ожидался очень большой прорыв — Кириллу приходилось несколько раз тормозить нетерпеливого собеседника, на ходу его пальцы не успевали листать и перекидывать нужную инфу.
Бывшая одноклассница завороженно следила за «эской», плывущей перед ними по воздуху, и Кирилл поздравил себя с тем, что Стэну не пришло в голову проявиться на полчаса раньше. Супердорогую новинку с демонстрацией тоже включили бы в перечень его прегрешений, а Лене и так придется заглаживать свою попытку наладить отношения.
На самом же деле техноэстетика — это совсем не его, техномания — еще того меньше, просто часто приходится работать буквально на ходу. Пришлось долго ждать, пока наконец сделают фантомную сенсорную панель «без привязки», и теперь он наслаждался удобством, абсолютной мобильностью, не затекающей кистью и, если угодно, свободой.
— Все. Офлайн, — скомандовал он, панелька схлопнулась и исчезла. — Ого, мы почти пришли.
Лена промолчала. Кирилл демонстративно потянулся к запястью и отключился совсем, хотя мог ограничиться голосом. Пусть Стэн разгребает то, что получил, хватит с него. После этой прогулки почти плечом к плечу он понял, что Лена догнала его не извиняться. Ей важно что-то узнать, а может, просто услышать. Вызов спугнул ее, а следующий окончательно отобьет желание просить у него помощи. Кирилл внутренне собрался: из-за Стэна он отвлекся, умудрился ненадолго потерять контроль и тут же «поплыл», невольно втираясь в чужое пространство.
Словами надо разговаривать, словами. Пусть скажет сама, что ей нужно.
Но Лена, в противоположность, совсем потеряла нить и героически пыталась держаться естественно. Принялась расспрашивать, как работает новая «эска», и Кирилл подыграл, вытянул руку, с видимой охотой демонстрируя девайс на запястье, пустился в многословные объяснения.
— А тут, — она дотронулась до своего уха, — у тебя импланты?
— По-моему, это лишнее. Имплантами я себя натыкать еще успею. Вживил под кожу. — Кирилл усмехнулся. — Не ищи, они очень маленькие, снаружи незаметно. Если честно — очень удобно, я сам даже не думал. Присоски я почему-то постоянно терял, почти каждый день.
— Мне кажется, это не намного лучше имплантов.
— Лена, ты же врач, да еще кардиолог. В вашей области импланты — просто панацея.
— Да, именно. — Она помрачнела.
— Думаешь, это плохо?
Лена нехотя пожала плечами, точно ни в чем не уверена.
— Нет, — отозвалась наконец, — как может быть плохо то, что действительно панацея…
Кирилл не стал допрашивать.
— Вот ты очень красиво говорил, — внезапно поменяла она тему, — про червяков и яблоки.

И да, ты, конечно, прав. В том смысле, что я тебя понимаю… Но ты всегда был на той стороне. У тебя не было возможности… оценить все это иначе… И как бы хорошо все ни работало, какого бы прогресса в целом ни достигли, все равно остаются те, кто за чертой. Не прижившиеся. Вот как Валька. Я знаю статистику, я много интересовалась. И сейчас таких не меньше пяти-семи процентов. А я уверена, что на самом деле больше… в разы. Что с ними делать?
— Хочешь сказать, что их бросают на произвол судьбы?
— Нет, но они все равно лишние. Как Валька.
— Я понимаю, — Кирилл выбирал слова, ощущая, что задевает за больное и ее, и себя, — сегодня день такой, Валькин. Но Вальку как раз нельзя считать жертвой системы. Он сам…
— Да какая разница! — перебила она.
— Большая!
Кирилл тоже начал чувствовать раздражение и усилил контроль.
— Очень большая! Ну, ты же помнишь. В наши годы не было теперешней строгости, не было обязательности соблюдения и прочего… — он запнулся и поправил сам себя: — Если нет угрозы жизни, здоровью, психике… Вот если бы тогда все было, как сейчас, он жил бы себе вполне достойно и благополучно, разве что плевался бы ядом время от времени. Сейчас бы его сразу отсекли. А тогда время было другое: и старое, и новое существовало вместе.
— Зато это давало ему возможность выбирать! Самому!
— И что? Разве он не выбрал? Я не знаю, что стряслось на самом деле, могу только предполагать, но скорее всего, через год он понял, что просто бездарь. На фоне остальных, разумеется, — ведь Валька никогда не был бездарью, он был замечательный, но медицина — однозначно не его! Вот отец его — светило до сих пор!
Кирилл сам заволновался. Валькина история все еще отдавала горечью, выводила из равновесия. Ведь Гарик Валентинов как раз его друг — не Вадима, не Лены и тем более не Тимура. То есть в прошлом они дружили. Кирилл уехал в Прагу, целый год не виделся с Валькой, почти не общался и мог только подозревать, почему тот порезал вены. Как это часто бывало, старые школьные связи, даже самые прочные, рвались сразу после распределения. Потому что никому не хочется оказаться менее талантливым и, в конце концов, менее «профпригодным», чем все остальные. Если раньше любые неудачи легко объяснялись неправильным выбором, давлением обстоятельств, произволом родителей, то теперь все говорило об одном: на твоем листе с самого начала было что-то не то написано. Тебе мироздание не отмерило, как другим, кто удачливее, гениальнее. Кирилл на собственном опыте знал: стоит в эту темень окунуться — и вылезти практически невозможно.
Прежний тезис Лиснера «каждый талантлив по-своему» уже давно показал свою несостоятельность. Да, людей с «выраженной профессиональной склонностью» обнаруживалось немало, но неумолимые цифры сильно варьировали, вызывая у одних необоснованную зависть, а у других неуместную гордость. Природа веселилась, как умела: кому-то оставляла всего одну-единственную область приложения, кому-то разбрасывала щедрой рукой, кого-то обрекала на «твердую универсальность», ничем выдающимся не отмеченную, зато предполагавшую наличие хорошего исполнительского таланта и широкой сферы его применения.
Кирилл, как и другие сторонники Лиснера, считал, что на самом деле талант у каждого все-таки есть, но что-то мешает ему проявиться. Последователи этой точки зрения давно уже трудились на ниве нового раздела психологии: коррекции развития профсклонностей. Успехи были, но… для конкретного человека это подразумевало титанические усилия и годы времени.

Успехи были, но… для конкретного человека это подразумевало титанические усилия и годы времени.
Сам Кирилл никогда не считал нужным хранить в тайне результаты своих школьных ежегодных профтестов, он с самого начала четко знал, кем будет, и все это знали. А вот Валька упрямо молчал. Впрочем, как и многие другие: это было в порядке вещей, это не значило, что он универсал, не хватающий звезды с неба. Однако кое-что в собственных результатах его не устраивало, Кирилл это чувствовал.
Валька мечтал пойти в медицину, вслед за отцом, это не обсуждалось. Он всегда хотел походить на отца, знаменитого, обожаемого, предельно позитивного, уверенного в себе и просто — хорошего человека. А шестнадцать лет назад, до четвертой и последней по счету редакции Конвенции, грань между старым и новым размывалась намеренно. Оно и понятно: иначе невозможно, скачками такие переходы не совершаются. Валькин отец этой грани не видел вовсе: верил, подбадривал, гордился своим упорным, целеустремленным сыном, обещал и помощь, и содействие — пережиток прошлого. Он вырос при старой системе и не мог понять, насколько все изменилось. Кирилл, например, прекрасно знал, что музыканта из него не выйдет, но с помощью музыки, исполненной и написанной другими, он достиг невероятного. А Валька решил, что может, что всем докажет: и себе, и отцу, и Киру, и Лиснеру — всему миру. А потом Кирилл узнал от мамы, что Вальки больше нет. Значит, бился лбом о стену зря. Значит, не увидел двери.
— Валька никогда не понимал своих настоящих возможностей, Лена. Просто и банально. Топтался не на своем месте. Мечтал не о том. А тут отец… такой нерядовой… — Кирилл произнес это спокойно, но очень тихо.
Он до сих пор втайне винил Валькиного отца, понимал, что не прав, но не мог избавиться от наваждения. Вот зачем мироздание дает людям таких потрясающих, безупречных да к тому же звездных отцов? Когда мама, волнуясь и сбиваясь, пересказывала Кириллу, что случилось с Валькой, он даже подумал: хорошо, что в его собственном отце так много несовершенного — ровно столько, сколько нужно. Даже помирился с ним под впечатлением.
— Ох, Кир, извини… Вы же дружили… Я глупостей наговорила.
Кирилл ловко избежал сочувственного рукопожатия, пригладив волосы.
— Понимаешь, Лена… Общество решает свои проблемы, глобальные, которые всех касаются. Иногда плохо, иногда хорошо. Я вот считаю, что сейчас скорее хорошо, ты думаешь по-другому, и все же оно их решает. Но собственные проблемы приходится решать самому. Твои, мои, Валькины тоже. Каждый решает их по-своему, общество слишком большой организм, чтобы обхаживать каждую клетку в отдельности. Ты же врач, ты должна понимать. А мы сидим и ждем, и обижаемся. И продолжаем сидеть. И теряем надежду.
— Организм бережет свои клетки!
— А ты попробуй заняться бегом и посмотри, как с непривычки будут мышцы болеть. И объясни им, как это полезно для всего организма — бегать.
Она на миг закусила губу.
— Ладно, Кирилл. Мы никогда не поймем друг друга. Не я и ты, а такие, как ты, и пять-семь процентов. А может, и все десять. Которые мечтали не о том. Вот Валька из них.
Он вздохнул. Лена Самойленко, светлое солнечное ты существо, что же тебя грызет? Впервые за многие годы ему захотелось просто поговорить, рассказать, болтать о том, что давно ушло.
— Я тоже, Лена.
Она так забавно хлопнула ресницами.
— В смысле «тоже»?
— Из этих пяти-семи. Или десяти. Но мне повезло больше.

