— Я знаю, что нельзя, — рассеянно ответила девушка. На ней были черные брючки и просторный красный халат с подвернутыми рукавами. — Слишком темно, вы правы. Если бы меня сейчас увидел мой отец, он бы рассердился. Но мне обязательно надо закончить вот этот маленький кусочек.
Она тщательно выписывала каждый завиток на поверхности ковра в правом углу картины. Остальное на холсте было едва намечено мелкими тонкими штришками. Рейн, как и ее отец, не была сторонницей подмалевка. Для ее манеры было свойственно писать сразу красочными мазками, и то, что получалось, могло показаться окончательным вариантом, но почти всегда на этот первый слой через какое-то время наносился новый. Рейн следовала манере Сидни Картера и в том, что сначала писала фон, а уж потом главные предметы; они как будто вырастали из фона и начинали, если это было необходимо по замыслу, властвовать над ним. И еще она всегда помнила другой совет отца: «Попробуй тщательнейшим образом выписать какой-нибудь совсем крохотный фрагментик картины — и многое узнаешь о своем будущем полотне. Выполни эту работу и отложи, чтобы подумать». И Рейн надеялась, что на следующий день сумеет на основе маленького, но вполне завершенного фрагмента ковра продвинуться дальше.
Она отложила кисти. В комнате и в самом деле стало слишком темно.
— Пожалуйста, посидите еще минуточку, — видя, что Демойт готовится встать, попросила Рейн. — Еще немножко, прошу вас.
Он сел.
Рейн подошла к нему и начала рассматривать руки, задумчиво склонившись над столом. Руки. От них многое зависит. На картине они должны стать еще одним выражением силы. Но как же их изобразить?
— Что делать с вашими руками, прямо не знаю, — вздохнула Рейн, потянулась через стол, взяла Демойта за руку и положила ее на какую-то книгу. Нет, не звучит.
— А вот я знаю, что делать с вашими, — отозвался Демойт. Взял ладонь девушки в свою и поднес к губам.
Рейн чуть заметно улыбнулась. Она глядела на Демойта, но уже не изучающим взглядом. В комнате теперь стало совершенно темно, хотя в саду еще теплился свет.
— Из-за меня вы провели утомительный день? — спросила она, не пытаясь высвободить ладонь. Демойт держал ее в своей, тихо поглаживая и то и дело поднося к губам.
— Из-за вас я просидел в одной позе долгие часы, а при ревматизме это настоящая мука, вот и все. Разрешите, я взгляну на ваши успехи за сегодняшний день. — И он тяжело протопал к мольберту.
— И он тяжело протопал к мольберту. Рейн пошла за ним и села на стул перед холстом. Она чувствовала себя усталой.
— Добрый Боженька! — вскричал Демойт. — Дитя мое, и это все, что вы сделали за последние два часа? Какой-то жалкий пятачок ковра! Ну и славно, — значит, вы пробудете с нами долгие годы. А может вы, как Пенелопа, будете трудиться вечно? Ну что ж, я буду только рад. И подозреваю, что есть еще один-два человека, которые тоже будут рады. — Демойт склонился над стулом, на котором сидела Рейн, и коснулся ее волос. Тяжелой ладонью обнял затылок. Медленно опустил руку на ее шею.
— Картину я закончу, — произнесла Рейн, — и уеду. Но мне будет жаль. — Она говорила очень серьезно.
— Да, — сказал Демойт. Он взял другой стул и сел рядом с ней, касаясь коленями ее коленей. — Закончите и уедете, и я вас никогда больше не увижу. — Он говорил об этом как о чем-то обыденном, давным-давно решенном. Она внимательно смотрела на него. — Когда вы уедете, здесь останется мой портрет, а мне хотелось бы, чтобы остался ваш.
— Любой портрет — это и портрет художника, — ответила Рейн. — Создавая ваше изображение, я отражаю в нем себя.
— Спиритические бредни! Я хочу видеть вашу плоть, а не душу.
