Фип поднял голову. Высоко над ним, на ветке кто-то висел вниз головой.
От изумления Фип не мог произнести ни звука.
— Да-с, — продолжала неизвестная собеседница Фипа, — попробуй рассуждать по-настоящему.
Видя, что Фип ничего не понимает, она пояснила:
— Насекомые летают, но они не птицы. Я летаю, но я не птица. Вывод: не все, кто летает, — птицы.
Фип разинул клювик от удивления и огорчения.
— Да-с, — с торжеством сказала незнакомка. — И больше того: не все птицы летают. Страус — не летает. Киви — не летает. Пингвин — не летает. А вот я — летаю.
И с этими словами Летучая Мышь (кто же это мог быть, кроме нее?) расправила огромные кожистые крылья и бесшумно исчезла в вечерних сумерках. Вскоре она вернулась, и что-то упало на голову Фипу. Ему показалось, что это были жесткие надкрылья того самого Жука, который недавно грозился его поколотить…
— Птицы, а не летают, летают, а не птицы, — рассуждал сам с собой Фип. — Ну, как же тогда мне птиц узнать? — захныкал он так жалобно, что и Летучая Мышь смягчилась.
— Птиц узнать очень просто, — сказала она. — Они поют! Да-с!
— Птицы поют, птицы поют, — повторял Фип, чтобы не забыть. С этими словами он и заснул.
V
Утро было чудесное. Только Филу сразу захотелось пить и есть. Он склюнул несколько росинок с листьев и травы и начал поклевывать зернышки, хотя они были зеленые и не такие вкусные, как те, которые давали Фипу раньше, но он был и тому рад и клевал их с большим увлечением.
Но вдруг он бросил свое увлекательное занятие и насторожился. Да, сомнений не было — кто-то громко-громко пел:
— В реке-кекс! В реке-реке-кекс!
Хотя Фип и не знал, что такое «кекс», ни даже что такое река, он так и кинулся на звук этой песни. Вполне естественно: во-первых, ему очень понравилась песня, а во-вторых (и это главное), это была песня и, значит, где-то рядом была и птица.
И действительно, на берегу большой лужи (или маленького прудика) сидел кто-то необыкновенно красивый: зеленый, блестящий, с большими блестящими глазами, и пел. Чудесно пел:
— В реке-кекс!
Фип так заслушался, что забыл обо всем на свете.
— Вы, конечно, птичка? — спросил он, когда певица наконец замолчала.
— Квак? — спросила певица. — Почему ты так решил?
— Мне сказали, что птички поют, а вы так замечательно поете!
— Квак, квак я пою? — переспросила зеленая певица.
— Замечательно, чудесно! — восхищался Фип. — В жизни не слыхал такого дивного пения!
Я думаю, не надо объяснять, что Фип говорил чистую правду: он ведь действительно в жизни не слыхал пения.
— Ты, видать, умный головастик, — сказала зеленая певица. — Пою я действительно чудесно, замечательно! Это ты все правильно говоришь. Но только я не птица. Вот еще! Я — Лягушка!
Бедный Фип не мог скрыть своего разочарования.
— А я думал… а мне говорили — только птицы поют… — жалобным голоском протянул он.
— Хе-хе-хе! Кто это тебе говорил?
— Летучая Мышь, — сказал Фип.
— Летучая Мышь? Хе-хе-хе! — засмеялась Лягушка. — Ну, у нее, известно, все вверх тормашками, она ведь вниз головой спит! Придумала тоже! Только птицы поют! Мы, лягушки, лучше всяких птиц поем, сам слышал! А почему?
Тут Лягушка сделала такую большую паузу, что Фипу волей-неволей пришлось спросить:
— Да, почему?
— Да потому, что мы первые на свете запели.
Лягушка снова сделала паузу, и Фипу опять пришлось спросить:
— Ну да?
— Да! Ведь было время, никто петь не умел, потому что все в воде жили, а там не очень-то распоешься. А вот мы, лягушки, сумели! И запели!
Лягушка снова замолчала, очевидно ожидая, чтобы Фип опять выразил свой восторг. Но Фип неправильно ее понял.