Или десяти. Но мне повезло больше. Отбраковали сразу. Признали «профнепригодным».
— Тебя? — Ее удивлению не было предела. — Ты шутишь!
— Не шучу.
— Ты же сразу в Прагу уехал! Еще про большие надежды говорили! Что на тебя там рассчитывают… Ты же и сейчас там?
— Частично там. Мотаюсь между Прагой и Сиэтлом. Мне такая жизнь нравится. Я люблю движение. Не понимаю тех, кто всю жизнь просиживает на одном месте, если всего за три-четыре часа можно оказаться на другом конце мира.
— А… как же семья?
Лена слегка покраснела. Гипертрофированное чувство такта долго не позволяло ей задать этот вопрос. Она, наверно, думала, что ей, человеку вполне довольному своей семейной жизнью, с двумя симпатичными девчушками в багаже, аморально мучить подобными расспросами людей, что на поверку могут оказаться одинокими, несчастными, нагруженными всяческими роковыми обстоятельствами.
— Нет. И вряд ли будет.
Бывшую одноклассницу мгновенно переполнило самое горячее сочувствие. Она, должно быть, к тому же вспомнила, как Кирилл отказывался от вина, и уже рисовала в своем воображении мрачные картины, ставила диагнозы. Она же врач.
Ну, начистоту так начистоту.
— Лена-Леночка, не смотри так на меня, я этого не вынесу. — Он улыбался, сбивая ее с толку. — Просто я эмпат. Знаешь, что это такое?
Она кивнула, но понимание так и не прорезалось.
— Видишь ли, я очень сильный эмпат и, сидя рядом с тобой, понемногу пропитываюсь твоими эмоциями. Вполне вероятно, что не только эмоциями, но тут наука пока что бессильна и невнятна, и потому пусть будут только эмоции.
— Мне отодвинуться? — с готовностью вскинулась Лена.
— Не стоит, это не поможет. Процесс уже пошел. Из-за Стэна с его несвоевременным вызовом. Но все очень, очень поверхностно, не беспокойся, просто полностью абстрагироваться у меня уже не выйдет.
— А ты… тебе неприятно?
— Нет. Но подумай, зачем мне это? — дернул он плечами.
— И… совсем не интересно?
— Когда-то было очень интересно. Каждый человек — целый мир, не похожий на твой. Игрался, как ребенок. А потом… Хочешь расскажу? — внезапно решился Кирилл. — Ну вот. Однажды пришлось посидеть с одним человеком, недолго, около часа. Через день у него определили рак почки. Я ничего не делал специально, просто сидел, задавал вопросы, прислушивался к ощущениям. Потом проводил его в клинику. К тому времени я уже чувствовал… ну, дискомфорт такой необъяснимый, потом стало хуже, начались боли, промучился всю ночь. Врачи говорили, что у меня все в порядке, но я-то знал, что нет! Павел Дорох, это из Института, — редкий специалист был, но ты, наверно, о нем не слышала, — он сказал, что это пройдет, что это вроде фантомной боли, она постепенно исчезнет, если не зацикливаться. А как не зацикливаться, если жутко болит? Лекарства пить пытался, но они, конечно, не помогали — болезнь же ненастоящая!
Ужасное, беспомощное состояние, когда от тебя ничего не зависит и остается только ждать, чем все закончится. Хорошо, что Лене никогда не узнать, каково это.
Он понял, что опять «поплыл», и мысленно отряхнулся, сбрасывая воспоминания. Мозг — пожалуйста, а телу включаться не надо.
— А потом?
— Потом прошло.

— А потом?
— Потом прошло. Через неделю спать мог спокойно, через две ничего не осталось. Но кое-что для себя открыл. Знаешь, я как очень вредная липучка, — Кирилл улыбнулся, ему нравилось это сравнение. — Отдираюсь вместе с кожей и прочим содержимым. Кстати, с чужими эмоциями тоже по-разному. От некоторых просто тошнит, а кое-что на первый взгляд отдает откровенной грязью, а пропускается без проблем.
— А ты… всегда такой был?
— Эмпатом — да. Таким — не всегда. Это уже потом. Но отсеяли меня тогда тоже из-за эмпатии. Слишком высоко сразу по двум шкалам риска. Чрезмерная вовлеченность. Опасность для психики, здоровья. Непригоден.
— Но ты же всегда хотел стать психологом! У тебя все тесты выдавали как минимум сорок процентов! Это же талант! Все это знали! Ты же… так это не оставил? Не смирился, да?
— Мне не оставили выбора. Как раз в этом на компромисс не шли, мало того — нормы ужесточили, понавводили дополнительных критериев риска. Ты же помнишь, тогда было много случаев… когда такие вот талантливые… Ты помнишь?
Она кивнула.
— Но ведь ты все-таки уехал в Прагу? Твоя мама всем рассказывала, как тебе повезло!
— Уехал. Но не учиться, а работать.
— Как это? Кем?
— Морской свинкой. Этого она, конечно, не рассказывала.
Кирилл всегда вспоминал тот день со смешанным чувством. С одной стороны — самый ужасный, самый черный, в один миг рухнула вся его жизнь.
Он пришел за результатами и сразу почувствовал: что-то не так. Один из трех членов комиссии нарочито благожелательно его поприветствовал, долго колдовал над столом, выстраивая таблицы и графики на панели так, чтобы Кирилл сам мог взглянуть и сразу все осознать.
«Видите ли, у вас прекрасные показатели, но есть одно «но»…»
Лена ошиблась: не сорок процентов, а сорок девять плюс минус.
«Вы ведь помните, как мы вас приглашали для дополнительного тестирования…»
Кирилл-то думал, что страшно заинтересовал их своей персоной. Они же просто решили снабдить его другой картой, предварительной, по общей схеме. Определить, чем он мог бы удовлетвориться в случае неудачи. Оказалось, ничем.
«Есть несколько областей, где вы могли бы себя проявить… э-э… значительно. Но все они подразумевают очень плотную активную работу с людьми, с результатами их деятельности… и соответствие дополнительным требованиям согласно положению «О защите…».
Пока тот зачитывал название и отдельные пункты, до Кирилла начало доходить, что сейчас произойдет. Эта часть Конвенции призвана защитить его, бесконечно ценного для заботливого общества, от вредных последствий деятельности, которую он выбирает. Его отбраковывают. Его, с сорока девятью плюс минус! Почему?
Потому что он эмпат. Он не может стоять в стороне, наблюдать, непроизвольно вовлекаясь вплоть до угрозы здоровью. Психология — одна из наиболее нежелательных сфер приложения его усилий. И так далее.
«Конечно, при других параметрах это свойство в нашей области просто бесценно, но у вас… Посмотрите сами: уровень не просто критический, он в два с половиной раза превышает! Это такая редкость! И вот еще, посмотрите на эту шкалу: здесь почти на порядок в сравнении со среднестатистическим! Вы феномен!»
«Я должен прыгать от счастья?» — процедил Кирилл сквозь зубы, и приемщик спохватился.

«Мы провели предварительный анализ… Попробуйте в ближайшие две недели определиться с новой областью приложения. Ознакомьтесь с вашей картой, вам ее перешлют. И может быть, вы уже сейчас посмотрите и предварительно укажете будущие приоритеты?»
На столе отразилась его кривая профессиональных склонностей. Цепочка минимумов и максимумов, плясавшая вокруг нулевой черты — «уровня некомпетентности». Вверх — предпочтительные области, вниз — отсутствие профессиональной склонности.
«Обратите внимание: все, что отмечено красным, несовместимо с теми критериями риска, о которых мы только что говорили. Эти области вы можете даже не рассматривать».
Кирилл похолодел. Почти все, что торчало вверх и превышало десятку, пламенело красным цветом. Зато из «минусовых» окрашенным оказался только один пик, и то не самый большой. Самое подлое — там, где Кирилл имел приличные показатели: предварительно тридцать три, двадцать пять и так далее вплоть до тринадцати «плюс», — все отливало красным. Значит, и там ему нечего ловить, его повторно отбракуют. Все, что у него есть, все, что он может предложить этому миру, — коту под хвост. А вот если бы удалось набрать не сорок девять, а хотя бы шестьдесят, то он попал бы под положение «об индивидуальном подходе». Потому что уже шестьдесят пять — это уровень предполагаемого гения. Но между числами сорок девять и шестьдесят — огромная пропасть, и общество не может рисковать его здоровьем и психикой. Талантов сейчас хватает.
Что остается? Тринадцать, чуть выше десятки, чуть выше так называемого «хорошего исполнителя». Он ткнул пальцем в небольшую кривульку на карте, высвечивая название. «Информационные технологии». Это уж точно не его, однозначно. Зато отец в последнее время усердно втолковывал Кириллу: за ними будущее, в них перспектива. Так что он умрет от счастья. После того, как обхохочется. И будет месяц читать сыну лекции о том, что всю жизнь положил на борьбу против «абсурдной системы», не получая ни понимания, ни благодарности, но время, как всегда, расставило все по местам.
Ради любопытства Кирилл ткнул и в самый длинный отрицательный пик. «Юриспруденция». Смешно.
«Я не могу определиться сейчас, я должен подумать».
«Тогда приходите четырнадцатого июня. Ваше время вам сообщат накануне. Изучите возможности. Посоветуйтесь с родителями».
Кирилл хлопнул дверью.
Прежние школьные тесты сильно отличались от финальных. Их создавали и проводили, чтобы направить, скорректировать интересы, но ни в коем случае не сломать, не убить, не отпугнуть и так далее. Результаты разглашались лишь частично, чтоб не затоптать ногами возможный талант — разные способности проявляются и созревают в разном возрасте.
Тогда они были детьми. А теперь Кирилл повзрослел за полчаса. Все, о чем он мечтал, оказалось недостижимым. Все, во что он верил, обернулось против него же. Что делать?
Успокоиться, вдруг пришло в голову. Пережить это. Потратить на это столько времени, сколько понадобится. Отойти от шока. Нельзя ничего решать в таком состоянии, как бы ни давили родители. Не получится до четырнадцатого — значит, тянуть время, найти убедительную причину не являться на комиссию, не сдавать новые тесты. Главное сейчас — прийти в себя.
Наверно, такая странная реакция являлась частью общего шока, но Кирилл ухватился за нее. Достал из кармана присоски, которые зачем-то снял перед приемкой, покопался немного в новых часах, только вчера подаренных родителями — в честь распределения, разобрался с тамошним плеером, кое-как прорвался к домашней коллекции списков воспроизведения и задумался.

