Когда старик добрался до самой дальней секции, Экселенц тяжело вздохнул, подошел к столу, уселся на край его рядом с портфелем и сказал брюзгливо:
— Ну что вы там ищете, Бромберг? Детонаторы?
Старик Бромберг тоненько взвизгнул и шарахнулся в сторону, повалив стул.
— Кто здесь? — завопил он, лихорадочно шаря лучом вокруг себя. — кто это?
— Да я это, я! — отозвался Экселенц еще более брюзгливо. — перестаньте вы трястись!
— Кто? Вы? Какого дьявола! — луч уперся в Экселенца. — а! Сикорски! Ну, я так и знал!..
— Уберите фонарь, — приказал Экселенц, заслоняя лицо ладонью.
— Я так и знал, что это ваши штучки! — завопил старикан Бромберг. — я сразу понял, кто стоит за всем этим спектаклем!
— Уберите фонарь, а то я его расколочу! — гаркнул Экселенц.
— Попрошу на меня не орать! — взвизгнул Бромберг, но луч отвел. — и не смейте прикасаться к моему портфелю!
Экселенц встал и пошел на него.
— Не смейте ко мне подходить! — завопил Бромберг. — я вам не мальчишка! Стыдитесь! Ведь вы же старик!
Экселенц подошел к нему, отобрал фонарь и поставил на ближайший столик рефлектором вверх.
— Присядьте, Бромберг, — сказал он. — надо поговорить.
— Эти ваши разговоры… — пробурчал Бромберг и уселся.
Поразительно, но теперь он был совершенно спокоен. Бодренький, почтенный старичок. По-моему, даже веселый.
Айзек Бромберг, битва железных старцев.
— Давайте попробуем поговорить спокойно, — предложил Экселенц.
— Попробуем, попробуем! — бодро отозвался Бромберг. — а что это за молодой человек подпирает стену у дверей? Вы обзавелись телохранителем?
Экселенц ответил не сразу. Может быть, он намеревался отослать меня. «Максим, ты свободен». — и я бы, конечно, ушел. Но это бы меня оскорбило, и Экселенц, разумеется, это понимал. Вполне допускаю, впрочем, что у него были и еще какие-то соображения. Во всяком случае, он слегка повел рукой в мою сторону и сказал:
— Это Максим Каммерер, сотрудник комкона. Максим, это доктор айзек Бромберг, историк науки.
Я поклонился, а Бромберг немедленно заявил:
— Я так и знал.
Максим, это доктор айзек Бромберг, историк науки.
Я поклонился, а Бромберг немедленно заявил:
— Я так и знал. Разумеется, вы побоялись, что не справитесь со мной один на один, Сикорски… Садитесь, садитесь молодой человек, устраивайтесь поудобнее. Насколько я знаю вашего руководителя, разговор у нас получится длинный…
— Сядь, мак, — сказал Экселенц.
Я сел в знакомое кресло для посетителей.
— Так я жду ваших объяснений, Сикорски, — произнес Бромберг. — что означает эта засада?
— Я вижу, вы сильно напугались.