— А как же мне тогда… — начал было он, но она его перебила:
— Да, мы первые запели, а там уж и другие… и птицы эти хваленые, а уж теперь все, кому не лень, поют…
Фип снова попытался о чем-то спросить Лягушку, но она не обращала на него внимания.
— Все поют, — продолжала она с жаром, — кто может и кто не может. У птиц хоть голос есть какой-никакой, а многие — хе-хе-хе — совсем без голоса поют! До того техника дошла — не поверишь: ногами поют, ногами слушают. Можешь себе представить?
— Не могу, — честно признался Фип.
— Да вон, гляди, вон он, видишь там, зелененький, коленками назад.
Фип посмотрел туда, куда показывала Лягушка, и увидел большого зеленого Кузнечика. Кузнечик сильно чиркнул ножкой по крылу, еще, еще — и полилась всем знакомая песенка.
— Видишь, вот он самый и есть, — с удовлетворением сказала Лягушка, — жаль, далековато сидит, а то мы бы его получше рассмотрели.
И тут Фип вдруг заплакал.
— Ой-ой-ой, что же мне делать? Все летают, все поют, — всхлипывал он, — как же мне птиц узнать?
Лягушка заметила, что бедный цыпленок совсем расстроился, и ей стало его жалко.
— Как птиц узнать? Это я тебя, головастик, научу, — сказала она добродушно. — Кто поет — хорошо, кто летает — тоже хорошо, но это еще полдела. А главное дело — кто гнездо строит, тот и птица. Понял?
— Ничего я не понял, — ответил Фип. — Какие еще гнезда? Где они бывают?
— Опять я тебя, головастик, научу, — продолжала Лягушка. — Гнезда всякие бывают. И всюду они бывают: на земле, на кустах, на деревьях… Ищи только лучше. Да вон оно! Вон оно, гнездо! Во-о-о-н там, в тростнике, видишь?
— Большое спасибо, тетя, — крикнул Фип и бегом устремился к тростникам, туда, где на высокой, стройной тростинке покачивалось гнездышко, очень хорошенькое гнездышко, сплетенное из сухих травинок.
— Птица, птица, выходи! — крикнул Фип еще на бегу. На этот раз он был уже совершенно уверен, что нашел своих.
И на его призыв действительно из гнездышка выглянула чья-то очаровательная мордочка, за ней — вторая, третья. Просто удивительно было, как они все там помещались.
— Вы — птицы? — спросил Фип упавшим голосом. Почему-то его уверенность начала пропадать.
— Хи-хи! — ответили из гнезда. — Он думает, мы птицы. Хи-хи! Хи-хи! Какие ж мы птицы? Ты разве не видишь, мышата мы!
— Мышата… — растерянно протянул Фип. — А зачем же вы в гнезде сидите?
— Как зачем? Это наше гнездышко!
— А мне говорили: птички гнезда вьют.
— Птички несут яички, — сообщили ему наперебой все три мышонка.
— Несут яички? А куда? — грустно спросил Фип. И тут раздался такой взрыв хохота, что он, повесив голову, зашагал прочь.
— Эй, малыш, погоди! — крикнул кто-то ему вслед.
Фип неохотно обернулся. Из гнезда выглядывала мордочка побольше. Это была мама мышат, Мышь-Малютка.
— Ты ищешь птичек? — спросила она. — Так вот: птички правда живут в гнездышке и правда несут яички, такие белые, кругловатые, а бывают и раскрашенные!
— Спасибо, — сказал Фип. — Белые, кругловатые, — повторил он. И вдруг перед его глазами всплыла знакомая картина: белые, кругловатые… Время от времени они лопались, и на волю выходил брат или сестренка Фипа.
— Вспомнил! — запищал Фип, очень взволнованный. — Так и есть, и я был в яичке, значит, я правда птица!
От радости он начал клевать все, что попало, и сам не заметил, как забрался на какую-то покрытую сухими иголками и колючими ветками кочку. На ее верхушке лежали белые кругловатые предметы, очень похожие на те, о которых Фип только что вспоминал, только маленькие, и он стал клевать их тоже.