Что подходит к такому случаю? Похоронный марш? Вышибем клин клином? Он ткнул пальцем наугад и поставил случайный перебор без повторения. Там тысяч тридцать-сорок записей. Пусть крутится, пока не надоест.
Он медленно поплелся узкими переулками старого города к территории бывшего Олимпийского стадиона. Его снесли год назад, а новый так и не построили, обещанный парк в зеленой зоне тоже не разбили, даже забор вокруг не сняли. Зато там никто не будет его доставать. Там бродят те, кто прячется от остальных. Часто они маленькими группками жгут костры с заунывными песнопениями, картошкой, дикими обрядами, взятыми из очередной виртуальной саги, в диких же костюмах. Кирилл не любил туда ходить, но сегодня решительно перебрался через забор. Быть может, он подсознательно искал неприятностей в зарослях.
Не задумываться. Так учили их на школьных тренингах. Пропускать через себя, пока его трясет, не анализируя и не задумываясь, бесконечно пропускать, открыть все клапаны. Если понадобится неделю не думать, он так и сделает, и пусть только попробуют вытащить у него из ушей присоски!
Несколько часов Кирилл бесцельно бродил по заросшему лесопарку, валялся на траве, разглядывая облака, потом блуждал между деревьев. Он прижимался к стволам, задирал голову и рассматривал снизу ветки, сосредотачиваясь то на одной, то на другой. Делать глупости. Делать самые странные вещи, которые никогда не делал. Только не думать.
Вокруг него сгущался последний майский вечер. Ветерок утих, солнце опустилось низко, но Кирилл не чувствовал времени, ему действительно удалось не думать, выпасть, уйти. Он карабкался на самую верхотуру, к бывшему трамплину. Спасло его только то, что неделю назад проржавевшее сооружение демонтировали. Задыхаясь, Кирилл вылез на холм, полюбовался оранжевым, уже не опасным для глаз солнцем, городом у своих ног, обернулся к деревьям за спиной. Как будто какой-то ловкий чертик дергал его за ниточки. Кирилл даже немного приплясывал, поворачиваясь вокруг оси в такт звучавшей музыке. Если бы кто-то его увидал, то счел бы сумасшедшим.
И вдруг мир показал второе дно. Поплыл, размылся и в то же время стал гораздо объемнее и четкости неимоверной, будто глаза приобрели другие свойства. Словно их два, и один из них, четкий, прорисованный, с прописанными детальками, наслаивался поверх другого, каркасного, бесконечно простого и цельного, но сработанного… точно несколькими мазками кисти, как на старых картинах. Подходишь ближе — и видишь только мазки, отходишь — и уже полновесное полотно. И все бесконечно талантливо и слито воедино, крайне просто и понятно. В картине не было ничего лишнего. Абсолютно ничего — наблюдатель тоже идеально вписался. А поверх проступали привычные вещи, но до того непривычно выпукло! И сразу выделялись бреши, где что-то не так.
Внезапно стало тихо. Потом в уши ударили низкие частоты, мир сразу приобрел пугающую плоскость, став обычным в своей серости, каким Кирилл привык его видеть.
Он почти слепо принялся шарить пальцами по мини-экранчику, пытаясь вернуть прежнюю запись, и как назло — надо было разобраться заранее! — стер весь список уже отзвучавшего. Кирилл не помнил этой записи, он даже не представлял, что играло, настолько все слилось воедино.
Когда он понял, что продолжения не будет, просто разлегся на траве.
Что это было? Нет, обман зрения не оставляет такого странного чувства. Сопричастности… Ага, вот, он нашел правильное слово: я живу! Странный феномен отличался от всего остального тем, что вызывал ощущение как раз полной уместности происходящего, а не наоборот. Словно все идет как надо. Сегодняшняя неудача казалась досадной мелочью, одной из деталек недавнего объемного пазла. И он прежний Кирилл, немного потрепанный сегодня и повзрослевший, но тот же самый.

Словно все идет как надо. Сегодняшняя неудача казалась досадной мелочью, одной из деталек недавнего объемного пазла. И он прежний Кирилл, немного потрепанный сегодня и повзрослевший, но тот же самый. И сил полно, точно он не похоронил мечту всей жизни и не бродил полдня как потерянный.
В сумерках он собрался домой и по дороге все прикидывал, как вернуть то, что он недавно видел. А еще интереснее было бы показать это зрелище кому-нибудь другому и сравнить впечатления.
Через два дня ему позвонили. Человек представился Павлом Дорохом из Праги, из Института возможностей сознания, куда Кириллу теперь дорога закрыта. Он сказал, что результаты недавних тестов пересланы к ним в Институт и они очень, просто очень заинтересованы в сотрудничестве. У них обширная программа исследований в этой области, они нуждаются в одаренных добровольцах. Если молодой человек захочет рассмотреть предложение, то должен приехать на собеседование, дорогу оплатят. На месте его посвятят в подробности.
Большего абсурда Кирилл не мог себе представить. Ради его же блага ему запретили даже думать о психологии и своих потерянных возможностях, зато в качестве опытной модели для исследований человеческого сознания он вполне годился. Никаких ограничений.
Он обещал подумать и сообщить в течение недели. Но обдумать все как следует не получилось. Отец брызгал слюной и опять кричал, что нужно идти в суд и добиваться пресловутого «индивидуального подхода». Что в Конвенции ограничения прописаны не жестко, что можно победить, только поднять шум посильнее, привлечь внимание. А что Кирилла ждет в Праге? Судьба морской свинки? Или лабораторной крысы?
«Они плохо кончают, Кирилл! А у тебя, посмотри, — он тыкал в панель, указывая, — потенциал! У тебя редкие способности! И то, что тебе предлагают, — позор! Для тебя, для всех нас!»
Учитывая, что раньше отец категорически не одобрял эти самые способности, его теперешний энтузиазм внушал подозрение. Через несколько дней давление сделалось непереносимым, и Кирилл позвонил Дороху, не дожидаясь срока, согласился пока что на собеседование, но уже знал, что уезжает насовсем.
Он нуждался в передышке. Отсидеться, понять, что он теперь такое и зачем живет. А пока у него хорошо оплаченная работа морской свинки и куча времени впереди.
Почти с наслаждением Кирилл окунулся в новую жизнь. Бесконечные тесты, визуальные ряды, попытки ощущать чужие эмоции, даже мысли читать, потом отчеты, снова тесты. Жизнь между датчиков. Кирилл, наряду с десятком остальных испытуемых, скоро освоился, примелькался, но среди всех «коллег» по несчастью только он стал «своим» в Институте.
Его никто не гонял, когда он целыми днями засиживался в лабе, наблюдая за работой, ему терпеливо объясняли, когда он о чем-то спрашивал, хотя Кирилл старался поменьше встревать с расспросами, чтобы не вызвать раздражения. Он много читал, постоянно регистрировался вольным слушателем на сетевых лекциях и семинарах. Мог бы так пройти большую часть основного курса — необходимая сумма наличествовала, никому и в голову не пришло бы его останавливать, — но сам не стал растравлять себе душу, ограничился тем, что его действительно интересовало. А после пережитого у заброшенного трамплина его влекли любые измененные состояния сознания, он просто бредил своими новыми идеями, глотал все, что сулило осуществление впоследствии хоть части, хоть малой толики.
Существовала еще одна программа — персональный проект Дороха. Тоже интересный, тоже многообещающий. Кириллу приходилось каждый раз документально подтверждать согласие, каждый рискованный эксперимент щедро оплачивался. В чем причина эмпатии, в чем причина «углубленного контакта» между людьми и других пограничных эффектов, мозг или сознание? Физика или мистика? Здесь испытуемых было всего трое, и здесь все время ходили по лезвию бритвы.