— Какой вздор! — мгновенно воспламенился Бромберг. — чушь какая! Слава богу, я не из пугливых! И уж если кто меня сумеет испугать, Сикорски…
— Но вы так ужасно завопили и повалили так много мебели…
— Ну, знаете ли, если бы у вас над ухом в абсолютно пустом здании, ночью…
— Абсолютно незачем ходить в абсолютно пустые здания по ночам…
— Во-первых, это абсолютно не ваше дело, Сикорски, куда и когда я хожу! А во-вторых, когда еще вы мне прикажете ходить? Днем здесь устраивают какие-то подозрительные ремонты, какие-то нелепые перемены экспозиции… Слушайте, Сикорски, сознайтесь: ведь это ваша затея — закрыть доступ в музей! Мне нужно срочно освежить в памяти кое-какие данные. Я являюсь сюда. Меня не пускают. Меня! Члена ученого совета этого музея! Я звоню директору: в чем дело? Директор, милейший грант хочикян, мой в каком-то смысле ученик…. бедняга Мнется, бедняга красен от стыда за себя и передо мной… Но он ничего не может сделать, он обещал! Его попросили весьма уважаемые люди, и он обещал! Любопытно узнать, кто его попросил? Может быть, некий рудольф сикорски? Нет! О, нет! Никто здесь даже не слышал имени рудольфа сикорски! Но меня не проведешь! Я то сразу понял, чьи уши торчат из-за кулис. И я бы все-таки хотел узнать, Сикорски, почему вы вот уже битый час молчите и не отвечаете на мой вопрос? Зачем вам все это понадобилось, спрашиваю я! Закрытие музея! Позорная попытка изъять из музея принадлежащие ему экспонаты! Ночные засады! И кто, черт подери, выключил здесь электричество! Я не знаю, что бы я стал делать, если бы у меня в глайдере не оказалось фонарика! Я шишку набил себе вот здесь, черт бы вас побрал! И я там что-то повалил! От души надеюсь — хочу надеяться! — что это был всего лишь макет… И молите бога, Сикорски, чтобы это был только макет, потому что если это оригинал, вы у меня сами будете его собирать! До последнего веддинга! А если этого последнего веддинга не окажется, вы у меня, как миленький, отправитесь на тагору…
Голос его сорвался, и он мучительно заперхал, стуча себя обоими кулаками по груди.
— Я получу когда-нибудь ответы на свои вопросы? — яростно просипел он сквозь перханье.
Я сидел, как в театре, и все это производило на меня впечатление скорее комическое, но тут я глянул на Экселенца и обомлел.
Экселенц, странник, рудольф Сикорски, эта ледяная глыба, этот покрытый изморозью гранитный монумент хаднокровию и выдержке, этот безотказный механизм для выкачивания информации — он до макушки налился темной кровью, он тяжело дышал, он судорожно сжимал и разжимал костлявые веснушчатые кулаки, а знаменитые уши его пылали и жутковато подергивались. Впрочем, он еще сдерживался, но, наверное, только он один знал, чего это ему стоило.
— Я хотел бы знать, Бромберг, — сдавленным голосом произнес он, — зачем вам понадобились детонаторы.
— Ах, вы хотели бы это знать! — ядовито прошептал доктор Бромберг и подался вперед, заглядывая Экселенцу в лицо с такого малого расстояния, что длинннй нос его едва не оказался в зубах у моего шефа.
— а что бы вы еще хотели обо мне знать? Может быть, вас интересует мой стул? Или, например, о чем я давеча беседовал с пильгуем?
Упоминание имени пильгуя в таком контексте мне не понравилось, пильгуй занимался биогенераторами, а мой отдел уже второй месяц занимался пильгуем. Впрочем, Экселенц пропустил пильгуя мимо ушей. Он сам посунулся вперед, да так стремительно, что Бромберг едва успел отшатнуться.
— Вашим стулом извольте интересоваться сами! — прорычал он. — а я хотел бы знать, почему это вы позволяете себе взламывать музей и почему тянете свои лапы к детонаторам, хотя вам было совершенно ясно сказано, что на ближайшие несколько дней…
— Вы, кажется, собираетесь критиковать мое поведение? Ха! Кто! Сикорски! Меня! Во взломе! Хотел бы я знать, как вы сами проникли в этот музей! А? Отвечайте!
— Это не относится к делу, Бромберг!
— Вы — взломщик, Сикорски! — объявил Бромберг, простирая к Экселенцу длинный извилистый палец. — вы докатились до взлома!
— Это вы докатились до взлома, Бромберг! — взревел Экселенц. — вы! Вам было совершенно ясно и недвусмысленно сказано: доступ в музей прекращен! Любой нормальный человек на вашем месте…
— Если нормальный человек сталкивается с очерденым актом тайной деятельности, его долг…
— Его долг — немножечко пошевелить мозгами, Бромберг! Его долг — сообразить, что он живет не в средние века. Если он столкнулся с тайной, секретом, то это не чей-то каприз и не злая воля…
— Да, не каприз и не злая воля, а ваша потрясающая самоуверенность, Сикорски, ваша смехотворная, поистине средневековая, идиотски-фанатическая убежденность в том, что именно вам дано решать, чему быть скрытым, а чему — открытым! Вы — глубокий старик, Сикорски, но вы так и не поняли, что это прежде всего аморально!..