— Художники воплощают себя в тех, кто им позирует, и зачастую в совершенно материальной форме. Берн-Джоунз изображал людей такими же худыми и мрачными, каким был он сам. Ромни всегда воспроизводил свой собственный нос. Ван Дейк — свои собственные руки. — В полумраке она протянула руку, и, проведя пальцами по ворсистой ткани его пиджака, взяла Демойта за запястье.
— Ваш отец, да, он научил вас многому, — сказал Демойт, — но вы сами совсем иная и должны жить по-своему. Простите мне, старику, скучные речи. Вы не можете не понимать, как мне хочется сейчас обнять вас, и знаете, что я этого не сделаю. Рейн, Рейн. Расскажите-ка лучше, как по-вашему, почему художник делает свою модель похожей на себя? Вы хотите в моем портрете отразить себя? Как же так?
— Внешний мир не ставит ограничений для нашего видения самих себя. Это мы сами себя изнутри ограничиваем, представляя свое лицо в виде трехмерной маски. И когда изображаем другого человека, придаем ему свои черты.
— Значит, наши собственные лица мы ощущаем в виде маски? — Демойт коснулся лица девушки и осторожно провел пальцем по ее носу.
Мисс Хандфорт шумно вторглась в комнату и включила свет. Рейн не сдвинулась с места, зато Демойт отшатнулся, да так неуклюже, что ножки стула со скрежетом проехались по полу.
— Господи, вы все еще сидите здесь, в такой темноте! — воскликнула мисс Хандфорт. — А там мистер Мор пришел только что. Я посоветовала ему идти наверх, в библиотеку, думала вы там. — Мисс Хандфорт протопала к окну и начала энергично задергивать шторы. Сад уже успел потемнеть.
— Мне не нравится, Ханди, что ты этаким стенобитным орудием вламываешься в комнату, — заметил Демойт. — Оставь шторы и поди скажи Мору, чтобы шел сюда.
— Пусть все остается здесь, или убрать? — спросила мисс Хандфорт, указывая на простыню, на холст и на прочие атрибуты.
— Пусть еще останется, если можно, — попросила Рейн.
— Это что же получается, вы собираетесь завладеть и моей гостиной? — пророкотал Демойт. — Дом и без того уже весь пропах красками. Иди, Ханди, ступай, и доставь того господина из библиотеки.
* * *
Подходя предыдущим вечером к двери своего дома, Мор все еще сомневался — рассказывать жене или нет всю историю целиком? Вмешательство Тима усложнило задачу.
Теперь, если я расскажу откровенно размышлял Мор, то выдам не только себя, но и его. Но не столько это путало Мора, сколько чувство, подсказывающее, что ложь Тима в соединении с его собственной ложью наделяет историю куда большим смыслом, чем в ней было на самом деле. «Я видел тебя в автомобиле с девушкой». Тим произнес эту фразу так, что Мор вдруг увидел происходящее со стороны; и понял, что внешне это совсем иначе выглядело, чем изнутри, ведь взгляду изнутри все казалось обыкновеннейшей, зауряднейшей поездкой на автомобиле. Значит, думал Мор, если я сейчас изложу Нэн факты, то это все равно, что обману. Как бы я ни рассказал, у Нэн все равно останется подозрение, что от нее что-то утаили. Уж лучше пусть думает, что ничего не случилось. Ведь и в самом деле ничего не случилось, а вскоре и вовсе канет в прошлое. Если не считать нескольких неизбежных официальных встреч, я с ней больше не увижусь. «И не будем больше к этому возвращаться», вспомнились слова, сказанные Тиму и, как он сейчас понимал, очень правильно сказанные. Тим умеет молчать, умеет хранить секреты. А вот если рассказать Нэн, то она никогда не успокоится и его принудит вечно сожалеть и каяться.
В общем, войдя в дом, он все еще не решил ни «за», ни «против». Нэн встретила его внизу, у дверей.