В чем причина эмпатии, в чем причина «углубленного контакта» между людьми и других пограничных эффектов, мозг или сознание? Физика или мистика? Здесь испытуемых было всего трое, и здесь все время ходили по лезвию бритвы. Кириллу натыкали датчиков уже под кожу, его постоянно записывали, а еще регулярно «подвергали кратковременному импульсному воздействию». Не всегда безболезненному и приятному, но иногда вгонявшему в настоящую эйфорию. Самое смешное, что за несколько лет работы данных скопилась масса, статей написана тьма, а на главный вопрос так до конца и не ответили.
Кирилл сначала разделял энтузиазм Дороха, ему тоже очень хотелось знать, можно ли искусственно вызвать такие изменения. Однако вскоре пошли побочные эффекты. Кирилла, как говорится на здешнем жаргоне, начало зашкаливать. Из троих только его. Он безобразно «плыл», начиная транслировать реакции других испытуемых, пошли проблемы с самоидентификацией до полной потери себя, хорошо, что не окончательной. И вдобавок — дикие приступы страха, если в эксперименте участвовало сразу двое или трое.
Его на время негласно вывели из программы, но прежнее состояние не восстановилось, процесс как будто только набирал обороты. Хотели положить в местную институтскую психушку и «выводить из этого состояния», но Кирилл сумел договориться с Дорохом. Или он в течение месяца научится себя контролировать, только чтобы его не трогали, или согласится на лечение.
Запершись у себя, он днями не вылезал из сетевых библиотек, перепробовал все, даже мантры, и нашел один способ хотя бы создавать ощущение, что все нормально. Сам себя «кодировал». Потом открыл еще одно средство, упражнялся с дыханием до изнеможения, и через месяц Дорох, ввиду явного прогресса, продлил срок самостоятельного лечения. Кирилл снова кинулся в бой, спасаясь. Неоднократно в этих поисках себя ему удавалось пережить знакомое запредельное состояние, как возле трамплина, и он принялся потихоньку нащупывать связь. А для этого следовало сначала прийти в норму, приобрести способность ясно мыслить, не отрываясь от процесса. И он пришел в норму — нет такого, с чем бы не справился человек.
К тому времени Кирилл уже хорошо понимал, что в бывшем Олимпийском комплексе с ним не произошло ничего особо выдающегося. Измененного состояния сознания достичь не так уж трудно, и на рубеже веков, когда в моде была трансперсональная психология, широко практиковались различные методы, действенные, совершенно не сложные и не опасные для обычного человека. Немного музыки, немного интенсивного дыхания, немного смелости — и вот оно. Самое главное — резонанс. Но во время Волны пятнадцатого все это запретили, а когда разрешили вновь, мир заполонил «кубик».
Вот на «кубик» Кирилл теперь и надеялся.
Это чудо разработали в середине двадцатых. За несколько лет он убил зажившиеся на свете кинотеатры, напичканные дорогими экранами сферической проекции по последнему слову техники. У Кирилла остались от них только смутные детские воспоминания. Сбылась мечта — человек наконец-то попал внутрь настоящего объемного кадра. Сначала этот кадр страдал примитивностью, и старые технологии кое-как выдерживали конкуренцию. Но они давали лишь иллюзию присутствия в кадре, «кубик» — настоящее присутствие в гуще событий, головокружительные перемещения, полное растворение в атмосфере. Постепенно техника позволяла все больше, черта горизонта отодвигалась дальше, позволяя софту домысливать мир, сверх отснятого камерой или тщательно прорисованного. Маски заменили очки, новый мир «обтекал» своего зрителя, погружая в потрясающую, живую реальность.
Еще лет десять «кубик» интенсивно совершенствовался, оттачивался. Моделируемый мир раздвинулся до бесконечности, потом зажил настоящей жизнью, разумеется, в соответствии с сюжетом «основного кадра».

К тому времени «кубик» частично погрузился в тень: запреты и санкции жестко регламентировали использование нового мирового наркотика. Ведь не каждый может без последствий для здоровья выдержать «настоящие» ужасы или, например, чудеса эротики, если все это происходит, так сказать, в твоем непосредственном присутствии.
После того как Кирилла отбраковали, «кубик» снова попытался эволюционировать: к нему впервые попытались пришить еще одну новую технологию — «вирчуал гифт». Но то, что хорошо в виртуальных игрушках, только вызвало возмущенное фырканье публики. Теперь система пыталась вовлечь зрителя в действо, отвечать ему, но полноценного моделирования взаимодействия не получалось. Она отслеживала присутствие наблюдателя в «кубике», наделяла плотностью, формировала «адекватный ответ» из коллекции предварительно смоделированных — казалось бы, произошла революция, но нет, восторги оказались куда меньше ожидаемых. Как только наблюдатель в кадре приобрел неуклюжую плотность, превратился в проекцию, а полные жизни персонажи принялись, как роботы, выдавать на него «типовые реакции», исчезло главное — реальность происходящего.
И потому старый добрый «кубик» продолжал развиваться в прежнем ключе, оставив модное новшество миру игр. Кирилла «вирчуал гифт» не интересовал, однако его не устраивал и прежний «кубик». Такого добра вокруг становилось все больше, от зубодробительных ужастиков до откровенного эстетствующего занудства, его делали и студии, и отдельные любители, получше и похуже. Не хватало чего-то особенного, и Кирилл собирался это создать. Ему хотелось подарить всему миру незабываемое ощущение «я живу». Со своими тринадцатью плюс-минус, да еще по предварительной оценке.
Для осуществления его замыслов требовался «кубик» со странностями. Он должен вызывать у зрителя совершенно определенные реакции, не просто восхищать или пугать, а заставлять дыхание, сердце, мозг, воображение работать в нужном режиме. Только поэтому Кирилл уцепился за изучение «вирчуал гифт», просто потому, что новомодная технология была на переднем крае, потому что она тоже моделировала взаимодействие.
Он поехал в Сиэтл, один из передовых центров «вирчуала». Поначалу Кирилла собирались выставить: новый уточненный диагноз оказался немногим лучше предварительного — пятнадцать. Чтобы учиться здесь, следовало набрать хотя бы двадцать пять при хорошей базе. Кирилл не имел ни того, ни другого, зато в его распоряжении имелось третье: четыре года назад ему отказали в реализации явной профессиональной склонности, и теперь он воспользовался законным правом на компенсацию.
Первый же год основательно подкосил его новую веру в себя. У Кирилла имелись наметки, как реализовать свою затею на уровне принципа, но технически — он чуть больше ноля по сравнению с остальными. Ему хватает мозгов только для того, чтобы разобраться, как и что они делают, но любое его собственное решение — окольный путь через полмира, который можно пройти как-то иначе. Ну что ж, он лишний раз убедился в собственном ничтожестве и гениальности Лиснера. Каждому — свое.
На этот случай он заготовил план «Б». Отчасти потому и стремился в Сиэтл, ведь сюда брали не кого попало. Встретить здесь одаренного виртуальщика не проблема, дело за тем, чтобы заразить его собственной одержимостью…
Так он нашел Стэна, абсолютно ненормального фанатика своей профессии, в то время прозябавшего в очередном осознании своей бездарности. Его выгоняли отовсюду: он без конца заваливал сроки, сдавал совсем не ту работу, что требовалось, увлекаясь по ходу более интересным и перспективным, разумеется, с его точки зрения. Стэну нужен был партнер с железными нервами и нянька в одном лице, Кириллу — техник, который не видел границ, препятствий, никогда не говорил «бред», «немыслимо», «невозможно» и любую идею готов был грызть зубами до полного осуществления, воспринимая ее как личный вызов.

Стэну нужен был партнер с железными нервами и нянька в одном лице, Кириллу — техник, который не видел границ, препятствий, никогда не говорил «бред», «немыслимо», «невозможно» и любую идею готов был грызть зубами до полного осуществления, воспринимая ее как личный вызов.
Несколько лет они мучили проблему, экспериментируя преимущественно на себе, пока Кириллу не стало ясно: чего-то не хватает, что-то не учтено. Опираться на одни лишь чувства и примитивную технику хорошо, когда все идет гладко.
Кирилл не раз вспоминал проекты Дороха: их аппаратура и потрясающие многофункциональные датчики во всех местах пришлись бы ему сейчас большим подспорьем. Он долго не решался на контакт, прокручивая в голове, что может предложить взамен, потом набрался смелости и набрал знакомый код ГС, вызывая бывшего куратора.
Так он снова обосновался в Праге. Кирилл ничего не нарушал, его специальность не имела никакого отношения к психологии. Он работал на стыке, а где его нет?
Дороха не пришлось долго уговаривать: он внимательно выслушал Кирилла, посмотрел макеты и сам загорелся перспективами, открывавшимися перед институтом. Практически же Дорох обязался тестировать все, что накропают Кирилл со Стэном, последние пообещали в будущем делать для психологов виртуальные тесты в «кубике», если идея заработает.
Она заработала. И работает по сей день. Над первым «кубиком» они корпели больше пяти лет, в последующие пять — наделали бессчетное количество. «Дип тач» расползся по миру немногим медленнее Писем Лиснера.
Кирилл давно уже понял, что далеко не каждый, надевая маску, ощущает то же, что и он. Важно не это, важно, что простой видео- и звукоряд предназначен не для того, чтобы просто глазеть и слушать, ожидая, когда тебя проберет острыми ощущениями, а для того, чтобы «в объеме» видеть и слышать то, что раньше казалось привычным и плоским. Кирилл мечтал заставить их сознание если не увидеть, то ощутить мир иным, всего лишь на час или даже полчаса. Он хотел это сделать и сделал.
Он назвал свое детище «дип тач», потому что сам до сих пор не мог отделаться от своего первого опыта. Однако очень скоро в сети замелькало новое прозвище: «экстази». Их со Стэном принялись с наслаждением громить, обвиняя в создании нового наркотика, во много раз хуже обычного «кубика». Кирилл спокойно отворачивался. Если это наркотик, то он рад, что его создал. Без сомнения, любую технологию можно использовать, как угодно, и ядерная бомба — прекрасный тому пример. Но «дип тач» дает не просто экстаз и острые ощущения, ради этого не стоило стараться. Он дает людям то же, что и Кириллу, когда он дополз до заброшенного трамплина, почти раздавленный жизненной несправедливостью. Надежду, веру в себя, новое видение. Новый угол. Новое направление.
Изменится ли от этого таинственная решетка сознания, секрет которой Лиснер унес с собой в могилу? Если да, то как?
А пока их разросшаяся до неприличных размеров студия процветала. Они давно освоили «кубики»-двойки, потом с большим успехом перешли к групповым «дипам». Но приходилось расти не только в ширину, и теперь они заканчивали работу над новой задачей.
Современный «вирчуал гифт» уже настолько созрел, что решился снова выглянуть из мира игрушек и опять примеривался к «кубику». Теперь он выглядел вполне прилично, и надо было этим пользоваться. И опять Кирилл поставил иные, нестандартные задачи, облегчая Стэну реализацию и получая больший эффект. Зачем моделировать какие-то формы наблюдателя, «адекватный» ответ и прочее, зачем привязка к конкретному образу? Пусть «кубик» сам создаст наблюдателя, ложащегося в видео- и звукоряд.

Пусть тот будет кем угодно: бесплотным духом, световым пятном, сгустком вещества, мимикрирует под окружение. Это же здорово!
Экспериментальные варианты Кириллу нравились, «демо» давно уже было готово к показу, но он пока еще медлил, доводя до бешенства Стэна с командой бесконечными придирками. Новый «дип тач вирчуал гифт», или сокращенно «дип тач плюс», появится только осенью.
— Кирилл, — позвала Лена. — Кирилл!
— Что?
— Извини, но ты уже давно так сидишь…
Получается, он опять «поплыл». А всепонимающая Лена тихонько ждала, вместо того чтобы тряхнуть за плечо. Думала, он переживает из-за прошлого.
— Это ты извини. Такой из меня собеседник. Молчаливый.
— Наверно, мне не следовало тебя расспрашивать?
— Мне хотелось поговорить.
— Тогда все-таки скажи… а то я не успокоюсь. Ты так и не стал психологом?
Надо же, а ведь про него столько пишут в сети… Но бывшие одноклассники, как водится, народ особый, они предпочитают поменьше знать друг о друге, стараются замечать только то, что хочется.
— Не стал, — ответил Кирилл и прибавил в ответ на невысказанный вопрос: — Моя специальность — виртуальная трансляция.
— А это что?
— В конечном выражении — «вирчуал гифт».
— Так это правда, что ты… имеешь какое-то отношение к созданию «экстази»?
Такое ощущение, что она до сих пор искала вкравшуюся ошибку и думала, Кирилл все прояснит.
— «Дип тач». Я его придумал, а реализовал на три четверти Стэн. Каждый должен заниматься своим делом.
— Знаешь, после всего странно слышать это именно от тебя! Ты должен ненавидеть систему!
— Я доволен жизнью.
— Да тебе же сломали жизнь! Не верю, что ты не понимаешь!
— Изменили.
— А вдруг из тебя бы получился второй Лиснер?
— А вдруг нет? Ты, кстати, знаешь, что Лиснер в первую очередь был математиком, а все остальное уже во вторую?
Она явно не знала, даже растерялась.
— Зато я не создал бы «дип тач».
— Ты сравниваешь разные вещи.
— Я не могу сравнивать. У меня только одна жизнь, и она меня устраивает. Вот если бы не устраивала…
— То что? — жадно спросила Лена.
Вот оно, Леночка. Вот что тебя тревожит. Не Валькина судьба, не мои злоключения, а собственная жизнь.
— Поменял бы на другую. Так что не устраивает тебя? Скажешь наконец?
— А почему ты решил…
— Лена, — перебил Кирилл. — Я уже давно сижу и жду, когда ты расскажешь, в чем дело. Так что не надо ходить кругами. Я не страшный.
— У тебя… из-за этого… ну, не сложилось… с семьей? Ты же просто мысли читаешь!
— Когда как. Хотя на самом деле не из-за этого. И мысли я не читаю. Чтобы вычислить тебя, не нужно никакой эмпатии, достаточно элементарной наблюдательности. Смотреть и слушать.

Хотя на самом деле не из-за этого. И мысли я не читаю. Чтобы вычислить тебя, не нужно никакой эмпатии, достаточно элементарной наблюдательности. Смотреть и слушать.
Она притворно вздохнула.
— Все поняла.
— А в моей жизни нет никаких роковых подробностей. Как бы тебе объяснить… Когда долго вместе, то потихоньку становишься отражением. В моем случае — в прямом смысле. Больше чем полгода меня никто не выдерживает.
Алиса выдержала дольше всех, почти полгода. В один прекрасный день она перестала сердиться, набралась смелости и сказала: «Мне все время кажется, что я смотрю в зеркало, Кир, разговариваю с зеркалом. Все — с зеркалом. Я нервничаю, я злюсь, я так больше не могу. Прости».
Вот почему так получается, сообразил тогда Кирилл. Вот почему он сам не находит себе места, в любых отношениях, если они затягиваются. Он всегда чересчур вовлекается, становится подобием, теряет себя, да так незаметно, что самому не видно.
— Ой, прости…
— Лен, давай на этом закончим историю моей жизни. Так что стряслось у тебя?
Она наконец решилась.
— Я не знаю, что мне делать, Кирилл. Думала, может, ты посоветуешь, но после того, что услышала, решила… у меня просто нет права тебя терзать!
— Сомневаюсь, что тебе это удастся.
Лена сразу ничего не ответила, помялась немного. Ей было неловко.
— Если честно, мне просто стыдно перед тобой. У тебя вон как все сложилось, и ты что-то сделал, как-то смог… Не знаю как, но смог, и теперь знаменитость… — Спохватившись, она поспешно добавила: — И уверена, совершенно заслуженно! А у меня с самого начала все нормально: семья, работа… по профилю, как хотела, и все совпало. Все, как надо.
— Но? — подбодрил ее Кирилл.
— Скажи, а может человек перегореть?
— Человек все может. А уж это — кругом.
— Прямо легче стало. Среди моих знакомых нет таких, вот я и думала…
— И что, очень плохо?
Теперь она вздохнула уже не притворно, очень глубоко.
— Я не знаю, что происходит. Я… разочаровалась, что ли. Мне кажется, что мы идем не туда. Понимаешь? Ты сам сказал, импланты — панацея, да? Какой я врач, если все, что я могу, — это всадить штуковину, которую сделал кто-то по чьим-то схемам? Скоро в роботов превратимся! Я даже не понимаю, как она работает!
— Тебе и не надо. Каждому — свое.
— Ты уже говорил. Но это другое!
— Кажется, я понимаю. Вся медицина движется не в ту сторону, а ты вместе с ней. Да?
— Точно. Понимаешь, я разлюбила свою работу. Постепенно. Сама не заметила когда. Самое страшное, больше не радуюсь, когда кому-то становится легче, когда отправляю на выписку, когда меня благодарят. Мне все равно, понимаешь? В этом нет никакого смысла…
Кирилл подобрался. С некоторых пор высказывания, подобные «в жизни нет смысла», наводили его на нехорошие мысли.
— Тогда надо что-то менять.
— Надо… Я хотела, я уже совсем решила, но… У меня медицина была двадцать пять плюс-минус, и я недавно подавала на другую специализацию, на альтернативку. Ну, знаешь, есть такая, альтернативная медицина? Там несколько разных веток основных, и знаешь… я всюду очень мало набрала.

Ну, знаешь, есть такая, альтернативная медицина? Там несколько разных веток основных, и знаешь… я всюду очень мало набрала. Максимум тринадцать.
Ох, уж эти тринадцать. Кирилл прикинул. Второе образование, перепрофилирование в области с более низким коэффициентом. Целое состояние, и то если разрешат.
— А Эдик твой знает?
— Знает, что я сдавала тесты, знает, что там мало… Нет, я не буду все бросать ради того, чтобы… Нет, не буду.
— Дело не в деньгах? Точно? — спросил он на всякий случай, уж в такой беде Кирилл бы мог помочь, не напрягаясь.
— Нет. Я потом уже поняла, что все это от отчаяния.
От отчаяния. Еще лучше. Лена явно не все рассказала.
— Представила, как я среди них… со своими тринадцатью! А ты представляешь?
Кирилл молча кивнул. Еще как.
— А что бы сделал ты? — Одноклассница застала его врасплох.
— Я? Я не знаю, что у тебя там творится. — Оставалось только пожать плечами. — Но если бы я не видел смысла, то искал бы его.
— Это красивые слова. А как?
— В любой системе — не только инерция. Всегда можно что-то сделать. Тебя не устраивает нынешнее положение вещей — ищи почему. Что ты можешь предложить? Тебе не нравятся импланты? Как найти другой путь? Что можно сделать, чтобы их было меньше?
— Да ничего!
— Но кто-то же дал вам нынешнее направление. Найди другой путь, другое решение. Кто-то же смог это сделать.
— Но не я!
Кирилл не стал больше бросаться бесполезными словами. Вот где настоящая проблема. Недовольная ходом вещей, она действительно перегорела, утратила интерес. И ждала, что кто-то вернет его. Выдаст готовый рецепт, и завтра, максимум послезавтра все возвратится на круги своя. Но время шло, а ничего не менялось. Потому что она не хотела менять — хотела вернуть все обратно. Когда же стало совсем паршиво, Лена от отчаяния кинулась на перепрофилирование. А теперь с надеждой смотрела на Кирилла.
Кто бы мог подумать, что солнечная, добрая, сообразительная Лена — из тех самых… кого Кирилл про себя условно называл «пятой группой». Она старательно делала то же, что и все, плыла по течению, а теперь отчаянно барахталась, ожидая, что кто-то протянет руку и вытащит.
Но если он скажет это Лене, она замкнется, уйдет, и смысла в ее жизни станет еще меньше. Он думал.
Полвека назад ее метания сочли бы глупостью. Подумаешь, не нравится работа! Тогда не только так думали, но и даже не стеснялись говорить. Сейчас, когда мир неузнаваемо изменился, она теряла в нем свое место, она тонула. И все-таки для полной картины чего-то не хватало.
— Лена, а у тебя раньше были те же коэффициенты?
Она прямо сжалась. Вот что Лена так упорно недоговаривала. Ее можно понять.
— Лена, я никому не скажу. И ничего плохого не подумаю. У меня самого низкий коэффициент. Там, где я сейчас специализируюсь. Без Стэна я так и остался бы нолем. Он — мое секретное оружие.
— Это правда? — вырвалось у нее.
— Зачем мне тебя обманывать? После всего, что я уже наговорил? И кроме того… Ты ведь зачем-то мне написала? И сегодня меня догнала… Ведь не извиняться же? Какой тогда смысл недоговаривать?
— Ну, в общем… я действительно не просто так.

— Она сразу потухла, и Кирилл увидел, как Лена безнадежно устала. — Мне еще тогда показалось, в Центре, когда я с тобой в коридоре… что это неслучайно. Что ты знаешь, как с этим быть, что делать… И сегодня тоже. Я понимаю, что глупо. И тебе совсем не нужно все это нытье, и все-таки… Знаешь, отделаться не могу от этого чувства…
Она перевела дух. Кирилл тоже молчал. Странное совпадение в ощущениях его встревожило. Или это он от Лены нахватался?
— И ты правильно догадался. Ну, насчет процентов. Уже не двадцать пять. Девятнадцать. А у меня через полгода аттестация. Ты, наверно, не знаешь, у нас ее каждые пять лет проводят, стандартная процедура. И если бы я не потащилась сдавать эти тесты… Они сказали, что обязаны сообщить, что у меня такое падение. Если не случится чуда, меня отправят на коррекцию…
— Лена, да кто тебе сказал? Да, сообщить они обязаны: больше пяти процентов вниз — это много. Это тревожный симптом. Но никто тебя не заставит. Максимум — тебе порекомендуют обратиться к психологу. Он вежливо с тобой поговорит, сочувственно выслушает, наверняка предложит какое-то решение. Это же его специализация — решать именно такие проблемы! Но ни о какой полноценной работе без твоего согласия, тем более о коррекции, речи быть не может. Не бывает принудительной коррекции. Это для тех, кто сам хочет…
— Но мне рассказывали!
— Кто? — тяжело уронил Кирилл.
— Ты думаешь, это неправда?
— Я не думаю, я знаю. Поройся, в конце концов, сама в сетке! Это же минутное дело!
— Значит…
— Кто тебе наговорил ерунды?
— Главный. Главврач. Меня вызывали. Им уже сообщили! Он сказал, что в моих интересах самой… И побыстрее! Иначе меня пошлют официально! На коррекцию! Останется пятно, плохо и для меня, и для клиники. — У Лены от обиды брызнули слезы. — Так это неправда? Да? И мне ничего не сделают?
Теперь картина исчерпывающая.
— Он просто решил обойтись без уговоров. Надавить.
Кирилл скрипнул зубами. Если бы его так уговаривали… Но с ним всегда обращались крайне осторожно. Даже когда хотели прописать в психушке.
— Они обязаны реагировать, Лена. Не потому, что это пятно на всю клинику, никто об этом даже не узнает. Но они обязаны создавать условия, предоставлять возможности. И максимум, что они могут, — это рекомендовать обратиться к соответствующему специалисту для устранения возможных проблем. Это все. Ты можешь проигнорировать, если справляешься с обязанностями. Подробностей не помню, но ты и сама можешь в сеть залезть!
— Я справляюсь! Так же, как и раньше! И вообще, не понимаю, как может падать профпригодность! Что я, отупела? Или забыла все, что знала?
Кирилл вздохнул. Вот над этой проблемой и бились те, кто считал, что каждый человек талантлив, но не может этот талант проявить. Профессиональная склонность — это очень тонко, это не специфические способности, не знания и даже не ум, не эмоциональная тяга к определенной деятельности. Это очень, очень сложный комплекс. Показатели могли расти на протяжении жизни. Уменьшались — гораздо реже, поэтому каждый такой случай попадал под пристальный просмотр под лупой. Это означало, что появлялся некий фактор, или просто «червяк», который точит изнутри. Иногда получалось его найти и вытащить, иногда — нет.
— Ты знаешь, почему это называется именно «профессиональная склонность»? — попытался объяснить ей Кирилл.

— Это не только способности, это более сложная предрасположенность. Ее трудно измерить. Это значит, что ты не только знаешь и умеешь, это значит… что горят глаза, к примеру. И ты с удовольствием задираешь планку выше положенного. Как это перевести на язык науки, никто не знает. У тебя не горят глаза. Не горят настолько, что это уже отразилось в цифрах. Лена, если хочешь знать мое мнение… честное, не для того, чтобы успокоить тебя и самому со спокойной душой уехать… Тебе нужно идти к специалисту. Чем раньше, тем лучше. Но он тоже не даст тебе волшебного лекарства. Он только наметит путь… Человек может все, но только если сам этого хочет. Я знаю, ты не это надеялась услышать. Но ведь можно хотя бы попробовать!
— Я им не верю, — жалобно протянула она. — Но если и ты… То я попробую. Обещаю. Хотя все равно ничего не получится.
«Вот где логика?» — подумал Кирилл.
— Почему не получится? Ты всегда решала чужие проблемы, Лена. Иногда удачно, иногда не очень. И ведь не думала, что не получится? Займись наконец своими! Потому что больше этим заниматься некому!
— Ладно, Кирилл. Очень рада была с тобой увидеться, — вдруг засобиралась она.
Он тоже встал. Еще не имея никаких определенных намерений, вскользь поинтересовался:
— А ты когда-нибудь бывала в Праге?
— Я часто. Вот через месяц снова еду. Конференция, некстати совсем.
— Это же здорово. Хочешь посмотреть Институт?
— Что, правда? — Лена сразу загорелась, хоть и с долей недоверия. — Про него же легенды ходят!
— Я смогу это устроить, — бросил Кирилл, ругая себя в душе. — Так что приезжай. Я тебе переброшу свой код, приоритетный, так что ты сможешь связаться в любой момент… но желательно заранее. Тоже очень рад был встретиться.
Как нарочно, когда он обкатывал новую идею, злился на свою несостоятельность и взвешивал за и против, откуда ни возьмись появилась Лена, написала письмо, вызвала, принялась изливать свои беды. Как будто кто-то говорил ему: вперед, не трусь. Или кто-то искушал. Или он опять дал себе вовлечься в чужие переживания гораздо глубже, чем следовало. Оставалось только надеяться, что Лена не станет его разыскивать.
Но Кирилл надеялся зря. Вызвала она его, как и просил, заблаговременно и, прерываясь от досады, долго и путано жаловалась на начальство. Раньше она рассчитывала связаться с Кириллом и, если его предложение в силе, уехать завтра пятичасовым скоростником. Теперь же придется сесть на восьмичасовой, который утром. А сегодня вечером никак нельзя все бросить, не отделаться. И надо думать, она не скоро опять приедет.
Зачем тогда вызывала, если ничего не выйдет?
Медленно, преодолевая собственное сопротивление, он ответил:
— Не проблема. Зачем откладывать? Ты можешь пораньше?
— Когда? — с готовностью отозвалась Лена.
— Восьмичасовой… Можно даже к шести. Я тебе…
— Я уже все узнала. Знаю где, как и что. Только… ты не будешь возражать, если еще раньше, к пяти? Нас пустят? Меня тут забрать должны в полседьмого. Один пражский коллега, у нас…
— В пять так в пять. Разница небольшая. Я твой пропуск с вечера в базу кину, без проблем пропустят.
— Ты извини, пожалуйста…
Кирилл невежливо отключился, не дослушав.

— Ты извини, пожалуйста…
Кирилл невежливо отключился, не дослушав. Подышал минутку для восстановления равновесия. Он до сих пор ничего не решил. Какое он имеет право? Она же не подписывалась в морские свинки… И почему именно она? Потому что Лена — единственный человек, перед которым он смог немножко открыться?
И, как нарочно, в это время в Институте никого, кроме редких полуночников. Почему все так совпало?
Ему плохо спалось, но когда Кирилл явился, Лена уже нетерпеливо вытанцовывала на своих каблучках у входа.
— Всю ночь тут стояла?
— Почти! — улыбнулась она.
Кажется, она очень рада его видеть. Это еще больше расстроило Кирилла. Надо просто поводить ее немного, чуть-чуть порассказывать. Но до полседьмого уйма времени, а почти все закрыто!
Его хватило минут на двадцать, даже с набором местных баек.
— Извини, Лен, сейчас все самое интересное закрыто. Вот к семи народ соберется…
— А ты где работаешь? Или туда нельзя?
— Ну, смотря над чем…
— А можно посмотреть, — вдруг попросила она, — как вы делаете «экстази»?
«Ты что, издеваешься надо мной?» — мысленно бросил Кирилл.
— «Дип тач». Здесь мы его не делаем. Здесь предварительной работы много. А еще тестим, это уже в другом крыле.
— А можно посмотреть? — повторила Лена.
Кирилл молча повернулся и пошел. Каблучки цокали следом.
Всего за месяц Лена сильно потускнела: потухли глаза, она заметно осунулась. Он успел это заметить, когда прошла ее первая радость от встречи. Может, для тех, кто видит Лену каждый день, и ничего, но Кирилл не видел ее больше месяца и сразу почувствовал разницу. Пугающие темпы. Просто устала? Или совсем себя истерзала?
И что? Продолжаем убеждать себя, что просто хотим ей помочь?
— Я все не так себе представляла.
Она рассматривала полупустую комнату с тремя терминалами и парой водяных кресел.
Кирилл пожал плечами.
— А чего ты ожидала? Обычный «кубик». Только маски не обычные. И кресла еще. Для тестеров.
— А ты?..
— Я постоянно. Я не могу быть уверен полностью, пока сам все не проверю.
— А я сама никогда не пробовала «экст»… «дип тач». Веришь?
— С трудом, но верю.
— Я боюсь. Ты знаешь, среди врачей много таких…
— Осторожных, — подсказал Кирилл.
— Параноиков. Ну, и скептиков еще. И знаешь, вот говорю сейчас, а сама все равно побаиваюсь. Все-таки наркотик.
Следовало воспользоваться моментом, запугать ее до смерти и отправить к пражскому коллеге.
— Это не наркотик, — услышал Кирилл свой голос. — Наркотик вырывает из реальности, взамен предлагая новую, а «дип» предназначен, чтобы человек иначе взглянул на то, к чему привык. По-иному ощутил свои «серые будни». Понимаешь, не для того, чтобы забыть, а для того, чтобы вспомнить! И еще, наркотик вызывает зависимость, а «дип тач» — насыщение. Ты не способна воспринять больше, чем надо.

Ты не способна воспринять больше, чем надо. Потому что не переваришь, а если не переваришь, то будет некомфортно. Или просто отключишься на время, без последствий. Переберешь — долго не станешь пробовать снова. Не знаю, почему оно так работает, но так и есть.
— А ты как же? Ты же часто?
— Я часто, но не всегда до конца, — сказал он чистую правду. — Иначе я не смог бы. Разорвало бы на части. Мне важно видеть, как работает, но сам я полностью погружаюсь редко.
— А как тебе это удается?
— Отчасти контроль. Контроль решает все. Если знаешь как, то не отпускаешь себя до конца. Некоторые люди вообще не способны воспринять «дип тач», с ними ничего не происходит. Они себя изнутри очень жестко контролируют. А еще, — он указал на пустующие терминалы, — контроль извне. Как только приближаюсь к указанной черте, мне тут же сбрасывают интенсивность.
— А можно мне попробовать?
Но Кирилл уже взял себя в руки.
— Это экспериментальная система.
— Но кто-то же ее тестирует?
— Кому положено, тот и тестит.
— И ты?
— Я один из тех, кому положено. Кроме того, ты видишь, я сейчас один. Обязательно нужен внешний контроль. Я могу не справиться.
— А ты? Ты же можешь контролировать?
— Это система, заточенная под двойку, — выдавил Кирилл. — Да еще с «вирчуал гифт». Я же сказал, экспериментальная. Чуть больше месяца только с ней играемся.
Как и все остальные, они со Стэном давно уже начали делать свои «кубики» под нескольких наблюдателей. Чудесно испытывать ощущение «я живу» вместе. Все это оценили, но не Кирилл. Он, как всегда, опробовал на себе первичные тесты и сразу же понял — ему нельзя. Слишком хорошо он помнил персональный проект Дороха и то, как чуть не угодил в психушку. Даже примитивная двойка грозила лишить его рассудка, не говоря уже о четверке. Впервые он боялся «дипа» и знал, что боится не зря. Вот поэтому постоянный контроль, поэтому неполное погружение. Несколько раз он позволял себе пройти испытание до конца — пересилил себя только ради знания, что все чисто, безопасно, что людям можно это предложить.
Теперь, когда в осеннюю серию предназначался новый «дип тач» с «вирчуалом», Кирилл со Стэном уже занимались его новой модификацией, для начала теми же двойками — нельзя стоять на месте. Что это значило? Если обычный «дип» пробуждал измененное состояние сознания, то новый, с «вирчуалом», предполагал контакт, а значит, и взаимодействие, а значит — не просто наблюдение, а работу с собственным сознанием. Даже изменение сознания.
Сообразилось это почти к концу работы, и Кирилл кинулся заново пробовать, наблюдать. Он не зря оттянул серию до осени, проверял и перепроверял. Результаты его успокоили. В собственном «кубике», запертый с собственным сознанием, каждый варился в собственном соку, и только некоторые могли бы прыгнуть выше головы, и то недалеко.
В двойках все оказалось далеко не так просто. Кирилл только начал, но уже видел, что эффект куда заметнее. Но он не мог полной мерой его ощутить! Как он может судить, как он может предлагать людям то, за что не отвечает своей шкурой!
Существовала еще одна проблемка. Самый первый «дип тач» давал необычные переживания, но человек редко терял ощущение обычной реальности: где он, где находится, как себя чувствует.

В любой момент он мог снять маску сам или попросить, чтобы это сделали другие. Групповой «дип» действовал мощнее, но все равно позволял своему зрителю свободно вываливаться из процесса.
Новая серия с «вирчуалом» — уже совсем другое дело. Ощущения ошеломляли, и настоящее тело за ними часто терялось, забывалось. Из положения выходили с помощью контроля извне, и любые существенные нарушения медицинских показателей автоматически снижали интенсивность или вообще отключали «кубик». Сам Кирилл не боялся новой системы, тестировал ее с удовольствием и восхищением. Но когда перешли к двойкам, где подразумевалось взаимодействие между двумя людьми и их сознанием… Он не вернется оттуда прежним, Кирилл это знал.
Он бился над проблемой, но собственная эмпатия, служившая раньше хорошим подспорьем, теперь вставала на дороге и мешала. Это все не шутки. Если он погрузится вместе со страхом потерять себя, то непременно потеряет. И кончит психушкой. И еще в одном он почти уверился. Новый коллективный «дип» с «вирчуал гифтом» не игрушка, не массовое развлечение. В умелых руках это может превратиться в действенное лекарство, полезный инструмент. В неумелых или чересчур ловких — даже подумать страшно. Но проверить себя он не мог, оставалось только теоретизировать, опираясь на зыбкие построения.
Для таких, как Лена, это могло бы стать лекарством. При наличии тех самых умелых рук, готовой рабочей методики. Но сейчас их нет. Кирилл вовремя остановился. Ведь на самом деле он не Лене хотел помочь. Пригласил ее не из сочувствия. Там, в парке, он каким-то десятым чувством ощутил, что с Леной решился бы попробовать. Именно с ней. Почему — не ясно, но чувство было таким выпуклым, таким отчетливым, таким соблазнительным. Таким, что он готов был рисковать. Но он привычная лабораторная крыска, он мог бы поставить все на карту… А что случится с Леной, если Кирилла понесет, к тому же непонятно куда? Если он сойдет с ума в одном с ней пространстве?
— Кирилл, — позвала она очень мягко, — я в последнее время столько всего про тебя узнала…
— В сети много всякого, не следует всему верить.
— Я смотрела твои интервью…
— Им тоже не надо верить, Лена. Все это говорится для того, чтобы достичь чего-то. Что-то продвинуть. Без этого нельзя. А все реальное — тут, — указал на маску на кресле. — Все, что я делаю, — вот тут. А не в сети. «Дип» — это честно, это то, что я хотел сделать. Не надо читать, не надо слушать — надо взять и попробовать. И тогда решать, кто я такой!
— Но я же и хочу! Попробовать!
Кирилл мысленно схватился за голову. Он плохо себя контролирует и несет что попало.
— Нет, послушай! Я как раз хотела сказать! Про тебя много разного пишут, но я тебе верю! И все, что ты говоришь про изменение сознания, про новый угол зрения, — это как чудо! Ты мне сказал, что я должна сама, что никто за меня не сделает… И мне кажется, если я сейчас попробую, у меня все наладится! Ты же мне поможешь?
Похоже, Лена все еще надеялась на чудо. Которое кто-то принесет ей на блюдечке.
— Нет, ты послушай, — пробормотал Кирилл. — Мне тоже верить нельзя. На самом деле я хотел, чтобы это ты мне помогла. Потому и позвал. Еле остановился.
— Я — тебе? — Лена была серьезно озадачена. — Это как?
— Не важно. Важно, что я так думал. Так чувствовал. И затащил тебя сюда практически обманом.

Важно, что я так думал. Так чувствовал. И затащил тебя сюда практически обманом. Прости, Лена. Сам себе неприятен. Никогда так себя не чувствовал паршиво.
— А теперь… так не думаешь? Не чувствуешь? Что я могу? Ну?
— Думаю, и ничего не могу с этим поделать, — честно признался он. — А ты всегда можешь попробовать самый обычный «дип», для начала из первых, простых. И для этого не надо было ехать в Прагу. Хватит, пойдем.
— Подожди, — не сдвинулась Лена с места. — Тогда давай: я — тебе.
Кирилл распахнул дверь.
— Пошли.
Она не пошла.
— Ты не понимаешь. Это очень опасно. Для психики, для здоровья. Для жизни, наконец… — он поперхнулся.
Не хватало еще по пунктам зачитывать ей то, что в свое время пришлось когда-то услышать самому. И от чего до сих пор противно на душе.
Кирилл просто подошел и вытащил Лену из комнаты за руку, довольно грубо. Магнитный замок защелкнулся, и он зашагал по коридору, не оборачиваясь. Каблучки подумали и последовали за ним.
У лифта пришлось остановиться, и Лена его нагнала. Они неловко подняли глаза друг на друга, потом задумались оба, с недоумением прислушиваясь к тревожащему червячку внутри.
— Это только мне кажется… что происходит не то, что надо? — спросила Лена.
— Есть вещи, которые должны случаться, — удивляясь собственным словам, пробормотал Кирилл.
— И мне… так кажется.
Они молча повернулись и пошли обратно. Наверно, действительно есть такие вещи. Объяснить это было нельзя, можно было только поверить.
— Садись в любое кресло, — распорядился Кирилл, включая терминал, — сейчас я тут пару минут поколдую, потом надену на тебя маску.
Она терпеливо ждала, ничего не говорила. Только когда Кирилл осторожно опустил и пристегнул маску, спросила уже из-под нее:
— Мне нужно что-то делать? Или что-то знать?
— Только расслабиться. Постарайся.
Встал сзади, положил руки на плечи, успокаивая.
— Не бойся. Ты можешь перестать ощущать тело — в этом нет ничего страшного. А можешь вполне ощущать. И то, и то хорошо. Главное, не бойся любых необычных ощущений. Ничего не бойся.
— Я не боюсь. Я очень хочу… что-то сделать, как-то сдвинуться, Кир. С чего-то начать.
Мимоходом Кирилл подумал, что сдвинуться в данном случае — не самая лучшая идея. Сам он примостился во втором водном кресле, надел вторую маску и «перчатку» — сначала она позволит управлять самостоятельно, потом вряд ли, придется полностью положиться на «дип».
— Сколько это продлится?
— Минут тридцать, но может показаться, что дольше.
Кирилл откинулся, подышал немного. Потом встал, медленно подошел к терминалу и отключил предохранительный контроль, замкнутый на его кресло и маску. Хватит уже страха, а то он когда-нибудь свихнется без всякого погружения. Он вернулся на место и решительно запустил систему.
Глупо говорить себе «не бойся», если оно все равно лезет. И за себя, и за Лену. Значит, будем бояться.
Усилием воли он отпустил себя, позволяя стать кем угодно. В «дипе» нельзя анализировать, это выбивает.

Наоборот, забывай все, что знаешь. Следуй за широкими мазками, они не обманывают.
Кирилл запустил программу, которую видел уже раз двадцать. В свое время он сам подобрал этот тестовый видеоряд, очень простой, но мощный. Сплошную воду, сначала в нормальной, потом в замедленной трансляции. Волны, накатывающие на берег, бьющиеся в скалы, волнующаяся гладь океана, капли дождя, медленно падающие на листья. В его вселенной видеоряд никогда главным не был. Главное то, с чем он входит в контакт, с чем резонирует.
Он почувствовал, как легкие напряглись и задышали чаще, как знакомым плотным туманом заволокло затылок, руки же налились совершенно неподъемной свинцовой тяжестью. У него никогда такого не бывало. Это уже ее, как ее зовут… он поймал себя на том, что силится вспомнить, и с трудом отпустил. Скоро точка невозврата, когда он не сможет вернуться через «перчатку». Он бы уже ее прошел, если б не остатки привычного контроля. Если бы не нарастающая паника.
Совершенно иррациональный ужас плескался внутри. Я не она. Я не она. Я хочу быть самим собой. Водная гладь завораживала, засасывала, все медленнее. Я хочу быть. Я так хочу быть!
Хочешь — и будь, сказали ему. Позволь себе быть. Его засосало. Дальнейшее уплыло в туман.
Помнилось только, как он заново создавал этот мир, на кончике каждой капли, как на кончике кисти. Очень, очень широкими мазками, покрывавшими полмира, легкими, прозрачными, безупречно ложившимися вслед за кистью. Как можно утонуть, если ты вода?
А еще он рисовал не один — другие мазки возникали над водой, где ему не достать, потому что он на конце каждой капли, не дальше. Но все, что сверху, — тоже для него. Как он раньше боялся себя потерять? Там, где все знакомо и заблудиться невозможно. Здесь можно только найти.
Свет и звук понемногу вытекал, дыхание оставалось чуть слышным, но прежняя тяжесть вернулась, заставляя чувствовать руки и ноги.
Вот как оно происходит. Двух человек достаточно, чтобы появилось что-то большее, другое. То, что над. То, что знает их обоих лучше, чем каждый из них себя по отдельности. И чем больше людей, тем больше, тем грандиознее целое. То, что Лиснер назвал решеткой сознания. Кирилл неправильно ее себе представлял. Она не бьет нас по голове кончиком своего маятника — наоборот, помогает. Если осмелишься ей довериться.
Кирилл стянул маску, не забыв «перчаткой» пригасить освещение.
— Как ты?
Вместо ответа услышал невнятные всхлипывания. С трудом встав, он освободил от маски Лену, и та уткнулась лицом в мягкий подлокотник. Всхлипы превратились в рыдания, но Кирилла это не встревожило: так часто бывает, так или по-другому. Сейчас ей лучше не мешать. Он сам чувствовал влагу на глазах, хотя вроде бы не плакал. Должно быть, это из-за Лены, ее фон. Хотя, в конце концов, какая разница?
Сколько он жил в этом кошмаре, не отпуская себя ни на миг? Отрываясь только в «дипе», и то не всегда. Кирилл раньше думал, что благополучно выдержал удар, нанесенный ему во время распределения, но айсберг уходил глубоко под воду. Скорее всего, именно тогда он решил, что ненормальная эмпатия — опасная болезнь, ужасная проблема, что может довести его до психушки. Уже здесь, в Институте, переживая ужасающее состояние беспомощности, он убеждался в этом снова и снова. Дорох тоже усердно твердил, что Кирилл понемногу теряет себя, свое я, и он поверил. Шестнадцать лет.
Лена затихла, но так и не оторвала лица от подлокотника. Пусть отойдет. Если Кирилл правильно ощутил, она тоже боялась, и тоже до дрожи. Только прямо противоположного. Может, потому он и почувствовал в ней избавление. Теперь он знает, как бороться со страхом, теперь знает, что ему действительно грозит, а что нет.

Теперь он знает, как бороться со страхом, теперь знает, что ему действительно грозит, а что нет. Теперь он знает гораздо больше. Это страх обрывает нити, ведущие к себе.
Им удалось войти в весьма необычный резонанс. Кирилл не помнил такого ни в одном эксперименте. Что же это получается? Достаточно ли просто двух человек или надо правильно подобрать пару? На этот вопрос еще предстоит дать ответ. А пока что Кирилл убедился вновь — случайных совпадений не бывает. С той минуты, как они с Леной встретились в Центре сердца, цепочка событий незаметно толкала их в эти кресла. Но подобные размышления лучше отложить на потом, иначе мозг расплавится.
На этот раз они со Стэном сотворили нечто грандиозное. Хотя нового-то ничего не сказали: все это уже было, просто никто не хотел замечать, а они подарили всему миру.
Это же уникальная возможность для терапии! Особенно таких полубезнадежных, как Кирилл. А ведь он даже не знал, что болен.
А «твердые универсалы», якобы лишенные талантов, по какой-то причине не имеющие выраженной профессиональной склонности? Психологи работали с этой проблемой годами, пытаясь что-то сделать, а здесь — потрясающая возможность сразу поднять «червячка» на поверхность.
Нет, подумал Кирилл, это эйфория, надо сначала успокоиться, а потом фантазировать.
Лена медленно выпрямилась, отворачиваясь, полезла за салфетками. Кирилл тут же занялся терминалом. Хорошо, что он писал этот эксперимент, хотя сначала не собирался. Потом он посмотрит записи со всех датчиков, исследует точечка за точечкой. Он должен понять, почему им вообще не пришлось ничего делать, не понадобилось никаких умелых рук и накатанных методик, — все произошло само собой.
— Спасибо, Кир.
Он повернулся. Расспрашивать, что привиделось ей, не стал. Оно того не стоит. Пусть унесет, не расплескав.
— Тебе спасибо.
— Правда, что некоторые вещи должны случаться.
— Просто обязаны случаться, — улыбнулся Кирилл.
— Ты знаешь…
— Необязательно мне рассказывать, Лена.
— А мне и рассказать-то нечего. Это было что-то… непонятное, но такое близкое, родное. И большое. Не знаю, как описать. Это нельзя описать!
— Рад, если тебе это поможет.
Лена задумалась.
— У меня такое чувство, что все в порядке и все… — поискала она нужные слова, но не нашла, — как будто специально для меня!
— Я живу.
— Что ты сказал?
— Я живу, — повторил Кирилл. — Я так это называю. Это помогает. Мне много раз помогало.
— Значит, и мне…
— Надеюсь, Лена. Очень на это надеюсь.
Чем больше ее переполняли чувства, тем суше становился Кирилл.
— Уже двадцать минут седьмого. Пражский коллега скоро появится.
Лена встала. Его холодность сбивала.
— Тогда…
— Я провожу.
— Я помню дорогу. Работай. Я же вижу, ты уже там.
— Лена. Ты — замечательная.
— Ты тоже. Ну что, пока?
— Подожди, — остановил Кирилл. — Состояние может меняться.

— Состояние может меняться. Знаешь, как на волнах. Сейчас хорошо, а завтра или через неделю плохо. Старайся не обращать внимания, это пройдет. Дай ему пройти, не бойся.
— Сейчас мне кажется, это навечно. Не порть мне этот день!
— Я просто предупреждаю.
— Я запомню. — Она повернулась в дверях. — Жаль, времени нет. Я потом с тобой свяжусь, ладно?
Кирилл сделал над собой еще одно усилие. Их общий праздник жизни следовало закончить сейчас и в этом месте. Неизвестно, что случится, если они еще пару раз так встретятся. Может, и ничего, но сейчас у него такое чувство, что лучше не рисковать.
— Лучше не стоит.
Ее улыбка дрогнула и померкла. Лена что-то хотела сказать, но вместо этого вздрогнула — в ушах, должно быть, запищало. Вместо ответа она так строго, укоризненно взглянула, махнула рукой и убежала. Он даже не успел проститься.
Так лучше для нее. Так будет лучше для всех. Так и должно быть, а все остальное пройдет. Уже проходит.
Главное, что я живу. И каждый миг я это ощущаю.
Мила Коротич
Пылесос
Гоша Хоботов очень волновался. Он всегда волновался, когда Машенька опаздывала. Правда, она никогда не опаздывала больше чем на три минуты, а он всегда приходил раньше чем нужно минут на десять, но все равно волновался. Сегодня — особенно.
Гоша стоял под полуопавшим кленом, единственным живым деревом в центре бетонной площадки у кинотеатра «Победа», и нервно крутил единственную «родную» пуговицу на выходном пиджаке.
Повторяя движения его пальцев, сухие листья закручивались хороводом вокруг кленового ствола. Гоша этого не замечал.
Гоша думал о том, как он скажет Машеньке то, что мама ему твердила уже лет пять: «Ты уже не мальчик, пора тебе жениться»! Но разве Гоша виноват, что встретил Машеньку только полгода назад! Ка